депривация смерти

— Почему он так часто это делает? У него простатит? Мы тоже в его возрасте станем такими? — Если мы когда-нибудь будем в его возрасте. Иди да и спроси. По-любому он просто ходит от нас отдохнуть. — Какой нежный. А че нам теперь, молчать? Так и вконец ебнуться можно. — Ты — не молчи. Ты меня пугаешь, когда молчишь. Киса так тихо спит, что кажется мертвым. Звук открывающейся дверцы заставляет замолкнуть их обоих. Хэнк ловит взгляд отца в зеркале и отвечает ему самыми честными и кроткими глазами из своего арсенала. Никто им не впечатлен. — Мы выдвигаемся, — с нажимом говорит отец, — Никому точно сейчас не надо? Все прямо как в детстве. Однажды тетя Лариса вкинула денег, и они взяли Ваню с собой в Египет на две недели. Ничего лучше в жизни Хэнка на тот момент не случалось: он, Киса и приключения. Загадки древних и куча безалкогольной пина колады. Нынешнее приключение гораздо хуже. Холодно, тесно и скучно, а загадки гораздо страшнее. И никакого веселья, потому что тут его отец. Не пьёт у бассейна целыми днями, расслабляясь, а круглыми сутками только и делает, что напрягается. Прошлой ночью Хэнк несколько раз просыпался от того, как тот дергается во сне и вслепую хватает его за руку. Сегодня они, вроде как, планируют отдохнуть. Поспать не в тачке после нескольких суток в тесноте и духоте звучит как мечта — он жаждет плюхнуться в подтаявший снег, вытянуть ноги и лежать так хоть целую ночь. В пизду костер, в пизду палатки — этого будет достаточно. Время неуклонно катится к раннему зимнему закату. Он смотрит на алеющее солнце между соснами, стряхивая подступающую тревогу. В темноте ему всегда неуютно, хотя мертвяки, если они тут есть, ходят круглосуточно. Между ним и его робкой мечтой о спокойном вечере на природе вырастает заправка. — Надо её проверить, — озвучивает отец необязательную мысль. Они все думают об одном и том же. Выглядит пустой, нетронутой и давно заброшенной. Ни следов шин на снегу, ни битых стекол, ни брошенных машин. Только черные провалы окон. Ему совсем не хочется туда идти. Естественно, он яростно возражает, когда отец велит ему остаться. Сторожить тачку и стоять на стреме вполне может Киса. Так будет лучше. Киса все ещё не в порядке, если быть честным. Хэнку кажется, ему с каждым днем только хуже. Он белый, как свежевыпавший снег, половину времени он спит, а вторую половину его укачивает. Экономия курева сказывается на нем тяжелее всех. Вот и сейчас он закуривает, выходя из машины и переходя к водительскому. Хэнк гадает, почудилось ли ему то, как Кису шатнуло по дороге. Ладно. Он опирается о крышу тачки, значит, не упадёт. Хэнк выходит из машины последним и морщится от хлюпнувшего под ногами снега. Киса ловит его взгляд, пока осматривает окрестности и слабо кивает ему, явно чувствуя его беспокойство. От кивка, если честно, не легче. Но пасти его Хэнк не может. Отец не дожидается его, проходя к дверям. Догоняя его, он на мгновение ощущает себя ребенком. Что-то неуловимо знакомое есть в этом мокром сугробе, и в его мокрых от нервов ладонях. Только в детских воспоминаниях был бы мяч, удочка или сачок, но никак не пистолет. Отец осторожно открывает стеклянную дверь и замирает. Выжидает, не отреагирует ли какая тварь на звук. Хэнк перехватывает пистолет поудобнее в своих мокрых руках и вглядывается в царящий внутри полумрак. Там тихо. Отец жестом показывает ему подождать несколько минут и проходит внутрь первый. Хэнк сглатывает, следя за тенями на периферии, ловя малейшее движение, но там, кажется, и пыль не летает. Отец проходит в подсобку, оглядывает углы за полками и заглядывает за кассовую стойку. Пожалуй, его три минуты прошли. Он оглядывается на Кису напоследок — тот больше не отвечает на его взгляд, пялясь в сторону трассы — и входит. — Ты собери еды, я солью бензин, — говорит отец, но