Волнорез

So lost in time, with all hopes in mind

And stones chained to the feet

Broke both my wings, or cut them for your need

      Мысль о том, что снова придётся торчать где-то посреди океана, а теперь ещё и с риском остаться дрейфовать без топлива, не прельщала, но после случившегося отряд был готов на любые безумства. Тем более, когда кроме безумств больше не осталось средств выбраться из затопленного города. Зубы стучали от промозглого ветра, но Дмитрий только плотнее прижимал ворот куртки к шее. Ветер, может, и скребущий самые кости, но главное — попутный.       Костёр почти не согревал, потому что его вечно приходилось прикрывать и не позволять разгораться слишком сильно, зато у них была еда, даже вкусная в сравнении с пресными консервами. Дмитрий старался не придавать этому значения, чтобы случайно не привыкнуть к сытости и выпарившейся из рыбы винной ноте. Спустя почти неделю отряд встал на прежнюю колею, но больше из предвкушения возвращения домой, чем по какому-то действительно радостному поводу, даже если по пути они снова напорются на неприятности и так и не коснуться суши. Просто ни у кого уже не было сил готовиться к подстерегающим опасностям. Просто на один голос во время ужина стало меньше.       На два, можно сказать. Больше у Яна не получалось вклиниться в беседу так, чтобы не привлекать сконфуженно-подозрительные взгляды. Никто не требовал объяснений, но теперь Ян стал таким же, как и бессмертные, когда только попали в отряд и ещё не успели доказать свою преданность: все оценивали способности, но боялись попасть под горячую руку. Его подпустили к черте, позволили переступить, а затем вдруг передумали. Ян неминуемо возвращался на место, где не было ни таблички, ни других опознавательных знаков. Неизвестный, застрявший только в одном человеке. В такие моменты Дмитрию казалось, что ему следовало полечиться, раз этого призрака видел только он и зачем-то продолжал подходить к безымянному стулу.       Ян ожидаемо не прощался с Кирой, как и любой, кто не был с ней знаком достаточно долго, но только Дмитрий видел в этом тёмную подоплёку, граничащую с чем-то нездоровым, что Ян тщательно запаковывал внутри. Что удерживал также, как жетон Павла в руке.       Несколько дней назад они обыскивали заброшенные квартиры в поисках чего-то похожего на кайт или хотя бы материалов для него. Дмитрий больше не держал Яна при себе, не приказывал оставаться на виду, и сам не мог объяснить, почему. От стыда. Оттого, что Ян всё равно крутился где-то рядом добровольно, но с таким видом, будто выбирал момент, когда Дмитрий перестанет ожидать нож в спину. Немного ссутулится, дёрнет бровями, чтобы сбить въевшуюся в переносицу складку, — мимолётно, но Ян заметит и нападёт. Поэтому Дмитрий не позволял себе расслабиться. Вслушивался в каждый кошачий шаг, но когда напряжение стало привычным, всё-таки задумался и даже не заметил, как всё случилось.       Ян подкрался сзади и рванул ворот куртки. Цепочка резанула горло, как удавка, лязгнула у самого уха, и сразу момент, когда Дмитрий уже принял смерть, прекратился. Ян стоял за ним с жетонами в руке, но смотрел прямо. Не вчитывался в буквы, не впадал в лихорадку, хотя грудь поднималась высоко и быстро. Знал. Он держал так крепко, что через расстояние, через кожу и кости, через всего Яна генерал чувствовал, как металл начинал гнуться в пальцах.       Дмитрий перевёл взгляд на солдат и Грега, поднимающихся по местами разрушенной лестнице. Те были заняты перекрытием дыры между ступеней какими-то балками, аккуратно двигаясь ощупью. Теперь даже днём свет еле пробивался на землю, и Ян совсем сливался с темнотой.       — Верни, — сказал Дмитрий тихо, но требовательно.       — Что ты чувствуешь, когда думаешь о нём? Когда видишь его жетон, — голос Яна отозвался потусторонним присутствием. — А когда видишь меня?       Дмитрий сжал протянутую руку в кулак и опустил. Снова поднял голову к удаляющимся разговорам.       — Сейчас не время.       — У тебя никогда нет времени.       