калифорния

— А у Рене свидание, — говорит Нил, на что Рене с размаху захлопывает дверь сушилки, и та с щелчком закрывается. На его лице — типичное выражение младшего брата-гремлина. — Спасибо, Нил, — отвечает Рене. — Французик? — спрашивает Эндрю. — Oui, — невозмутимо отзывается она. — Хочешь к нам зайти, мы могли бы вместе его пообсуждать? — спрашивает Нил у Эндрю. — Нет. Но я зайду и помогу ей связать тебя и запереть в шкафу до того, как он придёт. Нил смотрит на него так, будто Эндрю только что сделал ему лучший комплимент в жизни, сообщил самую прекрасную новость, вручил чек на огромную сумму. — Мимо, — говорит Эндрю, указывая рукой на выражение лица Нила. — Расскажи ему, куда вы идёте, — настаивает Нил. — В «Де Янг», — говорит Рене, называя один из музеев изобразительного искусства в городе. Она подходит к следующей сушилке. Нил толкает за ней тележку, доверху набитую бельём. — Француз и разбирается в искусстве, — сухо произносит Эндрю. — Какая находка. — А куда ты водишь на свидания? — спрашивает Нил. — В переулки, — с каменным лицом отвечает Эндрю. Это невольно заставляет Нила рассмеяться, но он тут же морщится — признать, что Эндрю смешной, в их маленькой игре поддёвок означает проигрыш. Эндрю сомневается в том, что хоть кто-то прежде считал его смешным, но Нил, кажется, буквально расцветает от угроз смерти и оскорблений. — Иди отсюда, — говорит ему Эндрю, доставая из бумажника пару двадцаток. — Купи нам бабл-ти. — Двойной сахар, дополнительный сироп? — спрашивает Нил, забирая банкноты из пальцев Эндрю. Эндрю поднимает вверх средний палец. — Не волнуйся, — говорит Нил. — Я знаю, как ты любишь. Он, пятясь, проходит примерно до половины ряда сушилок, затем разворачивается и решительно направляется к двери, крутя на пальце связку ключей. На нем та самая куртка, которую купил Эндрю. Он не отрывает взгляда от Эндрю, пока не поворачивается спиной, и даже тогда оглядывается через плечо; его челюсть — острая, прямая линия. Эндрю опускает глаза, когда становится безопасно, скользит взглядом по выцветшей джинсе вниз, наслаждаясь роскошью смотреть ему вслед. Когда Эндрю снова поворачивается обратно, лицо Рене невозмутимое. Безмятежное. Даже слишком. Эндрю не нарушает это равновесие и занимает место Нила, толкая тележку с бельём, пока Рене переходит к следующей сушилке. Прачечная стала ещё одной частью его рутины, воскресным ритуалом, таким же, как и киновечера по вторникам, спарринги по понедельникам и утренние тягания штанги по средам с Мэттом, который даже как-то раз предложил Эндрю сыграть Робина в паре с его Бэтменом на детском дне рождения. Эндрю отказался. По четвергам Эндрю даёт себе поблажку, посвящая время Нилу. Не каждую неделю; нельзя давать Нилу думать, что его можно терпеть. Но пару раз он заезжал около полудня, сажал Нила в машину и увозил в город. Оказывается, они могут часами ничего не говорить — могут, но чаще они часами подкалывают друг друга. Сексуальное напряжение такое густое, что Эндрю мог бы разрезать его одним из ножей Рене; иногда он сбривает тонкий ломтик, берёт его с собой в постель, позволяет ему таять на языке. Во рту привкус пота и кожи, и Эндрю облизывает пересохшие губы. — Он тебе нравится, — говорит Эндрю. — Нил? — её нимб блестит. Как и её клыки. Эндрю смотрит на неё спокойно и безразлично. — Месье Бонжур, — поправляет Эндрю. — Его зовут Жан, и да, он мне нравится. — Какой он? — Чуткий, — говорит она. — Брутальный. Смешной, даже когда не старается. — Смешной в смысле «ха-ха» или в смысле «о, нет, что за хрень он несёт»? — А в каком смысле смешной ты? — ласково спрашивает Рене. — В грубом, — отвечает ей Эндрю. — Вот ты? Какая святая? — Я не святая. Я просто женщина. — Женщина, которая хочет, чтобы Гастон её отодрал. На этот раз в её улыбке сквозит озорство. — Гастон хитрее всех. — Член Гастона толще всех, — невозмутимо заявляет Эндрю. На щеке Рене появляется ямочка, когда она поднимает руку, с