выходить не торопится — копается за кассой, выгребая сигареты. Ассортимент тут остался не впечатляющий. Вряд ли тут погуляли нормальные рейдеры, но кто-то точно похватал все, что успел. Хэнк, будучи плохим выживальщиком, сперва хватает влажные салфетки и жвачку. От них Кису меньше укачивает, Хэнк готов поклясться, что так будет лучше для всех. Он старается действовать быстро и выбирать с умом. Нормальной еды тут нет, но все знания Хэнка о питании, приобретенные за годы попыток раскачаться, ведут его за руку в густеющем мраке. И он совсем не нервничает, оставаясь тут один. И он не думает о том, как долго отец может сливать бензин. И Киса не может смотреть во все стороны сразу, но их враги... Он подскакивает и чуть не палит в стекло, когда совсем рядом каркает ворон. Огромный уродец, по-хозяйски вошедший в открытую дверь. Он сглатывает, пытаясь затолкать поглубже колотящееся сердце. Всего лишь ворона. Птицы не жрут людей. А он не стреляет в птиц. Перехватив пистолет в похолодевших со страху руках, он неловко решает не признавать, что жал на курок. Просто забыл снять предохранитель. Господь, он просто ужасен в этом. 29.02. 1.03. Если б я был один, я бы уже умер. Меня утешает только то что Кислов бы тем более. Сегодня весь день валит снег. Надеюсь, заморозков больше не будет, потому что дорогам и так пизда. Хорошо ещё что мы на нормальных колесах. На этом из плюсов всё. В остальном я скоро сойду с ума. Обстановка напряженная, в машине остопиздело спать. Сегодня мы планируем разбить лагерь. Еще батя сказал — Че ты делаешь? — Киса выплывает из очередного замогильного транса и лопает пузырь жвачки ему в ухо. — Неважно. Он, конечно, немного стесняется. — Что ты пишешь? — и лезет, конечно, своим длинным носом ему в дневник. — Просто отвлекаюсь от тоски. Скоро будет совсем темно, и из занятий только дышать. — Ага, но что ты пишешь? — Киса проявляет необычайное для себя воодушевление, пытаясь отнять у него блокнот. Что-то есть в его движениях странное: новоприобретенная неловкость, медлительность и текучесть. Хэнк все пытается уловить конкретику, но Киса всегда замирает прежде, чем расколется. — Записи. О нашем продвижении. Киса выдыхает в искреннем восторге. В потемках его глаза горят двумя черными драгоценными камушками. — Ты ведешь дневничок? Мне надо заполнить анкету? Хэнк заводит глаза к потолку и пихает его. Киса отвечает скулежом, и неожиданно послушно отодвигается к окну. Перед глазами Хэнка мелькает очередная красная вспышка, но он отмахивается. Позже. Сейчас есть дело поважнее, чем странности Кисы. — Это не какой-то пидорский дневник! Это брутальный дневник. Как в играх. Для будущих игроков. Киса, похоже, проникается этой мыслью. Секунду или две, прежде чем его глаза снова обращаются к нему и горят любопытством. Хоть что-то в Кислове осталось нормальное. Хэнк должен поощрять такие его проявления — поэтому, конечно, он не отказывает, когда Киса тянет руку и тянет капризное: «Дай почитать. Я игрок». А Хэнк, судя по всему, нет. 29.02 1.03 Дорогой дневник! Сегодня я, Кислов Иван Романович, решил поделится своими проблемами для будущих поколений протагонистов. Пусть мой кошмарный опыт будет вам уроком. Во-первых, никогда не идите ни за кем в апокалипсисе, даже если это ваш лучший друг, когда он говорит "мы". Мы уезжаем, мы торопимся. НЕ ДАЙТЕ СЕБЯ ОБМАНУТЬ! МЫ — это не значит ты и твой бро, это может (и будет!) значить какую-то подставу, например МЫ — это твой бывший лучший друг и его ебаный отец. И вот уже вы заперты с ним и его ебаным отцом который вас (не типа вас как тебя и твоего бро, а вас как меня и тебя) ненавидит и ты его ненавидишь. Все всех ненавидят. Если вы, игрок, желаете подшарить за лор, то вот какой расклад и почему шмаляем: Есть мы, люди, вроде норм. Но исходя из четырех сезонов ходящих мертвецов, люди тоже хуйня на долгосрочной перспективе. Им верить нельзя. Есть стояки, их два вида: 1)бешеные ебанутые гондоны которые скачут орут и кусают, но типа в целом после укуса ты им похуй. 