Грег свесил голову над сохранившимся участком перил, и сверху на лестничный пролёт посыпалась штукатурка.       — Генерал, вы что-то нашли?       — Нет, — крикнул Дмитрий, не отводя глаз от Яна, что выглядел так, точно сейчас зарычит и перекусит пополам. И жетоны, и самого Дмитрия. — Поднимаемся.       Ян убрал цепочки в карман и по резкому генеральскому кивку в сторону прошёл дальше. Рука тянулась залезть в складки пальто, так же подло подобраться со спины, присвоить обратно своё же. Или чужое. Или вовсе ничейное. И Дмитрий уже сомневался, что в действительности ему стоило чувствовать по отношению ко всему этому.       Благо хоть поиски оказались плодотворными, и вскоре отряд смог выйти в море. Немного отойдя от трагедии, стали обсуждать пережитые воспоминания, но так и не пришли к единому выводу: все ли видели одно и то же, исказила ли события демоническая сила, играло ли какую-то роль личное восприятие. Дмитрий только всматривался в эмоции ребят, чтобы понять, насколько глубокими они считали их отношения с Яном, если это безобразие считать отношениями, и итог успокаивал: либо тех обрывков воспоминаний оказалось недостаточно, либо всем было плевать. Генерал надеялся на удачное совмещение двух этих вариантов.       Но ему хватило всего увиденного, даже слишком много получилось. За глаза. Просто Дмитрий. Неужели это действительно стало таким ярким эпизодом для Яна? Настолько, что даже после всего случившегося, после абсолютного краха, он приполз. Притащился к Дмитрию. Или наоборот оно было так глубоко зарыто, мертво без права на восстановление, что всё равно тоже — приполз. Дмитрий смотрел в карие глаза, то пустые, то глубокие, как… та же пустота. Только она и была. И даже ни одного ответного взгляда, хотя бы такого, пустого и словно невидящего.       Тогда наконец Дмитрий понял, что всё время Ян всматривался не в него, а в выглядывающие из-под воротника кофты цепочки. Переплетение двух душащих змей. И когда те оказались в руках Яна, генерала он стал настойчиво игнорировать. Нет, генерала он не игнорировал, а вот Дмитрия — совершенно. Из дерзкого свободолюбивого мужчины, которого клинило до лопающихся сосудов, если дело касалось прошлого, превратился в мальчика принеси-подай и только кивал на команды. Дмитрий не мог требовать иного. Не должен был. Но от вида Яна щемило в груди. Будто прогулка по чёрным рекам его воспоминаний вернула старую тягу, а вместе с ней и старую борьбу. Старую стабильность. Смешное слово.       Дмитрий не должен был проявлять слабость, поддаваться чувствам, волноваться о том, что Яна отвергали, как облезлую дворнягу, даже когда та отдавала последнюю косточку. Ян был опасен — это предупреждение горело над ним красной лампочкой. Опасен для отряда, для Дмитрия — тем более, пусть он не привык себя жалеть. Каждый его взгляд на Яна, исключительно беспристрастный, вызывал желание снова пережить момент, когда он ещё называл Дмитрия «сэр» и кусал губы, чтобы не радоваться вниманию командира чересчур открыто. Ещё не задавал вопросов.       А когда видишь меня?       Всё то же, что раньше, только выкрученное до максимума и стёртое навсегда одновременно. Больше не останавливали профессиональная этика, правила компании, страх превысить полномочия, в конце концов, даже если на частной службе это заботило немногих. Заботило Дмитрия и его самоуважение. Боязнь испортить дружбу, которая, впрочем, и так разрушилась из-за него.       Слабость. Слабости нужно искоренять, но эта прилипла так крепко, что уже продавливала вмятину.       Вину. За то, что отряд сторонился именно того Яна, которого Дмитрий собрал самостоятельно. В которого вложил часть себя — свою худшую часть. Ту, что скрывал ото всех, но она теперь разгуливала отдельно. Все косились на неё, как на ожившую проказу, но не могли ни воспротивиться её существованию, ни принять.       После ужина члены отряда разбрелись по каютам, оставив уборку на Лэйн с Каином. Дмитрий зашёл к Анне, чтобы забрать бумаги Донован, которые они смогли вынести из разрушенной базы. Даже если генерал ничем по итогу не поможет, у него будет повод проследовать за отбившейся от толпы тенью.       