Актив временного хранения: девяносто пять процентов

      Кейго проснулся дома, что само по себе уже звучало как подозрительно хорошая новость. Не во временной студии со стройкой за стеной, не в служебной коробке, где каждый соседний перфоратор звучал последние месяцы государственным гимном послевоенной Японии, а в их настоящей квартире. Он лежал на боку и смотрел на пустую половину кровати. Подушка была смята, одеяло отброшено, на простыне ещё держалось тепло. Раньше это подняло бы его на ноги: пустое место рядом означало срочный звонок, смерть, нападение или очередную катастрофу. Теперь Ангел могла просто уйти на кухню и не предупреждать. Опасным здесь оставался только слой пыли на коробках.       К этому тоже, как выяснилось, нужно привыкать. Нормальная жизнь не прикладывалась к нему инструкцией. Мир подозрительно бодро держался на ногах. Большинство сбежавших злодеев снова поймали. Людей, которым требовались жильё и экстренная помощь, становилось меньше. Герои уже не метались между пожарами, бунтами и спасательными операциями, а чаще разбирали завалы отчётов, сопровождали гражданских, помогали на стройках и занимались тем, что до войны никто не назвал бы геройской работой. Именно об этом он когда-то мечтал: о небе без сирен, работе без экстренных заседаний и погибших в сводках, утре, когда можно потянуться к любимой женщине раньше, чем к телефону. Мечта сбылась, а внутри обнаружилась пустота.       Кейго сел. Спина отозвалась привычной болью, шрамы потянули кожу. Когда-то боль означала, что тело всё ещё способно взлететь, если придётся. Теперь она напоминала только о том, что он жив, встаёт по утрам и не знает, что делать с жизнью, в которой больше не нужно каждый день спасать страну. Он больше не был героем, способным сорваться с места и исчезнуть в небе. Он был председателем, мужем, важным человеком с графиком и документами. Мужчиной, который слишком рано добился невозможного и теперь каждое утро сталкивался с вопросом, от которого раньше было удобно убегать в патруль. Что делать дальше?       Друзья были живы. Ангел почти каждую ночь засыпала рядом с ним. На работе всё чаще обсуждали бюджеты, восстановление районов и героев, снова пытавшихся работать сверх нормы. Жизнь стала хорошей, и вместе с этим наружу поднялось то, что он годами прятал за долгом. Он хотел понять, что такое семья, и желательно без того, чтобы по дороге окончательно сломать себе голову.       У Ангел семья получалась естественно. Она оставалась за океаном, но всё равно присутствовала в их жизни через звонки, посылки, советы, споры о фамилии и смех. После свадьбы они стали Фостер-Таками: мать Ангел была категорически против того, чтобы дочь променяла Фостер-Грейвз на фамилию какого-то японского бывшего героя, а отец, кажется, спокойно пережил исчезновение своей части фамилии. От собственной семьи Кейго за последнее время получил только сообщение от капитана полиции: его отца задержали и вернули за решётку. Вот и вся семейная хроника.       Кейго поднялся, нашёл на полу домашние штаны и провёл рукой по лицу. Мысль о ребёнке не пришла внезапно. Она давно ходила рядом, просто раньше он делал вид, что не замечает. Дети не должны быть случайностью или ошибкой, которую потом годами предъявляют за сам факт существования. Если они с Ангел однажды решатся, всё должно быть иначе. Её отказ он бы пережил. Ребёнок не был обязательным продолжением брака. Ангел имела право не хотеть, хотеть позже, передумать или испугаться. Но если разговор всё равно должен был случиться, почему не сегодня?       На кухне Ангел стояла посреди комнаты в его футболке, с растрёпанными волосами и видом человека, решающего судьбу национальной безопасности. На столе лежали карандаш, рулетка, листы с каракулями и открытая коробка с кружками, которую они вчера клятвенно пообещали разобрать утром. — Дай угадаю. Ты думаешь, как установить здесь зеркало, чтобы солнечный свет отражался и прожигал гостям сетчатку? — Зря подкидываешь мне идеи. — Всё ещё учусь понимать твоё мышление. — Осторожнее. Однажды скажешь что-то гениальное и станешь моим соучастником.       Он подошёл, поцеловал её в висок и забрал со стола турку. Новая квартира странно действовала на них обоих. Вместе с лишними комнатами вернулся воздух, которого в студии всё время не хватало. Ангел ожила ещё вчера, когда поняла, что сможет не просто обустроить квартиру, а методично терроризировать её идеями. Кейго поставил воду. Разговор всё равно крутился в голове, но начать он не решался. — Ты уже придумала, что делать с третьей комнатой? — Не очень. Гостевую делать глупо. Если Джинс вдруг останется у нас, он будет спать на полу у входной двери. — Американское гостеприимство во всей красе. — Кто тебе сказал, что американские хозяйки милые? Это такой же миф, как идеальная семья из рекламы хлопьев.       Ангел потянулась к листу, где были прямоугольники, стрелки, круги и один объект, подозрительно похожий на трон. — Гардеробная нам не нужна. Второй кабинет тоже. Домашний спортзал мы забросим через три дня. Мастерская опасна, потому что я начну бесконтрольно покупать инструменты. Можно поставить огромный шкаф и назвать это системой хранения... Или оборудовать комнату под мои фетиши. — Про мои фетиши ты спросить не хочешь? — Зачем? Какие я тебе назначу, такие и будут. Ты у нас мальчик приличный, неопытный. Тебе ещё рано иметь собственное мнение о сексе. — Она постучала карандашом по бумаге и сказала спокойно, будто обсуждала цвет штор: — Или можно сделать детскую в нейтральных цветах, а потом добавлять стереотипно розовое или голубое.       Кейго перестал размешивать кофе. Подготовленный разговор рассыпался до того, как успел начаться. — Я как раз хотел поговорить с тобой об этом. — О детской или о цветах? Если что, зелёный тоже неплохой. — О ребёнке.       Она не улыбнулась и не испугалась. Только взгляд стал хитрее, и ему почему-то стало легче. — Хорошо. Я тоже хотела об этом поговорить. Раз желание общее, начну с неприятного. — Звучит не слишком романтично. — Потому что это не романтика, а разговор двух взрослых. Мы не хомячка заводим. — Узнаю свою жену. — Твоей жене нужно, чтобы ты собрал медицинские данные о своих родителях. Крутись как хочешь.       Улыбка исчезла. Просьба была разумной, но родители в его голове не относились к будущему. Они лежали в отдельной комнате памяти, куда он заходил только по необходимости и никогда не задерживался. — Кейго, я не прошу тебя мириться с ними. Просто мы не знаем твою наследственность. Я хочу ребёнка от тебя, а не лотерейный билет.       Он опустил взгляд на кофе. Когда-то Ангел уже говорила, что перед планированием ребёнка затащит его по врачам. Тогда это звучало как одна из её угроз. Теперь угроза доросла до анализов и официальных запросов. — Моя мать вряд ли захочет говорить. Отец в тюрьме. Может, не стоит? И так понятно, что в моей семье не принято дружить с законом. — Справки нужны нам, а не тебе, — сказала Ангел. — Я и без них твои бациллы приму. Но здоровье подрастающего поколения в руках взрослых. Тьфу... Я начинаю философствовать как говорящие штаны.       Это оказалось важнее, чем он ожидал. Он столько лет строил себя вокруг обратного, что сама возможность разделить неприятное казалась почти невероятной. Кейго переплёл их пальцы и посмотрел в сторону третьей комнаты. Пока ничьей. — Нейтральные цвета, значит? Тогда думай над дизайном, пока я собираю документы.       Он поцеловал её в лоб. Ангел не отшутилась и не отстранилась. Только крепче сжала его пальцы, будто заранее знала, что дальше будет труднее, чем выбрать цвет стен.