2)Второй тип это те что жрут, они по спокойнее, особенно когда недавно пожрали и сытые. Но им доверять нельзя откуда ты знаешь жрал он или нет и вообще в любой ситуации лучше напади первым. Есть скорее всего переходный вариант стояков которые уже заебались кусать ослабли и им надо пожрать. Но тут я хуй знает я их вблизи и не видел. Еще из советов могу посоветовать брать колбаски пиколини. Мясо, нет срока годности, выгребают не так активно как консервы. Они останавливаются там, где кончается всякая нормальная дорога. Снег перестал, и тучи разошлись, открывая полную луну и окрашивая поляну в синий. Хэнку тут не нравится. Его нервируют голые деревья и их черные ветки, сквозь которые светит луна. Огонь будет видно слишком далеко. Они умны достаточно, чтобы прийти на него. Они вряд ли найдут место для лагеря лучше. — Кто-то из вас сможет развести костер? — спрашивает отец, потягиваясь. Они оба могут. В итоге дело, как ни странно, поручено Кисе. Хэнк занимается более душной частью — перекладыванием вещей. Они с Кисой наконец-то смогут опускать ноги на пол, сидя на заднем сидении и в тачке перестанет нести бензином, надо всего-то выкинуть половину багажника. Там, как назло, ничего лишнего. Огнестрел и патроны, палатка и два спальных мешка, еда и скромная сумка с одеждой. Там есть вещи для Оксаны, но Хэнк не может заставить себя выкинуть хоть что-то. По крайней мере, у них есть крыша. — Нам прям нужна удочка? — было бы славно есть свежую рыбу, но нынешним рекам он не доверяет. Никогда не знаешь, сколько трупов плывет к тебе выше по течению. — Да, — как всегда многословно отзывается отец. Они продолжают заниматься своим делом молча и неловко. Так всегда теперь. Прошло с две недели, но ему кажется, он не видел отца нормальным годами. Киса явно проводит время лучше — Хэнк периферийным зрением видит вспышку пламени. Слюна проступает прежде, чем он успеет додумать мысль о горячей еде. Погреть бы руки у огня и выпить чая. Законченная мысль наполняет его теплом сама по себе, а предвкушение легко спутать со счастьем. Но, угадайте кто и близко не счастлив? Всё верно. — У нас спальники и палатка рассчитаны на двоих, — констатирует отец, — Я могу побыть в машине, а вы отдохните там. Хэнк осматривается. Пустое поле, кольцо уродливых деревьев и дорога в обе стороны — грязные сугробы, черная вода в застойных лужах. Ни одной деревни поблизости. Ни одной причины кому-то ещё заезжать сюда. За прошедшие дни они видели всего три машины на ходу, с очевидно живыми людьми. Все они решили не связываться. Они долго следили нет ли хвоста, и его не было. — Тебе тоже надо отдохнуть. Мы можем лечь в один спальник. Человек поглупее Хэнка занялся бы какой-нибудь хуйней, например спросил для начала мнение Кисы, но Хэнк человек сугубо прагматичный и смотрит на ситуацию, прежде всего, антропометрически. Киса тощий и вечно мерзнет. Ему это нужно. А Хэнк должен заботиться о своей группе. — Можете или хотите? Щеки вспыхивают мгновенно. Дожились, родной отец так над ним подшучивает. И косится ещё, гнида, так будто интересуется вполне серьезно. — Это не смешно! — буркает он. Руки начинает трусить от неловкости. Почему кто-то вообще может говорить такие вещи!? Это ужасно. Хэнк был почти так же близок к выстрелу, как с вороной. — Мне тоже не смешно, — враньё. Хэнк по голосу слышат, что над ним издеваются. — Мы не... Я хотел просто... — он кривится от собственного бормотания. Отец веселеет с каждым словом. Менее проницательный человек бы и не заметил, но Хэнк знаком со своим отцом всю жизнь. Он точно издевается. Ладно. — Ладно, — покровительственно бросает отец. — Ну и спи тогда в машине. Или в