Ян не обернулся, когда Дмитрий негромко хлопнул дверью и бросил папки на стол, будто знал все его сценарии наперёд. Вероятно, так оно и было.       Маленькая каюта без койки годилась разве что как кабинет, потому что только здесь остался нормальный источник света, но по какой-то причине Ян постоянно захаживал именно сюда. Никому не нужна была эта полупустая коробка, и только он по-хозяйски развалился на стуле. Длинные ноги закинул на стол, скрестил руки на груди, ограждаясь то ли от холода, то ли от вошедшего генерала.       — Не говори, что ты здесь спишь, — пробурчал Дмитрий, усаживаясь на свободный стул и сразу открывая потрёпанную папку.       — Не скажу.       Ян не повернул головы, так и сидел лицом к стене. Дмитрий должен был радоваться границам. Стенам. Чужому нежеланию выстраивать какие-то незримые мосты. Но почему-то не радовался. Думал о так и хранящихся где-то у Яна жетонах и уже даже не хотел забирать, а всё равно косился на карманы, через которые, может быть, пробьётся контур. Удивительный вид мазохизма.       — Кроватей должно было хватить на всех, — Дмитрий прочистил горло.       — Зачем ты пришёл?       Даже не «припёрся». Ещё в первую встречу Ян поддержал генерала: позволил обсуждать глупости, быть замкнутым и жестоким. До сих пор позволял, раз оставался. А теперь в голосе не слышалась привычная издёвка, по которой Дмитрий успел заскучать. Которая, может быть, поддела бы такие струны, что загудели бы громче и перебили все прочие. Прямой вопрос, а у Дмитрия не был припасён честный ответ. Он кивнул на стопку бумаг.       — Надо рассортировать. Нам с этим ещё разбираться, времени мало.       — Обязательно поручать это мне?       — Кого нашёл, тому и поручаю. Выполняй приказ.       Ян закатил глаза, но вытянул сцепленные скрепкой листы из-под низа стопки. Бумаги разлетелись по столу.       — Тебе не хочется узнать что-то об ордене?       Об отце. О том, что было важнее тебя. И оно правда было важнее. Где судьба целого мира, а где — Ян? Где долг, работа, статус, дружба, непогрешимое лицо перед самим собой, всё, что можно было обозначить правильным. А где — Ян? Который и сейчас сидел один в сырой комнатушке, и Дмитрий уже не верил, что мог бы вытянуть его отсюда ради футбола или ещё чего-нибудь простого и понятного.       Ян замер на мгновение, будто удивлённый внезапной разговорчивостью генерала, но после взгляд вновь побежал по строчкам.       — Нет.       — Придётся.       Дмитрий упёр локти в колени, вчитываясь в текст. Положение лицом от стола было неудобным, фигура загораживала свет, и в его жёстких, арктических линиях Ян становился совсем недосягаемым.       Почему-то Дмитрий надеялся, что он заговорит первым. Так всегда получалось. Ян первый говорил, касался, первый заставил когда-то терять пульс. Первый спасал Дмитрия от тишины и глухого существования, почти роботизированного, и проклинал этим же.       Нужно было заняться бумагами. Дмитрий сделал свой выбор когда-то. Как теперь он мог вспоминать былое и думать, что, раз то крошечное тепло так отпечаталось в разуме Яна, раз именно это блюдо подала ему дымка, может быть, всего лишь может быть, оно ещё имело смысл. И поэтому Ян молчал — тоже крутил какие-то смыслы.       Как бы Дмитрий ни пытался вникнуть в текст и придумать систему, по которой они будут собирать информацию в единое целое, всё равно отвлекался на грозовую тучу рядом. Ян ничего не говорил, почти не дышал, но действовал, как повисшая над горлом пила, удерживаемая одной тоненькой леской.       — Что ты видел? — Дмитрий выждал паузу, посматривая на неизменившийся профиль. — В дымке. Отряду так ничего и не рассказал.       Зачем вообще добавил эту дурацкую фразу в конце? Видимо, ещё надеялся, что в тех воспоминаниях было куда меньше личного, чтобы ими можно было поделиться, но Яна никто ни о чём не спрашивал, и сам он расписывать видения не торопился, только соглашался с тем, что видели остальные.       