***

      Первую часть документов Кейго получил без личных встреч и чиновничьего квеста на три этажа ада. Он готовился к отказам, печатям, осторожным разговорам и людям, которые делают вид, что не помнят фамилию Таками в старых заголовках. Вместо этого медицинский центр быстро подтвердил карту матери, запросил разрешение и прислал выписки через защищённый канал. Кейго сидел в кабинете комиссии и смотрел на уведомление. Открыть файлы оказалось сложнее, чем получить. Очень смешно, если не думать, что смеяться здесь вообще-то не над чем. Можно было сказать, что он не хотел читать без Ангел. Общее решение, общая ответственность. На деле он просто не хотел первым увидеть, что именно досталось ему от людей, которых он предпочёл бы считать случайной ошибкой биографии: диагнозы, слабые места организма, наследственные риски.       Он захлопнул ноутбук, так и не открыв ни одного файла. Прекрасный пример взрослого ответственного мужчины, если вычеркнуть взрослого и ответственного. Пусть это будет плохим сюрпризом для них двоих. После этого мысль о ребёнке стала тяжелее. Раньше она пугала своей нормальностью, теперь рядом с ней появился список обязанностей. Собрать справки. Проверить наследственность. Задать вопросы, на которые не хотелось знать ответы. Ребёнка ещё не было, а Кейго уже нашёл способ испугаться ответственности. Сначала он не хочет открыть медицинские файлы. Потом решит, что некоторые вещи не важны. Потом однажды сорвётся, потому что устал, дома шумно, ребёнок заплакал не вовремя. Услышит в собственном голосе отца, а Ангел увидит это первой. Соберёт вещи, заберёт ребёнка и оставит его в пустой квартире. Всё ведь так и будет,да? Это только вопрос времени.       Логичнее было сделать шаг назад, пойти к специалисту, составить план и признать, что желание семьи не отменяет бардака в голове. Любой разумный человек так бы и поступил. Но Кейго слишком долго жил рядом с Ангел, чтобы не заразиться её упрямством. Если впереди грязная работа, её нужно сделать. Оставался отец. Самая тухлая часть семейного архива, которую почему-то нельзя было просто сжечь вместе с сопроводительным письмом. Через тюремную администрацию можно было запросить часть медицинских сведений, но это заняло бы недели. Кейго мог ускорить процесс своим статусом, однако не хотел пользоваться властью там, где речь шла о нём самом. Личная встреча казалась глупой, ненужной и опасной только для нервов. И всё равно он подал запрос на посещение.       Вечером Ангел нашла подтверждение на столе, прочитала его без разрешения и подняла на него взгляд. — Ты собирался ехать один? — Я собирался сказать утром. Тем более , ты бы всё равно увязалась. — Конечно. Это касается нашей семьи.       После этой фразы спорить стало бессмысленно. Тюрьма встретила их металлическими дверями и запахом дезинфекции. Проверка документов, рамка, вещи в камеру хранения. Ангел держалась спокойно, хотя по дороге трижды уточнила, насколько сложно ударить заключённого через стекло. Им дали тридцать минут. Кейго подумал, что это много, а потом почти сразу решил, что человеческая психика, конечно, изобретательная дрянь. Тридцать минут казались щедростью только до тех пор, пока дверь не открылась. Дверь открылась, и вместе с ней в комнату вошло то самое мерзкое чувство, когда прошлое накатывает без предупреждения.       Отец сидел за стеклом: сутулый, мрачный, с тем же тяжёлым лицом, которое память так и не смогла стереть. Тело узнало его раньше, чем разум. В груди стало тесно, пальцы похолодели. На мгновение Кейго снова оказался маленьким, худым, с дрожащими крыльями, которые пытались закрыть собой то, что не могли защитить. Он остановился у порога. Ангел взяла его за манжет и потянула к месту рядом с собой, будто перед ними был не человек из кошмаров, а неприятный чиновник. Кейго сел и поднял трубку. — Здравствуй.       Отец смотрел без удивления и раскаяния. Только с той злой оценкой, от которой в детстве хотелось втянуть голову в плечи. — Значит, вспомнил, что у тебя отец есть. Большим человеком стал, а родного отца вытащить не подумал. Сидел наверху, крылья расправлял, пока я здесь гнил. Так ещё и причуду потерял.       Ангел медленно взяла вторую трубку. — Вас поймали второй раз. — Отец перевёл на неё взгляд. — У вас был шанс сбежать, спрятаться и хотя бы попробовать быть опасным. Но вас снова поймали. Значит, вы не злодей. Вы неудачник с завышенным самомнением. Не хотите опуститься с небес на землю, Крылатый псевдозлодей? — Кейго замер. Отец тоже. — Даже если бы Кейго сошёл с ума и вытащил вас, вы бы снова оказались здесь. Смысл спасать идиота, который не умеет даже прятаться?       На лице отца что-то дёрнулось. Да, Ангел палец в рот не клади — откусит по локоть. Вряд-ли у отца был достойный апонент, чтобы все эти годы практиковаться в налётах. А тут перед ним многократная чемпионка в конфликтах без причины. — Вот оно что. Сам говорить не можешь? Бабу привёл, чтобы тявкала? — Мы пришли за медицинскими документами. В отличии от тебя с мамой, мы переживаем за будущих детей. — Документами? Сынок решил размножаться? Тебя самого человеком сделали чужие люди. Дома ты только жрал и мешался под ногами.       Ангел подалась вперёд, но Кейго поймал её за запястье. Отец заметил это и усмехнулся. — Правильно, держи. А то выбрал себе ненормальную. Среди японок ничего не светило, вот и вцепился в иностранную уродину.       Что-то внутри Кейго оборвалось. Грязь в свою сторону он мог бы проглотить. Старые слова давно стали шумом. Но Ангел не была частью того дома. Она не стояла на грязном полу его детства, не просила у этого человека ничего и не обязана была платить за чужую ненависть. Кейго медленно положил трубку. — Кейго, — резко сказала Ангел.       Он поднял руку смотрящему. — Скажи слово и я разобьют стекло. Хочешь я ему челюсть поправлю? — Мы уходим. — Нет, я сейчас ему объясню... — Нет.       Он взял её за руку. Не потащил силой, просто удержал достаточно крепко, чтобы она поняла: это не просьба. Отец что-то говорил за стеклом, но без трубки его голос стал глухим шумом. Ангел всё же успела показать ему средний палец. Смотрящий сделал вид, что не заметил. На улице Кейго остановился только за воротами. Тюремный воздух остался позади, но внутри всё ещё было тесно. — Ты в порядке? — спросила Ангел.       Неправильный вопрос, но Ангел хотя бы не спросила, хочет ли он поговорить о чувствах прямо у ворот тюрьмы. — Нет. — Она подошла ближе, но не обняла. — Я ничего не сказал, — продолжил Кейго. — Я пришёл туда взрослым человеком. С удостоверением и доступом к архивам. А сел перед ним как ребёнок. Он открыл рот, и я снова оказался там. — Ты думал, победа должна выглядеть как речь? — Было бы неплохо. — Было бы красиво для дешёвого фильма. В жизни победа иногда выглядит так: ты видишь помойку и не лезешь в неё руками. Лучше идём в агентство Меткого стрелка, мне нужно пострелять. Тебе, наверное, тоже.       Кейго горько усмехнулся. Он закрыл глаза. Ангел взяла его лицо в ладони, не давая отвернуться. — Ты не обязан был устраивать дуэль с человеком, который всю жизнь умел только унижать тех, кто слабее. Ты защитил меня: не дал ему продолжить. А самое главное, что у нас есть справки на руках. Больше нам этот ублюдок не нужен.