сугробе. Луна блекнет за проплывающим мимо облаком, удачно скрывая, как он надул губы. Так вот, он собирался быть счастлив. И никакой его отец и его глупый лучший друг не смогут ему помешать. Хэнк отринет всё лишнее и суетное и оставит только нужное: нужны только он и горячая тушенка. Они устраиваются у костра так, чтобы видеть дорогу, но Хэнк, вглядываясь в узкий темный горизонт, не находит в себе ни следа тревоги. Ему казалось, она так глубоко и прочно засела в нём, что останется навсегда. Заполнит его кости и будет переливаться в нем в бесконечном цикле. Но раз и нет. Пара вдохов дыма и пара от кастрюли, и он исцелен. Будто ничего страшного не случилось, кроме того, что они застряли на дурацком зимнем кемпинге. Пока он медитирует над ароматами настоящей еды, у костра завязывается непринужденный разговор. Разумеется, обе стороны к этому принуждают. Хэнк не спешит влезать: ему интересно, сколько реплик понадобится каждой из сторон, чтобы разругаться. — Что у тебя с рукой? Раз. — В смысле? Раз. — Ты двигаешь ей странно. Два. — Я левша. Два. — Так нахуй ты ешь правой? — Левая устала, Константин Анатолич, че вы доебались опять? Если бы меня укусили, вы бы это уже заметили. Мало ли че ещё у меня с рукой, может, я дрочил слишком много. Такими темпами Хэнк забудет устный счёт — он никогда не добирается дальше пяти. Вопрос действительно интересный, и он ждёт возможности присмотреться к Кисе, когда тот снимет пару слоёв одежды. Ждёт, но не торопится. Хорошо ради разнообразия сидеть на чистом воздухе, пахнущем костром, никуда не спешить и ничего не бояться. Не думать о новом дне, очередной дороге в никуда и бесконечном ожидании, когда станет легче. Сегодня легко и так. Хоть видит бог — ни папа, ни Кислов не делают ничего лёгким. — А если ничего к лету не поменяется, какой план? Найти монастырь со стенами и стать фермерами? — светски интересуется Киса. Отец добавляет валежника в костёр, и между ними взбивается сноп искр. Хэнк зачем-то вглядывается сквозь них в глаза Кисы, ставшие почти красными. — Ты не представляешь как мне больно планировать хоть что-нибудь, включающее тебя. За издёвкой прячется простой и пугающий ответ: «Нет. Я не знаю». Планировать тут нечего. Планы требуют расписания, переведенных на общее время часов, синхронных поездов, курсов валют и прочих товарно-денежных отношений. А теперь одни люди едят других, а другие боятся, вот и все отношения. Киса, в прошлом маленький коммунист с большим пламенным сердцем, наверное, немного доволен. Хэнк бы сидел и сидел, но пора ставить палатку. Об этом ему услужливо напоминает отец, не спеша подниматься с места, где с особым удовольствием тянет новую сигарету. Хэнк как раз думал, как бы ему набраться смелости закурить вторую. Люди едят людей, напоминает он себе. Нечего стесняться лишней сигареты. К тому же, у него теперь есть свои. Целых три пачки винстона, которые он налутал, рискуя жизнью. Ладно, сейчас... После работы. Он заслужит и только тогда сможет получить удовольствие. Итак, палатка. Он делал это раньше, в паре школьных походов, но никогда не зимой. И не в таком неудобном ландшафте. Киса в такие походы тоже ходил, и никогда ему не помогал, криворукий. Не помогает он и сейчас, но восполняет свою бесполезность участливыми комментариями. — Хуевая ветка, она не удержит, — говорит он примерно на каждую ветку, к которой Хэнк крепит оттяжки. С каждым разом ему всё меньше хочется делить с ним спальный мешок. Если подумать, кто-то правда должен остаться в машине. Паранойя в наши дни не помешает. Да, Хэнк мог бы... Кислов и его батя в одной палатке на ночь, разве не отличная идея? Будет очень смешно. Достойная награда за все Борины хлопоты. Киса наконец поднимает задницу, но не чтобы помочь. Он закидывает на капот свою куртку и уходит в тень, в очередной раз шурша там неэкономно