Ян достал сигареты. Дмитрию хотелось сказать что-то про безопасность, про то, что не стоило зажигать огонь в одном помещении с бумагами, которые могли пролить свет на происходящее, а лучше — просто вырвать из его рук все эти сигареты, спички, сжечь наконец и заставить говорить быстро, кратко и по делу. Или не говорить вообще. Вынести приговор. Или дать надежду.       Они же могли говорить где-то на уровне, близком к нормальному. Не такому нормальному, как раньше, но лучше, чем впервые. Поверхностно, но глубже, чем во время боя или заданий. Они говорили так в квартире у Порши. А потом это коллективное помешательство — и всё сломалось. Если бы Ян не вспоминал, если бы не реагировал вот так, если бы оставался таким же язвительным и неустрашимым перед генералом, тогда он бы понял — ничего не значило. Да, Дмитрий был для него важен когда-то. На этом всё.       Но Ян затягивался медленно, всё ещё отвернувшись так, будто Дмитрия не существовало. Или существовал — оттого и болело.       — Тебе это нравится, да? — наконец заговорил Ян с таким раздражением, что Дмитрий нахмурился сильнее. — Издеваться надо мной.       Надежды на неличное рухнули, как карточный домик. Дмитрий застыл на секунду, а потом перелистнул страницу какого-то журнала, хотя не разобрал ни строчки.       — Я задал простой вопрос.       Ян снова медлил, снова дымил, так что Дмитрий прикрыл глаза на секунду, аккумулируя всё возможное терпение.       — Какая разница?       Кто над кем здесь ещё издевался.       — Если уж ты забрался мне в голову, я имею право знать, что именно ты там нашёл, — тон повысился до приказного, но остался настолько ровным, что все чужие кочки под ним расплющивались.       Ян повернул к Дмитрию голову и хмыкнул. Одним этим звуком на повторе можно было устраивать испытание железной генеральской выдержке.       Огранённый мёртвым светом лампы, в Яне больше не угадывались въевшиеся по новой юношеские черты. Черты времён, в которые Дмитрия не существовало рядом с ним, но теперь почему-то он чувствовал к ним свою причастность, а вместе с тем и желание стереть их поскорее, пожёстче, чтоб наверняка. Дмитрий стал видеть тот недозревший росток бунтарства, к которому так тянулась рука, чтобы вырвать с корнем. Маленький, глупый Ян пробивался через взрослого и серьёзного, так отчаянно тянулся за этим незначительным принятием, которое Дмитрий ему давал когда-то, что хотелось его придушить.       Потому что на эти глаза не получалось злиться, возводить баррикады и руководствоваться одними «так нужно», «так безопасно», «так правильно». Не мог «не подпускать близко». Оно уже было в нём. Всегда. Кучу лет, смолотых в один ком из вины и сдержанности, но Дмитрий не различал их потому что «профессиональная этика». Она самая.       — И что, ты уже опросил персонально весь остальной отряд? — Ян пронзил его ледяным взглядом. — Или в очереди я на почётном первом месте? И, что-то мне подсказывает, единственном.       Дмитрий должен был опровергнуть эти предположения, но не имел никакого морального права. Ян выпустил дым ему в лицо, застилая сизыми клубами смазывающиеся в неразбериху буквы совсем. Как бы генерал ни пытался снизить градус важности хотя бы для самого себя, Ян не позволял ему отвлечься, забирался прямо под кожу. Дмитрий захлопнул папку, но ещё держал в руках. Ещё держался.       — Перед остальными ты не трясёшься от страха. Перед ними ты чист на руку, ничего не стыдишься, так ведь? Для них ты старался, хотел, чтобы они обрели семью, — Ян неверяще тряхнул головой. — Ты даже не понимаешь, насколько смешно это звучит. Но они ничего не заподозрят, верно? Интересно, почему я не прихожу и не требую вывалить всё, что ты узнал? Не потому ли, что мне нечего скрывать? Потому что всё и так было ясно с самого начала?       — Не заставляй меня повторяться, — голос Дмитрия разрезал воздух напополам.       — Ничего я тебе не скажу, — Ян улыбнулся, чуть не перекусывая фильтр в зубах. — Что нашёл, всё моё.       Он нарочито по-деловому вернулся к пожелтевшим листам. Вероятно, чтение записей о делах ордена всё же было не худшим занятием.       