***

      К врачу они пришли уже с полной папкой, будто собирались не планировать ребёнка, а оформлять международную сделку. Семья Ангел прислала свои справки быстрее, чем некоторые ведомства успели подтвердить получение запроса. Видимо, Фостер-Грейвз восприняли фразу «мы думаем о ребёнке» как сигнал к мобилизации. Через два дня у Ангел были выписки, результаты обследований, список операций и голосовое сообщение от матери, которое она слушала с лицом военного, получившего инструкцию по запуску ракеты. Всё было справедливо. Если они копались в семье Кейго, её семья тоже должна была лечь на стол в виде документов. Несправедливость начиналась дальше. У Кейго прошлое выглядело как сводка по аварийному зданию: зависимости, травмы, невылеченные состояния, психиатрические пометки, проблемы, которые годами никто не решал.       У Ангел всё было иначе. Её родители, судя по справкам, могли завтра покорять космос, а послезавтра идти на Эверест. Врач даже несколько раз вернулся к их данным, будто проверял, не пропустил ли подвох. Кейго сидел рядом с ней и старался не думать, что их будущий ребёнок уже сейчас получил две разные стартовые линии. Одна шла через нормальную семью и заботу, а другая тянулась из грязной квартиры, тюрьмы и генов, за которые хотелось извиниться заранее. Врач долго изучал справки, задавал вопросы, делал пометки. Потом снял очки и сложил руки на столе. — В целом прогноз хороший. Шансы на здорового ребёнка высокие. Я не вижу факторов, которые делали бы беременность или рождение опасными именно с точки зрения наследственности. Есть риски, за которыми стоит наблюдать. По линии господина Фостера-Таками прослеживается предрасположенность к зависимостям и депрессивным состояниям. Но это не гарантия.       Предрасположенность. Мягкое слово, которое всё равно умело кусаться. Слово звучало мягче, чем «угроза», но работало примерно так же. Маленькая строка в заключении. Крошечный процент. Возможность, которая однажды может проснуться в их ребёнке и сказать голосом его семьи. — То есть всё в порядке? — спросила Ангел. — С медицинской точки зрения, да. Если вы хотите снизить риски ещё сильнее, можно рассмотреть ЭКО с дополнительной диагностикой эмбрионов. В вашем случае это не необходимость, а вариант для большего контроля. Решать сейчас не нужно.       Они задали ещё несколько вопросов и вышли. До машины дошли молча. Очень зрелый, взрослый способ не сорваться в спор прямо в коридоре клиники. Кейго сел за руль и некоторое время смотрел на парковку. — Ты поник, — сказала Ангел. — Нет. — Кейго, говори. Не вынуждай меня искать нужную причуду, чтобы попасть тебе в голову. — Нам лучше согласиться на ЭКО. — Он выдохнул, хотя легче, разумеется, не стало. — Мы договорились подумать. — Я подумал. — За двадцать шагов от кабинета до машины? А меня спросить? — Маленький риск всё равно риск. Мы можем снизить его. Значит, должны. Я не хочу потом понимать, что мы заранее знали и ничего не сделали. Я не хочу, чтобы он расплачивался за Таками. — А я не хочу, чтобы ты снова решал за меня. — Кейго замолчал. Он не слышал этого около года. — Без моего согласия ничего не будет, — продолжила Ангел. — Ни беременности, ни ЭКО, ни твоего героического самопожертвования, где ты делаешь вид, что защищаешь всех, а сам просто не выдерживаешь неопределённость. Соберись, председатель. — Ты сама сказала, что не хочешь лотерейный билет. — Да. И сказала грубо. Я говорила о проверках, а прозвучало так, будто ребёнок обязан пройти контроль качества. Но нет, Кейго. Мы хотим нашего ребёнка. Не идеального агента комиссии и не результат, который можно принять только при хороших показателях. Если однажды у него появятся проблемы, мы будем их решать.       Она была права, но знание, зараза, не доходило туда, где сидел страх. Внутри жила простая мысль: если ребёнок будет идеальным, он сам станет безопаснее. Не сорвётся и не услышит в себе своего отца.       Кейго медленно отпустил руль. Он устал от желания закрыть все двери, через которые в их жизнь может войти боль. Устал от мысли, что отцовство нужно заслужить безупречностью, иначе начинать нельзя.