надеждой скрещивая пальцы. Эту часть Эндрю понимает. Физический прилив желания. Очертания мужской челюсти, ширина плеч, резкий запах одеколона. Это имеет смысл. А вот музей искусств? Не совсем. Колёса тележки поскрипывают по выцветшему синему линолеуму, когда они переходят к четвёртой сушилке за сегодня: простыни и полотенца. Эндрю придумывает несколько фраз и отбрасывает их все, в конце концов останавливаясь на нейтральной: — Чего ты хочешь от этого? Рене не спрашивает, что он имеет в виду. Наверное, она понимает его вопрос лучше, чем он сам. — В моей жизни много любви, — говорит она, тщательно взвешивая каждое слово. — И дело не в том, что я думаю, что мне чего-то не хватает, просто… это другой вид близости. Другой вид доверия. — Доверия, — повторяет Эндрю. Даже он сам слышит, что произносит это слово так, будто вытаскивает занозу. — Думаю, это было бы прекрасно. Доверять вот так. И иметь рядом человека, который этого заслуживает. Эти слова настигают его так же верно, как удар под дых. Руки Эндрю крепче сжимают край тележки, костяшки белеют, кончики пальцев прижимаются к холодному металлу. То, что пронзает его насквозь, — не совсем боль, но что-то близкое к ней. Эндрю пачкает руки в крови, пытаясь вытащить это из себя, но его голос остается спокойным, когда он говорит: — Не знаю, не пробовал. Она закрывает сушилку номер четыре и не уличает его во лжи. Нил возвращается через пятнадцать минут, держа в руках бабл-ти в точности такой, как нравится Эндрю, и с маленьким букетиком кейк-попсов, которые кладёт поверх стаканчика Эндрю, прежде чем передать ему. — Что я пропустил? — спрашивает Нил. — Тишину и покой, — отвечает ему Эндрю. — «Красавицу и чудовище», — добавляет Рене. Нил переводит взгляд с Эндрю на Рене и обратно, ещё раз, — и умудряется вслепую поймать губами трубочку своего напитка. Он шумно отхлёбывает, задумавшись. — Меня клеил мим, — говорит он. Эндрю поднимает бровь. Он бы с удовольствием послушал, как, чёрт возьми, это произошло. — У него был перерыв, — объясняет Нил. Он выуживает из заднего кармана визитку и протягивает её Эндрю. Эндрю берет её. «Мим сильнее Материи. Джим.» Он переворачивает её, смотрит на обратную сторону — пусто. Эндрю суёт визитку в передний карман и держит там до самого конца, а потом, когда они выходят, щелчком отправляет в мусорку. — Уверен, что не хочешь присоединиться? — спрашивает Мэтт, показывая Эндрю очередную фотографию себя в костюме супергероя на детском дне рождения. — Уверен, — отвечает ему Эндрю. Он не смотрит на фото. Он смотрит в зеркало на отражение стройного блондина, поднимающего небольшие гантельки. Ну, точнее, он смотрит на отражение стройного блондина, который уже как минимум последние полчаса наблюдает за Эндрю с другой стороны зала. — А вот сюда, похоже, ты бы мог присоединиться, — говорит Мэтт, кивая на отражение мужчины. Эндрю отводит взгляд от зеркала. Ему осталось сделать ещё два подхода. Но после первого парень всё ещё смотрит на него. «А куда ты водишь на свидания?» спросил тогда Нил. Эндрю встречает взгляд парня в зеркале и ставит гантели на место. Парень делает то же самое; он находится между Эндрю и раздевалкой и выходит в проход на несколько шагов раньше Эндрю, оглядываясь через плечо — точно так же, как Нил тогда в прачечной, но глаза у него карие, а не голубые, а выбритый почти под ноль блонд золотится на фоне ореховой кожи. Парень замедляет шаг, когда они заходят в раздевалку — пустую, если не считать одного старика на скамейке, — поэтому Эндрю кладёт руку ему на поясницу, поверх покачивающихся бедер, и направляет его дальше, к душевым. Прежде чем поцеловаться, они отгораживаются ото всех двумя пластиковыми шторками душевой. Парень выше его примерно на голову, поэтому ему приходится наклоняться. Его губы мягкие и горячие, во рту привкус лимонно-лаймового электролита, который светился жёлтым в его бутылке для воды. Они мечутся по тесной душевой, кроссовки