Вновь повисла тишина. Неполноценная, перебитая бесконечным шумом снаружи, чьими-то шагами и голосами, но Дмитрий ничего не слышал. Для Яна слова про семью были не более, чем пафосными речами, брошенной в глаза пылью. Имел право так думать. И Дмитрий не мог так просто убедить Яна в том, что он учился на ошибках. На своей главной ошибке. Потому что где весь мир, а где…       — Ладно, давай равноценный обмен. Ответ на ответ.       Беспощадная коварная ухмылка стёрлась. Ян смотрел на Дмитрия так пристально и точно, будто его ответ действительно был важен. Зубы заскрипели.       — Спрашивай.       Ян затушил сигарету о поржавевший край стола. От сигареты одно название — уже фильтр палился и вонял горелым пластиком. Дмитрию показалось, непоколебимое выражение лица за прощальной струйкой дыма пошло рябью, как неисправная передача. Ян снова повернулся к нему, но больше ничего в нём не дёргалось и не сбоило. Эту маску Дмитрий ещё не видел.       — Для меня ты тоже где-то оставил такую милую штучку?       Дмитрий опустил глаза в пол. Как тогда на платформе — немыслимо, а потому не осознаётся сразу. Но правдиво. Самое искреннее из всего, что Ян говорил ему. В голове закрутилась Кира, крест. Милая штучка.       Дмитрий глянул на Яна исподлобья так, что сам внутри испугался этого взгляда. Испугался того, что Яна он так не пугал, не отвращал и не унижал, а только давал самый яркий, самый честный ответ.       Конечно, для него Дмитрий ничего не сделал. Потому что тогда ему не было для кого стараться и пытаться выкарабкаться из худшей своей личности. Тогда никто не смотрел, не ждал, не возлагал надежд, и Дмитрий мог быть трусом. Мог предать всё, что лелеял, и что потерял. Теперь это стало непозволительной роскошью. Тогда не на ком было учиться.       Он развернулся к Яну всем корпусом. Тот вальяжно скрестил лежащие на столе лодыжки так, будто они снова занимались какой-то хренью посреди разрушенного небоскрёба. Будто теперь Ян тоже выглядел обычным и нормальным, но на деле это его лицо было самым отвратительным. Самым чёрным из всех перегнивших лиц, самым чёрствым. Самым безжалостным по отношению к Дмитрию. Не прощающим не то что ошибки — даже правильные решения. И если по какой-то вселенской благодати или подлости они перестанут вгрызаться друг другу в глотки, Ян не простит. И если даже Дмитрий переступит через мелкую гадину, запрещающую быть меньше, чем скала, меньше, чем вся планета, он не сможет переступить через это. Через часть — половину. Свою.       — Это кажется тебе забавным? — Дмитрий говорил негромко, но жёстко. — Для тебя Кира была неважна, но для остальных она стала другом.       — Для остальных, — повторил Ян. — Забавно только то, как ты печёшься за свою репутацию перед отрядом. Поэтому и гонишь меня в шею, лишь бы никто не решил, что ты водился с таким отбросом. Скажешь, что это не так?       — Я пытаюсь исправить то, что могу. Ни больше, ни меньше.       — Но со мной ты не пытался. Ты даже шанса не дал. И я говорю не про тот день.       Эти слова должны были шпарить горечью, криком, злостью в конце концов, и что-то из этого даже слышалось, но опадало как-то обречённо. И всё это обваливающееся горькое-злое, под чем оставалась только еле трепыхающаяся жизнью боль, таранило все защиты. Ян и так вечно раскладывал генерала на запчасти, а сейчас, со знанием прямо из головы Дмитрия, но без малейшего понятия у самого Дмитрия — каким, он был неоспоримым. Абсолютным.       — И, знаешь, что? — продолжил Ян, не отводя глаз. — Когда Ноа напал на тебя, я почувствовал облегчение. Если не радость. Я подумал…       Он замолчал, поджав губы, и мотнул головой. Дмитрий целых несколько секунд стойко ждал, что Ян всё-таки продолжит, но пауза загустевала вокруг них со скоростью клятого поезда, в котором всё и перевернулось с ног на голову.       Генерал холодно потребовал:       — Договаривай.       — Подумал, что всё решится и мне некуда будет возвращаться, — выпалил Ян на одном дыхании.       Он привалился плечом к стене, будто со словами выпустил всё, что копил несколько лет. Стержень оплавился и вытек — больше не держал плечи.       