расходуемыми салфетками. Хэнк подавляет приступ мелочности. Зато от Кисы пахнет зеленым чаем. Хэнк бы не отказался быть фермером. Зарыться в глушь, за высокий забор с колючей проволокой, и помыться в бане горячей водой. А когда настанет лето, Хэнк сварганит летний душ. Может, им достанется хороший домик с ягодными кустами. Он будет просыпаться с рассветом и первый собирать клубнику... — Фу блять! — влетает в его мечты слишком громкий голос Кисы. Он подрывается, выхватывая нож из кармана. Отец вырастает рядом и задвигает его за спину. — Тих, тих, ложная тревога, — Киса поднимает руки, голые и белые в темноте, — Я наступил на мертвую сову. — Тише будь, блять, — рявкает отец, и вопреки словам Кисы, подходит к нему проверить. Хэнк оглядывается. Вокруг всё так же спокойно. Ничего не движется, даже тонкие ветки кустарника не дрожат на ветру. Хорошо. Ветра нет, слова далеко не унесёт. Киса что-то мяукает, и возвращается к своим шорохам. Отец проходит мимо, продолжая гундеть под нос. Он смотрит на Хэнка, и Хэнк на всякий случай кивает. Да, да, Киса мелкий ебанат. Тупой ребёнок. Оставить в канаве. Да. Хорошо, что Хэнк не выстрелил в ту ворону. Однажды человек наткнется на их неоконченный дневник и будет гадать, отчего оборвались записи. Вариантов столько, что голова кругом: люди, мертвецы, птицы, мертвые птицы. Киса может перепутать рабочую руку и не выстрелить. Хэнк может плохо зашнуровать кроссовки и споткнуться. Они, честно говоря, ничего не знают о фермерстве. Какова вероятность, что они уедут подальше от городов и умрут от голода? Что там само растёт? Хрен и щавель? Киса хоть ест такое? Закончив с палаткой, он смотрит на отца. Тот добавляет валежник в огонь, и прикуривает от него новую сигарету. — Всё? Молодец, — он звучит почти мягко. Хэнк решает не отставать. — Спасибо. И спасибо, что ты с нами. Мы бы померли без тебя от холода и от страха. — За себя говори, сынок, у меня всё было под контролем, — вякает из темноты Киса. Он закатывает глаза. Конечно. Скоро они собираются спать. Вопрос о спальниках повисает в воздухе на долю секунды, а потом Киса молча направляется в машину. И явно устраивается там. — Ты спишь там, — одергивает его отец, — Околеешь тут. — Где там? — С Борей, — Хэнку не видно его лица, но боль в его голосе физически ощутима, — Вы мелкие, поместитесь. Боря не мелкий, спасибо большое. — А че, не боитесь, что я его укушу? Ответ отца заменяет знакомый шорох куртки и хлопок дверцы, когда Кислова вытаскивают из машины за шкирку. Чем ближе ночевка, тем липче его тревога. Это не тот страх, что въедается в него обычно, в каждом темном столбе в тумане, за каждым поворотом. Тут нечто другое — мандраж и неловкость. В первую ночь сон пришёл сам собой, и проснулся он среди ночи на плече Кисы, не помня ничего об их отъезде. На вторую он был за рулем до последнего, и уснул едва перебрался на пассажирское кресло. Его не волновало присутствие так близко отца, и уж тем более Кисы. Сейчас это не кажется случайностью. Наверное, это всё нормально. Просто он и его друг на очередной ночевке, в чуть менее приятной обстановке. И его родители не в другом конце квартиры, а прямо тут, без единой стены. Всё ещё нормально — они больше не делают ничего запретного. Сигареты им можно, пива и шмали нет, компа нет, и орать им незачем. Теперь ему не только неловко, но ещё и грустно. Киса влезает в мешок первый. Это немного радует его, если быть честным. Киса не видит причин смущаться, значит, и он не будет. А отец вообще не торопится ложиться, все так же греясь у огня. Если Хэнк постарается, он заснёт прежде, чем он закончит своё бдение. Стоит снять с себя куртку, по плечам проходится холодок. Они ещё не успели надышать в палатке, и тут, в основном, стылый воздух над стылой землёй. Киса наблюдает за ним, сбрасывающим кроссовки. Его глаза