скрипят по кафельному полу. Эндрю врезается спиной в стену кабинки; он давит вперёд, прижимая парня к противоположной стене. Руки парня находят оголенные предплечья Эндрю и сжимают; Эндрю хватает его за запястья и впечатывает в розовую плитку. — У меня есть правила, — ровным тоном говорит Эндрю. — Ты работаешь в «Сумерках», да? — спрашивает парень, его голос лёгкий и мелодичный. — Ты Эндрю? — Сосредоточься, — говорит Эндрю, слегка сжимая руки. — Точно, — ухмыляется парень. Он снова тянется за поцелуем, его губы липкие, с привкусом мятно-ванильной гигиенической помады. Эндрю позволяет размазывать всё это по своим губам в течение минуты, прежде чем отстраниться. — Правило номер один, — говорит Эндрю. — Пока нет «нет», это «да». А как только «нет» — мы останавливаемся. Без вопросов. — Окей, — говорит парень. — Правило номер два. Ты не прикасаешься ко мне. Ни в коем случае. — О, почему нет? — Никто ко мне не прикасается. — Вот это да, — говорит парень. — Я имею в виду, мне говорили, что с тобой нелегко, но вот это да. Обычно всё проходит для Эндрю проще. Но обычно всё происходит ближе к полуночи, чем к полудню, и в деле задействовано гораздо больше алкоголя. Больше чёрного. Меньше пастельных тонов. Эндрю отпускает запястья парня и делает шаг назад. Тот встряхивает кистями, освобождаясь от призрачной хватки Эндрю. — Можно я на минутку побуду честным? — спрашивает парень, разжёвывая жвачку, которую Эндрю раньше не замечал. Где он её держал? Эндрю говорит: — Нет, — но парень всё равно продолжает: — Я так понимаю, ты не ходил к психотерапевту? Вообще-то Эндрю ходил к психотерапевту. Его заставили ещё в колонии. Он оставил эти руины позади, когда вышел на свободу. — Мы тут собрались, чтобы лезть в мои дела? — спрашивает Эндрю. — Я думал, я здесь, чтобы отсосать тебе. — Здесь? — спрашивает парень, с удивлением оглядывая тесное пространство. Эндрю делает ещё шаг назад. Лопатки упираются в прохладный кафель — желанная опора перед лицом этого ненужного и непрошенного шквала любительской психотерапии. — Послушай, — парень поднимает руки, примирительно выставляя ладони перед собой. — Я без осуждения. Я тоже раньше себя ненавидел. — Осторожно, — предостерегает Эндрю. — Другие слухи обо мне тоже правдивы. Парень опускает взгляд на нарукавные повязки Эндрю, а затем, вздернув подбородок, снова встречается с ним глазами. — Прогугли Бетси Добсон, — говорит он. — Она мой психотерапевт. Она изменит твою жизнь, если ты дашь ей шанс. — Уходи, — бросает Эндрю, но имя врезается в память. Он его не забудет. Он вообще ничего не забывает. Он возвращается к Мэтту, заканчивает сет, хватает ключи и едет к Рене и Нилу. Их машины нет, и дома никого, когда он входит своим ключом. Он направляется сразу в спальню Нила и входит в комнату, которая стала для него такой же родной, как и его собственная. У Эндрю матрас лучше, но здесь, забираясь в постель Нила и подкладывая подушку под голову, он чувствует себя не так одиноко. Он засыпает мгновенно; тело наконец встречается с землей после долгого свободного падения. Эндрю просыпается от ломоты во всем теле, во рту пересохло, глаза все еще закрыты, или, нет, это просто темнота. Он отрубился на несколько часов. Экран телефона слишком яркий, когда он поднимает его, и ему приходится прищуриться, чтобы разглядеть время: четверть восьмого. Меньше двух часов до начала их смены в среду. Когда Эндрю перестаёт ворочаться, зевать и тереть глаза, он различает звуки, доносящиеся через открытую дверь спальни Нила: музыка, приглушённые голоса и шипение еды на раскалённой сковороде. Рене и Нил обсуждают её свидание — что она наденет. Они спорят о настроении и посыле каждого варианта и в конце концов приходят к решению: нужно спросить Эндрю. Он будет самым объективным. Затем они начинают гадать, сможет ли Эндрю ещё раз высидеть «Хищных птиц» на киновечере, не зарезав при этом Нила, и лёгкая привязанность в их голосах оседает на