Дмитрий не моргал, уставившись в его помрачневший профиль, не зная даже что и думать. Слова прошли мимо: генерал без проблем от них увернулся, потому что сразу понял — пришибёт насмерть. Он заговорил снова тяжёлым, стальным тоном:       — Но ты вернулся.       — Да потому что понял, что с ума схожу, — уже яростнее ответил Ян. — Всё это время был один, убивал отродий, не хотел к людям.       Дмитрий зацепился за это облюбованное Яном фривольное «не хотел», но не успел его обдумать, как тот продолжил:       — Я ненавидел тебя. И сейчас ненавижу. Но пришёл, потому что это невозможно — жить и думать о Павле, о тебе, обо всём этом. А потом твой укус, — он снова бросил какой-то странный взгляд, но не в Дмитрия — в стену, а в него уже вполне ясный, уничтожающий. — Ты так и не сказал.       — Нет, — быстро ответил Дмитрий, будто под хлыстом разорвался воздух. — Не оставил.       Ну вот, Ян уже выбивал из него признания.       — Обмен, — поторопил Дмитрий. — Говори.       — Злость, — Ян вскинул голову, уткнувшись в него взглядом, как сверлом. Только не вкручивал, а долбил сверху молотком со всей дури. — Вот что я видел. На меня. За то, что со мной не поместишься ни в какие рамки. За то, к чему я вообще не имею отношения. Но ты злился на меня, потому что плакало и уважение, и работа, и всё, без чего ты стал бы пустым местом. И ты ненавидел меня за то, что я всё испортил.       — Это ложь.       Ян резко выдохнул. Смеялся.       — Докажи.       Он не шевелил ни одним мускулом, неотрывно смотрел в глаза, чуть прищурившись. Выдвигал генералу ультиматум и не сомневался, что тот его не выполнит.       Дмитрий поднялся. К чёрту его предлоги, бумаги, пусть уже всё сгорит. Цирк, детский сад, бардак, показательная порка, что это вообще было? Но не успел сделать и шага в сторону двери, как сзади загремели стулья. Ян схватил за руку, Дмитрий отдёрнул её, не оборачиваясь, но потянуло сильнее, уже не выкрутишься. На секунду в мозгу загорелся тот же огонь, как от лопнувших цепочек на шее, животный страх, рефлекс — кобура, пистолет, но всё осталось на месте.       Ян толкнул Дмитрия к стене, но руку не отпустил.       — С тобой можно быть только до какой-то грани, да? Пока не приходится разбираться с проблемами. Пока ничего не усложняешь, — каждое его слово было пропитано ядом или дымом, от которого начинали слезиться глаза. — С Павлом было так легко, вот ты его и держишь при себе до последнего. Носишь его жетон. Вернулся, сука, за ним.       — Ты ничего не знаешь.       — Я был бы рад ничего не знать, — выпалил Ян, глубже впиваясь ногтями в рукав куртки. — До этого я ещё мог мириться, я мог оправдывать тебя. Дружба, она, наверное, что-то недостаточно важное. Но за ней ты вернулся.       Дмитрий рвано выдохнул. Все списки разметались, как неразборчивые документы по столу. Потому что Ян вытащил лист из-под самого низа, и Дмитрий не мог отрицать написанное на нём. Как, написанное. Накорябанное впопыхах и тайком.       Генерал судорожно складывал мысли в стопку, а Ян уже выглядел растерянно, словно не мог принять окончательное решение, податься вперёд или наконец оборвать всё, что ещё теплилось в сердце. Если отродья не сожрали огрубевшую мышцу. Иначе почему взгляд Яна всё время был таким холодным и непроницаемым, грудь вздымалась медленно, еле заметно. Особенно тогда, когда у Дмитрия сердце тарабанило так, что болело даже в ногах. Хотелось приложить ладонь под чужую ключицу, чтобы убедиться, что ещё что-то билось. Что перед Дмитрием стоял Ян, а не Охотник, который смаковал каждую микроэмоцию, каждый всплеск и каждое падение.       Молчание затягивалось, тягучее и плотное, что можно руками выгребать. Стоило повиноваться тому рефлексу, приставить пушку ко лбу Яна, а не думать о нежностях, о надеждах и всём, что больше не имело права на существование. Они сами его не имели давно, но чудом вырвали из чрева самого апокалипсиса.       Дмитрий заставлял себя смотреть Яну в глаза и не соскальзывать на нос, губы, цепляющиеся за ресницы и скобы кончики волос. Никуда, что могло бы спасти его от этого сводящего челюсти напряжения. Никуда, что добило бы его окончательно.       