Обратное распространение ошибки

      Наученная опытом, она знает, что невыносимая дрожь в конечностях и зуд под чешуёй пройдут на труп примерно третий, может, четвёртый — необходимо и достаточно для того, чтобы Отец благоволил ей, и челюсти перестали клацать в безудержной жажде унять эту адскую ломку хоть чем-нибудь. Орин смеётся над ней в такие моменты, откровенно издеваясь, и Соблазн каждый раз хочется выдернуть косу сестры да запихнуть в её же узкую глотку, чтобы щекочущие трахею волосы позволили той хотя бы на долю секунды ощутить, каково это. В отличие от неё, Орин может убивать, когда и кого захочет, может тратить время на то, чтобы сделать из трупов инсталляцию — убивать красиво, убивать в удовольствие, — может думать, пока делает это, и абсолютно не понимать Отца и его замысел. Это жалко и глупо, однако вместо собственного превосходства, которое она должна бы ощущать, Тёмный Соблазн ощущает лишь зависть, приправленную ломотой в костях и дрожью в пальцах, что — она уверена — будут сопровождать её, пока Отец не позволит ей освободиться, а возможным это станет только после того, как она освободит всех остальных, освободит весь мир, освободит в себе что-то, что заставляет чувствовать наслаждение от тепла человеческой щеки больше, чем от взывающего к ней Его голоса. И до тех пор от этой ломоты не поможет ничего, кроме очередного трупа, а если не поможет и это, то вернуться, повторить ещё раз, убить снова, и снова, и снова, столько, сколько потребуется для того, чтобы её мозг наконец усвоил, что думать ей нельзя.       Тогда и только тогда Он будет ею гордиться, и этого необходимого будет достаточно.       Тогда и только тогда при мысли об этом из её пасти перестанет вырываться мерзостный скулёж, а язык сам собой шевелиться, превращая этот скулёж в имя:       «Гор-таш» —       которое всё равно вынуждает думать. Думать, что лучше бы она родилась от плоти какого-нибудь Латандера, выросла блаженной пускающей слюни на рассветы идиоткой и знать не знала ни о какой Горташ, ни о каком Великом плане и ни о каких мозговых червях, потому что ей и так кажется, что в ней ползают опарыши каждый раз, когда эффект от убийства проходит, и Отец требует ей хочется, конечно же, ещё. Однако вместо рассветов слюни она пускает на окровавленные ошмётки, полуразложившиеся тела и почему-то теперь ещё и на то, как Горташ вытягивает свою тонкую шею, когда кладёт голову на плоские пластины чешуи её груди и рассыпает по ним чёрные волосы.       Ничего, кроме разочарования.       Одолеваемая неведомой Орин лихорадкой, Тёмный Соблазн балансирует на сизой верёвке собственных скручивающихся от отвращения к самой себе кишок, стараясь не смотреть вниз, на Горташ, на живой мир. Циркачка конца его дней, у которой нет права на ошибку, потому что всё, что ей тогда останется — это плодить таких же жаждущих, таких же алчущих, таких же обязанных, как она сама — папина принцесса с тысячей подданных, которых тот любовно взрастит в её неблагодарном чреве, что словно у течной твари отзывается теперь лишь на ядовитый бейнитский язык.       Может, Отец простит её, если…       Человеческая рука касается её собственной, тонкие смуглые пальцы обвиваются вокруг чешуйчатых костяшек, чуть сжимая, зовя, и она, не закончив в своей полной виноватой агонии голове мысль, ошибается снова: опускает глаза.       Она мгновенно вновь видит её вытянутую шею и провокационно подставленное горло. Горташ не улыбается — просто смотрит на неё, и Соблазн нравится её спокойное лицо, потому что так оно выглядит моложе, а это ненадолго заставляет её забыть как о том, насколько короток человеческий век, так и о том, что однажды ей придётся сделать его для Горташ ещё короче. Пока она думает об этом, та тянет её ладонь, не с привычной требовательностью, присущей избраннице Владыки Тирана, а с точёным спокойствием, нарочно медленно, и кладёт на свою мягкую человеческую грудь. Они обе обнажены, и от контакта её тёплой чешуи с прохладной кожей у Соблазн сильно дёргается хвост. Её рука огромная по сравнению с грудной клеткой Горташ, и она незамедлительно оглаживает и сжимает всё, что в неё помещается, мнёт податливую плоть, трёт твердеющие соски, движимая раздавшимся возле собственных грудных пластин непростительно живым тихим стоном и лаской подушечки большого пальца на тыльной стороне её чешуйчатой ладони.       Она никогда не научится.       