груди Эндрю — тёплая и тяжёлая, словно мягкая ладонь, удерживающая его на месте. Она не отпускает его даже когда Рене говорит: «Надо бы его разбудить», а Нил отвечает: «Я сам», и Эндрю так и лежит на спине, глядя в потолок с рисунком в крапинку, в тот момент, когда Нил появляется в дверях спальни. — Эй, — говорит Нил, видя, что Эндрю открыл глаза. — Будешь спагетти? — С чесночным хлебом? — спрашивает Эндрю. — Естественно. — Плакали мои чаевые. — Можешь взять мою зубную щётку, — говорит Нил, и Эндрю думает о мятном покалывании гигиенической помады, которое ещё долго не сходило после того, как тот парень вышел из душевой. Эндрю скатывается с кровати, потягивается, позволяет взгляду задержаться на пути от босых ступней Нила до его взлохмаченных волос. Выцветшие синие джинсы. Расстегнутая худи поверх футболки с енотом на мотоцикле, которую Эндрю купил ему на барахолке пару недель назад. В животе у Эндрю урчит не только от голода. Он говорит: — Ты мне отвратителен. Нил улыбается и поворачивается уходить. Эндрю в пару быстрых шагов догоняет и останавливает его, вцепившись рукой в ткань на спине. Нил замирает, не задает никаких вопросов и легко удерживает их общий вес, когда Эндрю утыкается лбом ему в плечо. Ширина кулака Эндрю — единственное расстояние между его рёбрами и позвоночником Нила. Нил напрягается и подается назад, словно принимая на себя его вес, позволяя Эндрю хотя бы на миг перестать удерживать себя в вертикальном положении. Эндрю всё ещё слышит эхо жалости, оглушительно отражающееся от облицованных розовым кафелем стен душевой. Вместо этого он сосредотачивается на дыхании Нила, на его тихих, ровных вдохах и выдохах. Они стоят так, пока сердцебиение Эндрю не выравнивается, или, по крайней мере, пока таймер духовки не зовёт их ужинать. Соус из банки слегка приторный. Эндрю съедает две тарелки и запивает холодным стаканом молока. Он использует свой палец как зубную щётку и трижды полощет рот ополаскивателем перед тем, как идти на работу, где Нил занимает лучшее место у барной стойки для наблюдения за публикой и не уступает его, даже когда очередь выстраивается в три ряда. Какая-то пожилая дама чуть ли не из кожи вон лезет, флиртуя с ним. Им так кажется ровно до того момента, пока она не протягивает Нилу пятидесятидолларовую купюру с написанным на ней номером телефона. Нил берёт её и говорит: — Это купило вам только пять минут моего времени. Она снова тянется к своему кошельку. Нил смотрит на Эндрю. — Что думаешь? — Будь вежлив с клиентами, — отвечает Эндрю. — Не заинтересован, — говорит Нил женщине. А затем добавляет: — Извините. Он не предлагает вернуть деньги. Её взгляд задерживается на нем, прежде чем она уходит, но она ведь получила ровно то, за что заплатила. Эндрю наливает новый стакан «Спрайта», добавляет пару вишенок и подвигает его через стойку к Нилу. Нил в обмен придвигает купюру. — Твои чаевые, бармен, — говорит он. Эндрю берёт деньги и прячет их в карман фартука. — Ты мне ещё не раз так должен будешь. Нил опирается локтем на барную стойку, подперев подбородок рукой. Он не смеётся над подколкой, как обычно, а просто смотрит на Эндрю, пока Эндрю не приходится отвести взгляд, потому что у него работа. Он не знает, сколько времени прошло, как долго он стоял там, пойманный в ловушку ледниково-голубых глаз Нила. Он забыл о музыке, забыл о потоке нетерпеливых посетителей, не моргал до тех пор, пока не моргнул Нил. Отпущенный на свободу, словно избавившись от привязи, Эндрю идёт в дальний конец бара и с головой уходит в разливание напитков, пока не внушает себе, что ненавидит Нила сильнее, чем себя. Когда он наконец снова смотрит в ту сторону, Нил смеётся над чем-то, что говорит ему Рене, — их момент упущен. Для Нила, по крайней мере. Эндрю же он не даёт покоя всю оставшуюся ночь, делает его язык острее обычного — лезвием, которым он полосует Нила. Последний выпад он делает на парковке — Нил стоит, оперевшись на