***

      Вечером Кейго лежал в кровати с планшетом и ощущением будто наконец нашёл легальный способ тревожиться с пользой для дела. Последние пару дней он официально работал, подписывал документы, отвечал на письма и проводил совещания. Неофициально составлял список всего, что должен узнать до появления ребёнка: беременность, роды, восстановление, детские болезни, сон, питание, безопасность дома, воспитание. Отдельным пунктом шли родительские ошибки, которые лучше заметить до того, как ребёнку понадобится психолог и тридцать лет, чтобы перестать вздрагивать от шагов в коридоре.       Девять месяцев казались одновременно вечностью и издевательски коротким сроком. Кейго не понимал, как обычные люди справлялись без штаба, расписания и резервного бюджета. Пока ребёнка ещё не было, он мог хотя бы подготовиться. Планка была низкой, однако хвалить себя за то, что он не станет катастрофой базового уровня, он не собирался. Дверь спальни открылась. Ангел вошла с ноутбуком под мышкой и остановилась у кровати. — У тебя там любовницы? Любовники? — Нет. — Тогда что? — Я читаю про всё, что может пригодиться. Беременность, развитие плода, уход, риски, списки покупок и то, что покупать нельзя, потому что маркетологи должны гореть.       Он сказал это с таким мрачным достоинством, будто уже победил половину маркетологов. Ангел села рядом. Да, в их доме не будет стильного подогревателя для влажных салфеток. — И что нового ты узнал?       Кейго сразу оживился. Он был готов выплеснуть на неё весь поток знаний, который узнал за последним дни. От базовых этапов развития из курса биологии то невероятных историй с форумов для мам. — Ты знала, что женское тело специально создаёт плаценту? Временный орган. Отдельную систему, чтобы поддерживать ребёнка, передавать ему кислород, питание, гормоны, а потом избавиться от неё, когда больше не нужно.       Он говорил с таким восторгом, будто нашёл магию в медицинском справочнике. Ангел даже стало немного страшно, что этот человек сидит у руля Японии. Вдруг потом скажется, что он не знает в чем разница между артерией и веной? — Странно слышать это от бывшего героя, который когда-то отращивал перья. — Это другое. Перья — причуда. А тут базовая функция организма. Создать внутри себя жизнь и временный орган для её поддержки. Совершенно другой уровень.       Ангел легла рядом и открыла ноутбук. Не зря она решила поработать здесь. Вдруг, всё таки, узнает что-то новое о своём теле? Ну или хотя бы будет уверена, что её благоверный не принимает всё прочитанное за чистую монету. — Ты как-то поздно начал интересоваться тем, что между ног твоей жены. Но лучше поздно, чем никогда.       Некоторое время в комнате слышались только стук клавиш и тихие движения пальца по экрану. Кейго действительно читал. Не пролистывал для успокоения, не искал быстрый список «как стать хорошим отцом за неделю», а пытался добраться до сути. Это было смешно и трогательно. В лучших семейных традициях, которые они ещё только пытались изобрести. Ему не нужно было знать всё. Всё важное у него уже было. Он умел слушать, заботиться без усталые вздохов мученика, останавливаться, когда ему говорили, что он снова решает всё один. Умел быть рядом так, будто присутствие тоже может быть действием. Умел признавать, что ему страшно. Жаль, что он сам этого не знал. Ангел сохранила файл и отложила ноутбук. — Кейго. Иди сюда. — Что случилось? — Ничего. Приказ жены.       Он заблокировал планшет и придвинулся ближе. Ангел забрала устройство, положила на тумбочку и устроилась так, чтобы его рука оказалась у неё под головой. — Я не дочитал. — Тогда проверим, что ты успел выучить. — Ты стареешь, Ви. Сегодня говоришь как клишированная учительница из ролевых, а через год будешь соблазнять меня шерстяным пледом, чаем для суставов и предложением лечь пораньше. — Пф! Знаешь что? — Она резко завелась и так же резко остыла. — Да, ты прав. И что? Это называется семейностью.       Кейго усмехнулся и обнял её. Он подумал, что эта её внезапная «вспышка» — самое очаровательное, что он видел за весь день, и в груди разлилось приятное тепло, которое было куда важнее любых прочитанных инструкций. — Ладно-ладно, сдаюсь, — Кейго тихо рассмеялся, притягивая её ещё ближе, так, что она почти коснулась его дыханием. — Твоя «семейность» заразительна.       Он коснулся губами её виска, а затем медленно скользнул поцелуем ниже, заставляя её на мгновение затаить дыхание. Его ладонь, теплая и уверенная, переместилась с её талии на спину, мягко прижимая к себе, словно он пытался стереть любые оставшиеся между ними сантиметры воздуха. В комнате стало ощутимо жарче, а тишина, нарушаемая лишь их общим дыханием, стала тягучей и предвкушающей.