Её когти замирают над сердцем Горташ в опасной близости от одобрения Отца в тот момент, когда та ворочается, подползая ближе, и тянется осквернить Его плоть поцелуем в шею. Горташ впивается в чувствительную тёмно-красную чешую под её челюстью наверняка с той же жадностью, с которой маленькая, тощая Энвер Флимм впивалась в заплесневелый кусок хлеба, который подобрала с земли — единственное, что нашла за сутки, — чтобы набить хоть чем-нибудь свой уже почти прилипший к позвоночнику живот. Соблазн гладит его, этот живот, задевает когтями возрастные растяжки, прослеживая по ним линию от пупка до паха. За тонким барьером кожи — чрево Горташ, для характеристики которого (Горташ даёт их всему, точно своим подручным железякам) та некогда выбрала слово «бестолковое», и Соблазн слышала в этом брошенном слове обиду ту же, с которой Горташ порой подолгу смотрит в глаза своему отражению в зеркале, надеясь отыскать в нём что-то непохожее, и каждый раз претерпевает неудачу. Но чрево в ней живое, функционирующее, способное давать жизнь и буквально отмирающее каждый раз, когда ему того не позволяют, и это будоражит воображение Соблазн до темноты в глазах. Порождённое естественным путём, тело Горташ настоящее, и мёртвая плоть Отца порочно, недостойно льнёт к жизни в нём, ошибаясь вновь и вновь.       Горташ лижет ей шею, обнимая, плотно сталкивая их рёбра вместе, пока её собственная рука, опускаясь по её животу ещё ниже, сквозь густую поросль волос достигает промежности и проводит вдоль неё. По количеству смазки Соблазн понимает, что у Горташ середина цикла человеческой женщины, и это знание разгоняет её воображение ещё дальше. Она урчит, представляя, как шейка человеческой утробы податливо поддаётся проникновению, когда набивает её сразу двумя пальцами, плавно погружая их до костяшек, и жадно смотрит на то, как щёки Горташ розовеют, когда она чуть хмурится от растяжения и давления когтей. Соблазн не сдерживает порыв ткнуться мордой в одну из них, раззявив пасть, широко и мокро скользит высунувшимся языком по горячей коже, отвлекая их обеих, сбивая с толку с одной конкретной целью, и Горташ елозит бёдрами по её ладони, насаживаясь глубже, насаживаясь самостоятельно, торопя, заставляя задержать дыхание от ощущения того, как волосы в её паху щекочут тонкий слой чешуек на внутренней стороне запястья. Хочется согнуть фаланги и упереться в нервные окончания её клитора изнутри, что Соблазн и делает, одновременно раздавливая его снаружи большим пальцем. Горташ стонет чуть громче, но всё ещё сквозь зубы, роняя голову и прижимаясь розовой щекой к её плечу, и эта деланная сдержанность злит — как всегда.       — Перестань, — требует Соблазн с отчётливой досадой в голосе, хватая её свободной рукой за челюсть.       Горташ усмехается оттенку мольбы в этом слове, обольстительно взглянув на неё из-под длинных чёрных ресниц («Жадничаешь, сердце моё?»), за что тут же получает резкий и агрессивный толчок пальцами, который искажает её лицо в муке удовольствия и наконец вырывает из глотки громкий стон. Соблазн торжествующе рычит и принимается двигать рукой со всей силы, не давая ей больше вмешаться. Она делает всё возможное: сжимает её полную грудь до красноты, с нажимом обводит когтем клитор, целует так, чтобы перекрыло дыхательные пути — всё, что угодно, дабы только содрать с Горташ контроль и убедиться: она ведь тоже чувствует, что ошибается?       Ответом ей служит ритмичная пульсация растянутых вокруг её пальцев половых губ, когда она монотонно, долго — именно так, как, она знает, Горташ нужно, чтобы кончить, — трёт большим набухающий клитор, крепко удерживая её за талию второй рукой. Тёмно-зелёные человеческие глаза закатываются настолько по-живому, что у неё между ног пульсирует тоже, отзывается в унисон, впитывая, учась тому, каково это. Горташ под ней, розовощёкую, прошивает сильный спазм, и Соблазн приостанавливается, перемещая когтистую руку так, чтобы чувствовать, как сдаются мышцы тазового дна, которые та сейчас неспособна контролировать, бешено и с восторгом сокращаясь под накрывшей их линией жизни её ладони.       Избранная Бейна не отличается выносливостью, но ненавидит оставаться в долгу и предпочитает, чтобы всё было по-честному, а потому, даже не дождавшись, когда стихнет оргазменная судорога, поднимает руку и так пылко хватает её за один из рогов, что Соблазн чувствует скрежет её коротких ногтей по ребристой кости. Горташ требовательно тянет её на себя для поцелуя, залезая своим мелким языком в её пасть, обводит клыки и кусает чешую нижней губы, распространяя по ней ноющую из-за специфики формы человеческих зубов боль, возвращая её обратно, безмолвно прося забрать. Их дыхание смешивается, потому что Горташ всё ещё трясёт, и дышит она куда тяжелее и чаще обычного, но держится тупыми человеческими зубами за её пасть, и Соблазн разрешает ей это с той же уверенностью, с которой сама Горташ только что разрешила ей отнять у неё власть над своим телом, ставшим теперь ещё мягче и податливей.       Они лежат так какое-то время, держась друг за друга: Горташ не отодвигается, только устраивается удобнее, прижимаясь к ней тёплым боком. Из горла Соблазн рвётся тихое урчание, распространяя по их телам приятную вибрацию, предвещая её грядущее продолжительное, постыдное раскаяние.       Потому что ровного биения сердца Горташ под её рукой сейчас оказывается необходимо и достаточно для того, чтобы ломота в её теле прекратилась.