Это было своеобразным наказанием. Смотри, что ты сделал. Дмитрий это заслужил — видеть Яна перед собой, разбитого и таящего внутри невысказанную злобу. И даже если выскажет, этого будет недостаточно. Дмитрий должен приставить пушку к собственному виску, он уже это сделал однажды. Если бы не Кира… Дура. Одни дураки вокруг него, заботливые, неравнодушные. Близкие. Ненужные. Нужен был только Ян, но не этот и не старый, зацикленный в воспоминаниях, а какой-то совершенно новый, очистившийся от налёта прошлого и выпрямившийся от гнёта настоящего. Но Дмитрий не сможет этому поспособствовать. Он только давил и пачкал. Смотри, блядь.       И когда лицо Яна приблизилось настолько, что не стало видно ничего, Дмитрий не закрывал глаза. Чтобы убедиться, что Ян правда решился поцеловать его. Хватка длинных пальцев на руке чувствовалась даже через кожу и мех куртки. Возможно, Ян прошёл бы сквозь неё, приложи он хоть каплю больше усилий. Возможно, Дмитрий сдался бы, поцелуй его Ян жёстче, увереннее, бескомпромисснее. Так же, как порол словами, ещё недостаточными — уже излишними. Но корка на обветренных губах ощущалась, как если бы Ян решил измерить температуру и промазал по лбу. Ровно, ненастойчиво. Сухо. Кратко и по делу. Всё, как любил генерал.       Он стоял неподвижно, будто статуя, и только смотрел на опущенные ресницы. Ян сжал губы, не получив никакого ответа, и Дмитрий отвернулся. Заторможенно, будто с трудом крутил шарнирную голову. Позвонки почти трещали.       Снаружи послышался топот, сразу исчезающий в гуле ночи, грохот каких-то ящиков. Ян до последнего не опускал руку Дмитрия, может, всё ещё надеясь на то, что этот безмолвный промежуток, это мизерное расстояние что-то изменит. Нужно лишь дать немного времени Дмитрию, и тогда он повернётся обратно, признается во всех герметично закупоренных тайнах вслух. Но тот только ждал, пока Ян наконец отцепится и отступит.       — Зачем?       От одного этого слова во рту пересохло, но Дмитрий боялся сглатывать, облизывать губы и смотреть на Яна снова. Перед ним опять стоял взбешённый подросток, трясущийся от собственного отражения, со зрачками на всю радужку, жестокий и готовый драться с бесчувственным взрослым за то, что он так пренебрежительно отмахнулся от его подарка. Маленького картонного сердца. «Дмитрию».       Что-то похожее на смятение исчезло, и Ян ощетинился. Он нависал над генералом, как над Поршей, свалившей на него непрошенную ответственность и всё, что претило Яну с самого детства.       Забинтованная рука полезла в карман брюк: сначала Яна, потом Дмитрия. Металлические звенья звякнули о жетоны, свалились грузом, от которого подогнулись колени. Захотелось выбросить за борт и самому кинуться следом. Что означал этот жест: «забери и исчезни» или «отдаю и отпускаю»? По тому, как Ян ещё стоял рядом, складывалось впечатление, что Дмитрию нужно было что-то сделать. Исправить, что мог. Перестать учиться на этой несчастной ошибке и допустить её по-настоящему.       Ян вернулся на стул у стены, зажёг сигарету. Дмитрию уже не стоило здесь оставаться.       Он развернулся, тронул ручку двери, но замер, когда за спиной снова послышался голос, намеренно громкий, чтобы не вышло пропустить мимо ушей. Увернуться.       — Я не прощу тебя. Знай это от меня. Можешь делать вид, что тебе это не нужно, но всё равно опять придёшь, — Ян горько усмехнулся, и Дмитрий натурально почувствовал, что эта усмешка плеснула в него кислотой. — Как последняя шавка придёшь и будешь просить, чтобы тебя отпинали. Ты же не можешь нормально.       Что именно Дмитрий не мог нормально, не нужно было уточнять. Всё. Сам знал прекрасно, но когда оно так объявлялось вслух, открещиваться не получалось. Стоило просто надавить на ручку и недослушивать, недопивать отраву. Не позволить Яну убедиться в своей правоте. Но Дмитрий стоял и ждал последнее, что тот сказал почти неслышно:       — Как и я. Вот зачем.       Дверь протяжно скрипнула и закрылась снаружи.