приоткрытую водительскую дверь, которая наполовину прикрывает его грудь, Эндрю за рулём с сигаретой в руке, Рене на пассажирском сиденье. Звёзды затемнены вечным городским свечением, луна — тусклый обломок рядом с безжалостным сиянием фонарных столбов. — Когда-нибудь кто-нибудь что-нибудь сделает с этим твоим языком, — предупреждает Эндрю. Нил улыбается ему медленно, самодовольно — вызов: так сделай это. Эндрю слишком долго лежит в постели, думая о сочувствии в глазах парня из спортзала, думая о вызове в глазах Нила. Пять часов беспокойного сна спустя Эндрю окончательно просыпается — мысли роятся, глаза сухие и воспалённые. Нил уже наверняка на пробежке. Эндрю долго стоит под душем, позволяя пару накопиться, пока он сам не превращается в размытое пятно в зеркале, когда наконец выходит. Он оставляет дверь в ванную открытой, и пар вырывается следом, образуя мини-атмосферный фронт под низким потолком его студии. Он надевает чёрную термофутболку, аккуратно расправляя её на влажной коже, чтобы не растянулась. Он ждёт у их маленького домика, когда Нил выбегает из-за угла. В конце февраля воздух ещё хранит часть январского холода, и металл машины леденит задницу Эндрю, пока он на неё опирается. Айс-латте на овсяном молоке, который он держит, тоже не спасает — он перекладывает стакан из руки в руку, чтобы сохранить чувствительность пальцев, и отталкивается от машины. — Ты мог бы зайти, — говорит Нил, когда подбегает достаточно близко, чтобы перейти на шаг. Эндрю заходил. Но снова вышел. Он молча протягивает Нилу стакан и наблюдает, как тот снимает крышку и выпивает половину залпом, как воду. — Душ? — спрашивает Эндрю, вместо того чтобы сказать Нилу, что тот отвратителен. Он слишком устал, чтобы тратить время и силы на ложь. Нил кивает. — Я быстро. Эндрю идет за ним в дом и загружает посудомоечную машину, пока Нил принимает душ. Старые трубы стонут, басовитый звук сменяется звоном столовых приборов. Нил выходит и не закрывает за собой дверь в комнату: остается манящий сантиметр зазора, тонкая полоска света, от которой Эндрю не может отвести взгляд. До тех пор, пока не видит мелькнувшую втянутую руку, появившуюся и исчезнувшую через секунду. Точность, с которой Эндрю отворачивается, почти военная. Он заканчивает загружать вилки и ложки и берётся за посуду, оставшуюся после завтрака. Он как раз ставит последнюю тарелку на верхнюю полку посудомоечной машины, когда появляется Нил. На нем такие же ботинки, как у Эндрю, но коричневые и поношенные. Джинсы, которые собираются складками выше ботинок, когда-то, возможно, были чёрными, но выцвели до серого, сверху Нил надел футболку и джинсовую куртку с флисовой подкладкой, которую Эндрю купил ему. Эндрю хочется прижать его обратно к стене в коридоре, запустить ладони под край этой тёмно-коричневой футболки и почувствовать, как под пальцами перекатываются мышцы. Он перегораживает половину узкого коридора, но не двигается, вынуждая Нила развернуться боком и протиснуться мимо. Притворство между ними становится всё тоньше с каждым днём. Оно может разлететься на куски от одного лёгкого дуновения — что уж говорить о таком разрушительном прикосновении, как тихое шуршание джинсы о джинсу. Эндрю везёт их в океанариум и оплачивает оба билета чаевыми с прошлой ночи. Они входят в приглушенный полумрак и сосредоточенно осматривают каждый аквариум до третьего, где Нил указывает на рыбу и заявляет: — Эта похожа на тебя. Взгляд, которым Эндрю его награждает, не подразумевает, что ему хочется узнать, почему это именно так, но Нил все равно поясняет: — Она качок. — Восемьдесят четыре процента, — сообщает Эндрю. Морской конёк с «сердитой мордой» поднимает планку до восьмидесяти пяти, а акула, у которой «лицо убийцы в состоянии покоя — да, точно такое же», добирает до девяноста. Каждый процент — это предупреждение, шаг, приближающий к критической точке, линия на песке, по которой Нил идёт, как по натянутому