слабо блестят в темноте, там, куда не дотягиваются ни луна, ни отблески костра. Ему хочется переодеться, без особых причин. Его сменная одежда пахнет точно так же, как эта. Нечего и надеяться почувствовать себя чистым. Надо радоваться теплу. А у Кисы тепло, уже тепло. Забираясь в тесный мешок, Хэнк неизбежно касается его горячей кожи и теплой футболки. Касается его дыхания, горячего, мятного и тяжелого. — Тебе удобно? — почему-то Киса шепчет. — Да, — Хэнк почему-то тоже. И почему-то врёт. Здесь ни хрена не удобно. Киса кивает, почти задевая его лицо носом. Они лежат лицом к лицу, грудью к груди, и это, вообще говоря, не то что они делали на обычных ночевках и на карантине. Но у Хэнка к нему есть разговор не для отцовских ушей. Надо только выждать, когда Киса размякнет в уюте, и не захочет подрываться в ночь и вопить. К большой удаче, особенно на фоне всей остальной жизни Хэнка, Кислов не задает лишних вопросов и не просит его отвернуться. Он расслабляется, прикрывает глаза и даже слегка жмётся ближе. Должно быть, Хэнк наконец стал нормальной температуры. Но Киса не планирует спать. — Знаешь, это всё твоя вина, — флегматично говорит он, не открывая глаз. — Чё? — Хэнк осознанно повышает голос. Пусть Кислов помнит, что в любом споре он в меньшинстве. — Моя теория. Нас на первый карантин когда отправили? В январе. А после чего? Прям сразу после твоей днюхи, когда ты резко отринул свой православный стоицизм и пошёл обжиматься с какой-то шваброй в кладовку. Хэнк планирует откусить ему какую-то часть лица, когда он закончит. Но пока он право заинтригован. Какая-то швабра... Снежана. С красивыми кудряшками и глупыми шутками. Сейчас он едва может вспомнить её лицо. И ни разу не задался вопросом, жива ли она вообще. Случайный человек, случайный интерес, возникающий только под градусом. А Киса её помнит, придурок. И между тем продолжает: — А второй карантин? Ты половину вечера проторчал с ней наверху. Только ты отвернулся от бога и повернулся ко греху, так сразу полетели из пизды тефтели: восстание мертвецов, каннибалы, блек-аут, расстрелы на улицах, ну прямо скажем, неудачная неделя. Понимаешь, в чём наша проблема? Всё от того, что ты больше не девственник. Хэнк не может сдержать смешок. И отрезвительный щипок в чужой бок, чтобы меньше и тише болтал. — Я её не трахал, — он не винит Кису за то, что у того сложилось ложное впечатление. После той прощальной вечеринки как-то ни разу к слову не пришлось, что до секса дело не дошло. Киса выглядит одновременно любопытным и разочарованным. Ну и, в основном, черным. Где-то за пределами палатки, видно, собрались тучи. — Почему? Хэнк роется в памяти. Он слабо помнит ту ночь. Есть фрагменты почти болезненно яркие и четкие, как Киса и его цветные таблетки, а есть смазанные и долгие промежутки пустоты и морока. Он помнит чужую спальню, чужие губы и чужие руки, и даже противный латекс резинки, и объемные фигурки, налепленные на чужие ногти, скользящие по его груди. И вдруг, болезненно сухо и четко вспоминает — он не хотел её. Какой позор. Как прозаично. — Да я уже не помню, — врёт он, — Всё, заебал, спи. Киса цокает, недовольный пропавшей попусту сплетней. Хэнк слегка лягает его лбом. Там Киса удивительно прохладный. Наверное, за ненадобностью, кровь почти не приливает к мозгу. Киса ворочается, устраиваясь в итоге точно так же, как было. Хэнк осознает свою руку на чужом тощем боку и убирает её, было застеснявшись, но не придумывает места удобней. Пусть лежит там. Киса не то чтобы возражал. Киса и сам пытается на него заползти, слишком сильно давя острым коленом, но Хэнк не жалуется. Ему... нормально, правда. Чужая близость согревает и снаружи и изнутри, где разливается теплом полузабытое чувство защищенности. Ложное, конечно, но и пусть. Пусть будет хоть такое, хотя бы на эту ночь. Сон не идёт. Он