***

      С Бест Джинсом они виделись реже, чем обещали после войны, потому что взрослые люди вообще часто врут друг другу словом «скоро». На словах всё должно было стать проще. Япония больше не разваливалась каждый день, графики стали человечнее, герои перестали жить в режиме постоянного пожара. На практике выходные не совпадали, совещания переносились на неудобные часы, а редкие свободные вечера кто-нибудь из них проводил лицом в подушку. Поэтому они довольствовались обедами, официально рабочими, фактически сплетнями. Кейго называл это рабочими встречами, пока Ангел однажды не услышала их разговор и не сообщила, что они с Джинсом не обсуждают дела, а сплетничают с видом государственных служащих. Он попытался возразить, но слово закрепилось. Госсплетники.       В этот раз они сидели в кафе недалеко от комиссии. Джинс рассказывал о новых стажёрах, Кейго пил кофе и решал, достаточно ли он взрослый мужчина, чтобы заказать второй десерт без объяснений перед а если творением слова «серьёзность». Телефон на столе завибрировал сообщением от Ангел. «Занят?» Кейго сразу взял его. «С Джинсом в кафе. Если хочешь, спускайся к нам». Ответ пришёл почти сразу. «Я пришла просто кое-что тебе показать». Следом прилетело фото, после которого государственная важность обеда мгновенно вышла за дверь.       Сначала он увидел запотевшее зеркало. Потом её отражение: часть лица, поднятый уголок губ, мокрые волосы, капли воды на коже и размытые очертания обнажённой груди. Мозг отметил это быстрее, чем успел вспомнить, что тело сидит в общественном месте напротив Бест Джинса. Потом взгляд опустился ниже. И споткнулся о пластиковый тест в её руке. Две полоски.       Кафе продолжало шуметь, но все звуки отодвинулись за стекло. Остался только экран телефона, её ухмылка и две полоски, от которых внутри всё распахнулось так резко, что стало трудно дышать. Кейго прикрыл рот рукой. Не чтобы спрятать улыбку. Просто счастье внезапно оказалось слишком большим для лица. — Кейго? — голос Джинса изменился. — Тебе плохо?       Кейго поднял руку, прося подождать, и быстро напечатал: «Я сейчас приеду». Ангел сразу ответила: «Не нужно. Я от радости иду тратить твои деньги в торговом центре». Он невольно рассмеялся. «Тогда зачем провоцируешь меня через зеркало?». Телефон снова завибрировал: «Ты сам себе что-то придумал». Конечно. Она могла просто прислать фото теста, позвонить или прийти в кафе. Но Ангел Фостер-Таками не умела приносить важные новости без маленького перфоминца.       Кейго заблокировал телефон и положил его на стол экраном вниз. Ему понадобилось несколько вдохов, чтобы вернуться к кофе, тарелке и Джинсу, который ждал с терпением друга, привыкшего не вытаскивать новости силой. — Мы ждём ребёнка.       Бест Джинс замер всего на секунду. Потом его лицо смягчилось. — Поздравляю. Это прекрасная новость. Она прислала фото теста? — Кейго кивнул. — Покажешь? — Нет. Там личное. — Он бы показать это фото и Джинсу, и отправил бы в рабочий чат, попросил бы опубликовать во всех новостных порталах, но... Его жена вертихвостка.       Кейго всё-таки улыбнулся. Потом снова посмотрел на телефон, хотя он лежал экраном вниз. Ребёнок. Уже не гипотеза, папка со справками, третья комната с условным будущим. — Теперь ясно, почему ты последнее время был таким напряжённым, — сказал Джинс.       Кейго фыркнул, но улыбка быстро исчезла. Он мог бы сказать, что просто волнуется. Это было бы правдой, но не всей. — Я боюсь, что стану как отец. — Джинс не перебил. — Сначала всё будет нормально, — продолжил Кейго. — Я буду стараться, читать, ходить на курсы. Потом устану. Или испугаюсь. Или ребёнок начнёт плакать, болеть, злиться, требовать слишком много. И где-то там я сорвусь. Скажу то, что нельзя говорить ребёнку. Ангел увидит, заберёт его и уйдёт. И будет права. — Он замолчал подпирая слова. — Я очень сильно хочу не быть как он. — Твой отец радовался тебе так же, как ты сейчас радуешься этому тесту?       Кейго замер. Вопрос был слишком простым. Он попытался представить отца молодым. Представить, как тот смотрит на новость о ребёнке, улыбается, не может сразу заговорить, хочет сорваться с места и приехать. Представить хоть что-то похожее на то, что сам чувствовал сейчас. Ничего. Всё, что Кейго знал о своём появлении в чужой жизни, никогда не звучало как радость. Ошибка. Обуза. Лишний рот. Последствие бедности, злости и двух людей, которые не умели любить даже себя. — Нет. — Тогда сходство уже закончилось. Одной радости недостаточно, чтобы стать хорошим отцом. Но её достаточно, чтобы понять, с чего ты начинаешь. — А если я ошибусь? — Ошибёшься, — Джинс отпил чай, будто собирался поделиться чем-то не менее интимным. — В это трудно поверить, но мои родители тоже были неидеальны. Однажды на рождественское выступление в детском саду они приготовили мне костюм ёлки. Самой некрасивой ёлки в префектуре. А я, вообще-то, хотел быть зайчиком.       Это было глупо. Почти неприлично глупо после всего, о чём Кейго думал последние несколько месяцев. Страх, до этого огромный и бесформенный, вдруг получил границы. Да, он ошибётся. Купит не то мороженое, перепутает цвет тетради, выберет не ту игрушку, рано начнёт переживать, поздно поймёт, что ребёнку нужно не решение, а чтобы его выслушали. И однажды ему это припомнят. Не как доказательство, что он такой же, как отец. Просто как семейную историю, которую можно будет пересказать с возмущением за столом, пока кто-то смеётся, а кто-то клянётся, что всё было не так страшно. Если родители Джинса и сам Джинс пережили катастрофу с самой некрасивой ёлкой в префектуре, значит, у Кейго тоже оставался шанс.