канату. Нил замолкает только у аквариума с медузами, стоит там сорок пять минут завороженный, касаясь неуверенными пальцами толстого изогнутого стекла. То и дело смотрит на Эндрю, словно спрашивая: ты это видишь? Эндрю не видит. Он смотрит только на Нила, не может остановиться, дрейфует в его кильватере. В подводном контактном зоопарке Эндрю проигрывает молчаливую битву за власть. Нил ухмыляется и платит. Эндрю перекидывает куртку на плечо, опускает кончики пальцев в прохладную воду. Нил обвязывает свою куртку вокруг талии и погружает руку глубоко, растопырив пальцы. Проплывающий мимо скат будто выгибается ему в ладонь, как кошка, что трётся о ноги. Они проводят в океанариуме три часа и уходят с парой плюшевых акул, которых Нил прижимает одной рукой к животу всю дорогу домой. Эндрю делает музыку слишком громкой для того, чтобы разговаривать, но все равно не слышит её за шумом собственных мыслей, за голодно-злым чувством, рычащим в груди. Когда они съезжают с шоссе, Эндрю умирает от желания закурить. Он опускает стекло наполовину — Нил тянется к бардачку, достаёт пачку, вылавливает оттуда зажигалку, выстукивает сигарету на ладонь. Зажимает её губами и прикуривает, затягиваясь, чтобы разжечь табак. Передаёт Эндрю, ещё теплую от своих губ, и выпускает дым медленно и плавно. Дорога к крошечному старому домику Нила и Рене уже отложилась в его мышечной памяти. Эндрю мог бы проехать все это расстояние с закрытыми глазами: он точно знает, сколько времени займет путь в зависимости от того, будет ли светофор в конце его улицы зеленым, желтым или красным, когда он вырулит со двора своей многоэтажки. Он объезжает те же выбоины, что и всегда, и паркуется на своем обычном месте перед домом, прижимаясь достаточно близко к впередистоящей машине, чтобы оставить место для «Хонды» соседа, которая встанет сзади позже. Когда Эндрю глушит двигатель, наступившая тишина отзывается звоном в ушах. Он опустошен. Он трещит по швам. Ему стоит поехать домой. Вместо этого он выходит из машины, идёт за Нилом по дорожке, забирает дурацких акул, чтобы Нил мог открыть дверь. Они большие, серые и мягкие, из плюшевой ткани, податливой под пальцами Эндрю, словно мех. Ключи Нила с металлическим лязгом падают на маленький столик в прихожей, и этот звук пробивается сквозь вату в ушах Эндрю. Нил приглушает дребезжание связки ладонью; он буквально крадётся на цыпочках, ну вылитая мышь. Такой чуткий, Нил. Всегда считывает обстановку. — В туалет, — говорит Эндрю и сбегает туда, где не будут так очевидно видны его мысли. Он запирает за собой дверь. Стены здесь такие тонкие, что слышно, как Нил нажимает кнопки на плите на кухне, разогревая духовку. Помочиться — облегчение, сброс напряжения. Эндрю выдыхает воздух, который, оказывается, задерживал, моет руки, прижимает прохладные ладони к щекам. И тут он её замечает. Совершенно новую, в упаковке, аккуратно лежащую на раковине. Свою собственную грёбаную зубную щётку. Она смотрит на него снизу вверх, обычная, в спортивную фиолетовую и зелёную полоску, в тонкой, блестящей пластиковой упаковке. Эндрю смотрит в ответ. Он слышит, как со скрипом открывается дверь спальни Нила. Один ботинок с глухим стуком падает на пол, затем второй, матрас скрипит, когда Нил садится, и снова, когда встаёт. Эндрю открывает дверь ванной и перехватывает Нила в коридоре. Носки у Нила оранжевые и мятые. Джинсы, все еще по привычке собирающиеся гармошкой над ботинками, задрались достаточно высоко, чтобы мелькнуть щиколотками. Эндрю вцепляется в футболку Нила и прижимает его к стене. Между ними не больше сантиметра, но Эндрю скован всеми этими «можно» и «нельзя», желанием и сомнением, страстью и тревогой. Два волка. Которого кормить? — Эндрю, — тихо произносит Нил. Эндрю отрывает взгляд от его губ, встречается с глазами — того же бледно-голубоватого оттенка, что и самые ужасные, но любимые джинсы Нила. Его зрачки широкие и круглые, чёрные солнца в летнем небе. Дыхание Нила сбивается на последнем слоге, превращая следующие два слова в шепот: — Сделай это. Сердце Эндрю ухает в пятки. От удара его отбрасывает к Нилу, и между ними совсем не остается пространства. Их носы соприкасаются раньше, чем губы. Никто не закрывает глаза до последнего момента, но Эндрю успевает увидеть, как яркая голубизна радужки исчезает под густыми тёмными ресницами. Он вдыхает рваный выдох Нила и касается его приоткрытых губ, ощущая тепло, вкус слюны и кожи. Эндрю сильнее сжимает пальцы, наматывая чужую футболку, и притягивает Нила ближе. Этот поцелуй — сама осторожность, иначе нельзя. Это как стоять на краю обрыва. Как собирать битое стекло. Как говорить правду тому, кто дорог. Правда Эндрю — в его тихом отчаянии, в том, как он не даёт их телам соприкоснуться, в побелевших костяшках и в том, как каждый сбившийся вдох Нила заставляет его сердце пропускать удар. Целая вечность проходит в одном мгновении, а потом в замке предупреждающе щёлкая поворачивается ключ. Эндрю отпускает Нила, делает шаг назад, вытирает рот тыльной стороной ладони. Нил раскраснелся, его футболка растянута и измята, руки сжаты в кулаки по бокам. — Милый, я дома, — слышится голос Рене, когда она распахивает дверь, и они задерживаются слишком долго, прежде чем действительно отойти друг от друга. Губы Эндрю всё ещё горят. Ему хочется разжать кулаки Нила и посмотреть, остались ли полумесяцы от ногтей на его ладонях, понять, чего ему стоило держать руки при себе, какую цену он готов был заплатить. Вместо этого Эндрю идёт на кухню и начинает раскладывать замороженные шведские фрикадельки ровными рядами на противне. Нил ныряет обратно в спальню и выходит уже в худи, скрывающей изуродованную футболку. Кухня не особо похожа на танцпол, но хореография привычна: Эндрю отправляет фрикадельки в духовку, пока Нил наливает воду в маленький соусник и ссыпает на дно весь порошок для подливки. Они старательно избегают прикосновений. Даже взглядами не встречаются, но Эндрю всем нутром ощущает каждый сантиметр пространства, занятого Нилом, каждое движение его тела в воздухе. После ужина они ставят пластинку, садятся за стол и обсуждают двадцать первый день рождения Эндрю и Рене. И день рождения Нила уже не за горами — всего через несколько недель. — Не хочу устраивать из этого шумиху, — говорит он. Рене улыбается, Эндрю фыркает, но смысл один: не прокатит. Элисон и Мэтт уже в деле. Нилу ещё повезёт, если Бэтмен не объявится. А если Элисон не купит ему розовый кабриолет в пару к своему, это будет настоящее чудо. К тому времени, когда Эндрю убеждает себя, что пора уезжать, уже темнеет. Нил провожает его до машины: без куртки, засунув руки в карманы худи, чтобы защитить их от ветра поздней зимы. Нил приваливается к машине со стороны пассажира, для равновесия цепляясь пальцами ног за край бордюра. Эндрю не хочет уезжать, поэтому закуривает сигарету, и они смотрят друг на друга, но ничего не говорят, пока тлеющий кончик не подбирается так близко, что обжигает пальцы Эндрю. Он бросает окурок на землю и растирает его ботинком. Свет уличных фонарей такой жёлтый, что волосы Нила отливают медью. Эндрю видит мурашки на коже Нила с того места, где стоит, но Нил не дрожит, только сутулится и наблюдает, как Эндрю курит. Волк, которого Эндрю выбрал ранее, завывает. Эндрю тянется к пассажирской двери и открывает её. Свет из салона рисует длинную яркую полосу на бордюре, хрупкой траве и оранжевых носках Нила. Взгляд Нила задерживается на Эндрю лишь на мгновение, прежде чем он скользит на сиденье и заносит ноги внутрь. Без обуви, без ключей, без телефона. Без документов. Эндрю закрывает за ним дверь и обходит машину спереди, пальцами касаясь облупившейся чёрной краски. Он останавливается ровно для того, чтобы отправить Рене сообщение — верну завтра, — после чего садится за руль и поворачивает ключ. Двигатель ревёт почти так же громко, как шум пульса в ушах Эндрю.