***

      Беременность протекала спокойно. Даже подозрительно спокойно. Врач говорил, что всё идёт по учебнику. Анализы были хорошими, показатели держались в норме, угроз не возникало, Ангел выглядела бодрее, чем некоторые герои после отпуска. Кейго слушал, кивал, записывал и всё равно выходил из кабинета с видом инженера, которому выдали отчёт без явных ошибок, но он хорошо знает: ошибки бывают скрытыми. Ангел первое время относилась к этому терпеливо. Потом терпение закончилось. Особенно в день, когда Кейго забрал у неё пакет с продуктами, хотя там лежали хлеб, яблоки и рисовые крекеры. Потом попытался убедить её, что машина до агентства безопаснее двадцатиминутной прогулки. Потом сообщил, что коробку с документами из прихожей перенесёт сам. Коробка была легче её сумки. — Кейго. Это конец первого триместра, а не девятый месяц беременности. Угомонись уже. — Я просто осторожен.       Ангел положила ладонь на живот, который ещё почти не выдавал беременность. — С меня не нужно сдувать пылинки. Если врач скажет лежать, я лягу. Если скажет не поднимать тяжёлое, не буду. Но пока мне можно жить, ходить, работать и носить пакет с яблоками без твоего согласование. Знаешь что я сделаю тебе на зло? Растяну ремонт.       После этого он попытался сбавить обороты. Не всегда успешно, но хотя бы начал задавать вопросы до того, как отбирал у неё бытовые предметы под предлогом безопасности.       Первый тревожный сигнал случился утром. Кейго вошёл на кухню и застал Ангел за столом. Перед ней стояла чашка чая, рядом лежала миска со льдом. Она окунала кубик в горячий чай, ждала несколько секунд, потом облизывала и грызла. — Ты макаешь лёд в чай. Потом облизываешь. — Я присутствовала при процессе. Что-то не так? — Зачем? — Захотелось. Просто лёд невкусный, а чай даёт ему хоть что-то.       Вечером она вернулась домой и обнаружила Кейго на кухне. Перед ним стояли ягоды, формочки для льда и бутылка тоника. — Ты знаешь, что ягодный салат обычно не готовят так? Или это испанский холодный суп? — Это не салат и не суп. Я сделаю тебе вкусный лёд. Тоник даст вкус, ягоды — текстуру. Можно попробовать ещё сок, но нужно проверить, как он поведёт себя после заморозки.       Она несколько секунд смотрела на него, потом обняла со спины и запищала довольной сиреной. — Ты иногда такой заботливый, что это незаконно. — Я могу уменьшить заботу. — Не смей. Я же принцесса, хоть и без подполья.       Второй триместр пришёл без фанфар, но с новым пунктом в календаре. УЗИ. На первом скрининге Кейго присутствовал лично и вёл себя так, будто врач нуждался в его надзоре. Он стоял рядом, смотрел на экран с напряжением эксперта, который пытается расшифровать секретный спутник, и задавал вопросы так осторожно, что врач через какое-то время начал поглядывать на Ангел с немой просьбой о поддержке. Гормоны у Ангел, конечно, скакали. Она могла разозлиться на плохо закрывающийся контейнер, расплакаться из-за рекламы с собакой. Но на УЗИ рыдала не она. Рыдал Кейго. Тихо, почти незаметно, если не считать того, что Ангел видела всё.       На второй скрининг он не попал. В комиссии назначили встречу, которую нельзя было перенести без ущерба для нескольких программ восстановления. Кейго пытался отправить заместителя, подключиться дистанционно и извиниться заранее, но Ангел сказала, что он не будет присутствовать на её УЗИ как мрачная иконка в углу экрана. С утра он засыпал её сообщениями. «Мне правда жаль». «Скажи, если нужно что-то уточнить». «Я должен был быть рядом». «Я извинюсь перед тобой ещё раз лично». «И перед ребёнком». Ангел сидела в коридоре клиники и думала, что один пропущенный приём для него ощущается так, будто он выпал из жизни семьи лет на десять. Чтобы он не грустил весь день, она попросила разрешение записать часть УЗИ. Врач согласился. Когда Кейго приехал за ней, она уже ждала у входа.       Он вышел из машины и сразу посмотрел на неё так, будто пытался по лицу вычислить состояние плода, её здоровье и конец света. — Как всё прошло? — Нормально. — Что значит нормально? — Он побледнел. — Нормально значит нормально. — Она протянула ему конверт. — Открой.       Кейго взял его так, будто внутри лежал приговор. Потом прочитал заключение. Один раз, второй, слишком быстро вернулся к началу. Плод развивался правильно. Размеры соответствовали сроку. Сердцебиение и показатели были в норме. Никаких подозрительных отклонений. В самом низу стояло короткое слово. Мальчик. Кейго поднял взгляд. Ангел улыбнулась. — У нас сын. — Сын, — изумлённо повторил он. — Я записала видео. Уже скинула тебе. Но смотреть в наушниках и не на большом экране. — Почему? — Потому что для меня это как смотреть порно в кинотеатре.       Кейго несколько секунд переваривал фразу. Потом уголок губ пополз вверх. — У тебя при беременности начали вырабатываться гормоны стыда? Ты бы первая предложила посмотреть порно в кинотеатре. Уверен, ты бы его и сняла.       Он убрал заключение обратно в конверт с такой аккуратностью, будто держал что-то живое. Потом всё-таки обнял её. Чрезмерно осторожно, но Ангел решила не портить момент лекцией о том, что её не нужно держать как стеклянную вазу.

***

      Ближе к концу беременности выяснилось, что в Японии не любили заранее класть женщин в больницу без серьёзных показаний. Врач объяснял спокойно: показатели хорошие, беременность доношенная, угроз нет, дома Ангел будет комфортнее, а в роддом можно приехать, когда начнутся схватки. Всё звучало разумно, пока Кейго не посмотрел на него так, будто тот предложил оставить беременную женщину на обочине трассы. Через несколько звонков, официальный запрос и неприлично вежливое давление её всё же приняли заранее. Ангел не спорила. К девятому месяцу даже её упрямство признавало, что ожидание дома превращает Кейго в обеспокоенного папашу, который слышит начало родов в каждом её вздохе. В палату он привёз её лично. И отдавал врачам так неохотно, будто привёз не в больницу, а в руки сомнительной преступной организации. — Позвони, как только что-то начнётся. — Кейго. — Или если ничего не начнётся, но тебе что-то понадобится. — Кейго. — Или если станет скучно. — Я позову медсестру, и она тебя выведет. Начинаешь бесить. Едь домой спать. — Господин Таками, ей нужно отдохнуть. — Медсестра рядом улыбнулась. — Я не мешаю. — Так, кругом и шагом марш из моей палаты. Я тебе позвоню, если будет нужно.       Медсёстры улюлюкали так дружно, что Ангел захотела провалиться под кровать. Одна из них сказала, что ей очень повезло с мужем. Трудно было не согласиться, хотя за эти девять месяцев ей порой сводило скулы от того, каким приторно заботливым он становился. Наверное, примерно так он видел её в начале отношений, когда она безостановочно говорила, как сильно его любит. Карма вернулась. С процентами. — Я буду рядом, — сказал Кейго уже у двери. — Ты будешь дома. Спать.       Она послала ему воздушный поцелуй, и медсёстры наконец вытолкали его из палаты. Ангел продержалась бодро до вечера. Потом бодрость закончилась. Дальше время пошло рывками. Схватки, боль, дыхание, чужие руки, добрые раздражающие голоса. В какой-то момент реальность сузилась до тела, которое делало работу, к которой она готовилась месяцами, и всё равно подготовка не отменяла желания кому-нибудь откусить лицо. Кейго она не позвонила. Сначала было рано. Потом стало больно. Потом стало не до телефона. Потом её уже везли туда, где звонок мужу выглядел бы странным использованием последних свободных секунд. А потом всё перестало быть вопросом выбора. Ангел проснулась от голоса за дверью. — Господин Таками, тише. Она отдыхает.       Следом дверь грохнула так, будто тишина проиграла ещё в коридоре. Кейго ввалился в палату с видом родственника, которому сообщили, что она лежала в коме, а потом внезапно открыла глаза. Волосы растрёпаны, рубашка застёгнута неровно, на лице ужас, облегчение и вина. — Как ты? — Пережить войну было проще, — хрипло сказала Ангел. — Но я снова выжила. Можешь добавить в послужной список. — Почему ты мне не позвонила? — В какой момент? Когда считала схватки? Когда хотела умереть? Или когда меня забирали акушеры? Уточни пожалуйста. — Вопрос был глупый. — Умница.       Он осторожно сел на край кровати и накрыл её пальцы своими. — Малыш? — Всё хорошо. Вес хороший, дышит сам, врачи довольны. Но у него есть кое-какой прикол. Ты оценишь. — Медицинский? — Скорее семейный. Можешь попроситься к медсёстрам и посмотреть сам. Я сейчас не считаю ноги частью тела.       Она ждала, что он сорвётся туда немедленно. После всех месяцев тревоги это было бы нормально. Он имел право увидеть ребёнка, убедиться, что тот в порядке. Но Кейго остался. — Потом. Я успею на него насмотреться. — Он поцеловал её пальцы. — Сейчас важнее ты. Принцесса что-то хочет?       Ангел закрыла глаза. Гормоны, усталость и боль сделали своё дело быстрее, чем она успела подготовиться. В горле стало тесно. Кейго ничего не комментировал. Просто сидел рядом, держал её за руку и выглядел так, будто наконец нашёл место, где должен быть. Здесь. Рядом с ней.

***

      Домой Ангел выписали через полтора дня. Формально всё было хорошо. Но она двигалась медленно, садилась осторожно и каждый раз заключала с телом временное перемирие. Кейго смотрел так, будто готов завернуть её в одеяло и не позволять ногам касаться пола. Сил спорить почти не было. Дома он отвёл её в спальню, помог переодеться и уложил с такой осторожностью, будто она всё-таки стала фарфоровой. — Если скажешь, что ты не хрустальная, я обижусь. — Я слишком устала, чтобы отбирать у тебя любимую иллюзию. Хорошо, я дорогой китайский фарфор. — Спасибо.       Сына он положил рядом с ней только после того, как убедился, что Ангел устроилась удобно. Потом лёг сам. Детская была готова. Кровать собрана, комод заполнен, ночник проверен, запас подгузников выглядел так, будто они готовились к тройне. Но сейчас оставлять кого-то из них отдельно казалось Кейго бессмысленным. Комната подождёт. Режим подождёт. Мир тоже подождёт, если у него есть хоть капля уважения. Ребёнок лежал между ними, укутанный в тонкую пелёнку, крошечный, красноватый, с серьёзным лицом. Кейго смотрел на него так, будто боялся моргнуть. Ангел повернула голову. — Ну что? — Что? — Понял, какой у него прикол?       Кейго нахмурился и посмотрел внимательнее: маленький нос, мягкие щёки, тонкие губы, закрытые глаза, пальцы, которые то сжимались, то расслаблялись. Самый прелестный мальчик на свете, если подходить к вопросу объективно. — Нет. — Невнимательный отец. — Я не вижу «прикола». Он идеален. — Тогда переодень его и уложи. Может, заметишь.       Кейго поднял сына с осторожностью будто ему доверили самый сложный механизм в мире. В детской он сменил подгузник медленно, но без происшествий. Первый раз приклеил липучку криво, первый раз испугался холодной салфетки, в первый раз понял, что держит дыхание, и заставил себя выдохнуть. С костюмчиком оказалось сложнее. Крошечная одежда была милой ровно до момента, когда в неё нужно было просунуть крошечные руки и ноги. Кейго работал с концентрацией хирурга. Поддерживал голову, проверял складки, боялся потянуть сильнее, чем нужно. И вдруг нащупал что-то на спине сына. Он замер. Сначала подумал, что это складка кожи. Потом шов на одежде. Но ребёнок был ещё не одет полностью, и пальцы слишком хорошо знали эту форму. Кейго осторожно повернул сына на бок.       На лопатках были два небольших углубления. Едва заметные, мягкие, пока ещё только следы на коже. Но он знал. Именно из таких углублений потом прорастало основание крыльев. Сначала маленьких, беспомощных, слишком тяжёлых для детского тела.       Его причуда исчезла. Её стёр Все За Одного. Но на спине его сына были следы, и Кейго слишком хорошо понимал, откуда могла взяться эта невозможность. Версия вспыхнула сразу, цельная и пугающе логичная. Ангел со своим Коллекционером. Обручальное кольцо и украшения, в которых годами хранился след его причуды. Беременность, во время которой чужая сила могла оказаться ближе к ребёнку, чем они оба понимали. Неужели она передала ему то, что осталось от Крыльев ярости? Тайком? Случайно? Потеряла контроль? Сын тихо пискнул. Кейго вернулся в реальность. — Прости, — прошептал он.       Сначала ребёнок. Потом вопросы. Он одел его, уложил в кроватку и вернулся в спальню почти бесшумно. Ангел лежала на спине, но глаза были открыты. — Увидел. — Это ты сделала? — Нет. — Ви, не ври. Как тогда? — Нет, Кейго. Я сама удивилась.       Ангел попыталась устроиться удобнее. Кейго тут же подложил ей подушку, хотя взгляд всё ещё был отсутствующим. — Я думала о кольцах и украшениях, — сказала она. — Думала, что могла случайно вытянуть что-то во время беременности. Но это не Коллекционер. Я чувствую, когда беру чужое. Даже слабый след. Здесь не было переноса. Ничего не ушло из украшений, ничего не изменилось во мне.       Кейго молчал. Верил ли он ей? Да. Сразу. Ангел могла быть грубой, упрямой, опасной, невыносимой, но она бы не сделала такое за его спиной. Не с ребёнком. — Значит, само. Забавная у меня причуда. — Ты в порядке?       Он не ответил сразу. Лёг рядом и осторожно обнял её. Крылья всё равно передались. Просто как часть тела. Первые Крылья ярости, которые не должны будут служить грязным делам. Эта мысль ударила так тихо, что Кейго не сразу понял, почему стало трудно дышать. Его собственные крылья слишком рано стали чужими руками. Ими двигали приказы, страх, долг, ожидания, чужая выгода. У сына будет иначе.       Не идеально. Кейго уже не верил в идеальность. Он ошибётся. Ангел ошибётся. Они оба устанут, испугаются, где-то не поймут. Но их сын никогда не станет ошибкой. Никогда не будет обязан заслуживать любовь тем, как хорошо умеет спасать взрослых от последствий их решений. — Я постараюсь, — сказал Кейго тихо. — Мы постараемся.