мается между двумя одинаково плохими идеями: спросить Кису прямо, о том что за хрень случилась с его плечом, или дождаться, пока все уснут и посмотреть самому. Вернее, пощупать. П-под одеждой. Господи, нет. Киса просыпается от каждого чиха. Хэнк мужественный, но не настолько, чтобы при отце объяснять Кислову, почему он лапал его спящего под одеждой. Он собирает всю свою храбрость в кулак, сжимает её вместе с чужой футболкой и, вся его храбрость, концентрированная и дистиллированная, выражается хрупким шёпотом. — Кис? — Что, — тело рядом с ним чуть дергается, когда его тревожат, и мяукает ответ преувеличенно томно и злобно. Да ладно, он не дремал, Хэнк знает, как Киса дышит, когда спит. — Ты ранен? — робость в собственном голосе удивляет его самого. — В смысле? — Киса напрягается и, наверное, открывает глаза. — Твоя рука. Что-то случилось? Молчание в ответ настолько же красноречиво, насколько и пугающее. На этот раз наскребать храбрость по углам не надо, она сама рвётся наружу, и Хэнк ловит себя за руку уже под чужой тишкой, скользя от таза к плечу. Киса дергается, как-то резко и ломко вдыхает и, конечно, толкается. Одной рукой. Правой. — Ты блять так уж сильно не ахуевай, — Киса всё ещё шепчет, но до того злобно, что похож на вскипающий чайник. Хэнк игнорирует эту, надо признать, очень вежливую по меркам Кислова просьбу, и лезет выше. Холодный ужас окатывает его мгновенно — он натыкается на бинт. Плотный, покрывающий все плечо и уходящий к шее. — Чё за... Он хмурится, выгребая из-под Кисы вторую руку, и лезет поднимать на нём футболку. — Хэнк, я щас заору, — предупреждает Киса, извиваясь в его руках. Хэнк не слушает. — Чё у тебя там? Он видит слабую белизну повязки, слава богу без сливающихся с окружающей тьмой пятен. Крови нет. — Всё зажило уже, отъебись. Ничего такого. — Кис, чё у тебя там? — давит Хэнк, неосознанно повышая голос. Громче и звонче, как паника. На миг у него мутнеет в глазах, а реальность подменяется кошмарным сном, в котором Киса оказывается заражен, в котором Киса кусает его, отрывает куски, а после глодает кости. А потом Киса заговаривает. — Это от людей, не очкуй, не заразное, — бросает Киса недовольно, будто Хэнк не имел права спрашивать, — Мама промыла и зашила. Не говори бате. — Ч-что? — заикается Хэнк, чувствуя подступ слёз. Киса умирает, Киса предал его, и Хэнк скоро умрёт. Отче наш, иже еси на небесех, да славится имя твоё... — Тише, тише, это не укус. Это пуля. И она навылет прошла. Хочешь, посмотри. О блять, Хэнк посмотрит. Он срывает повязки, не особо заботясь о безопасности. И чужом влажном стоне. Его паника сменяется злобой от мысли о том, что ему столько дней врали, и сейчас тоже наебывают. Киса даже так умудряется напугать его до усрачки, вдруг вытащив из мешка руку. Хэнк дергается, страшась удара зараженными ногтями, но Киса просто берет фонарик. Пихает ему и бьет по рукам, не давая шарить слишком близко к ране. Они оба жмурятся от резкого света, но Хэнк справляется первый: отодвигается от Кисы, насколько может, и светит в плечо, где среди обвисших бинтов действительно одна аккуратно зашитая точка. Она выглядит настолько свежей, что Хэнка мутит. — Не говори... — начинает было Киса, но прерывается, заслышав шорох вне палатки. Хэнк слышит его одновременно с ним и инстинктивно тушит фонарь. Это не враги — это отец, увидевший свет. — Что у вас тут? — недовольно буркает он, заглядывая в палатку. — Ничего, — Киса опережает его с ответом и пинается в спальнике, — Проверяли фонарик. А то вдруг чё. Хэнк морщится от нелепости оправдания. Он пока не решил, стоит ли сразу сказать отцу или отложить разговор до утра. Но, как бы ни была очевидна ложь, отец не допытывается до правды. — Батарейку не тратьте. Как дети малые, блять, — и он, не приглядываясь, отворачивается, бросая напоследок, — Не позорьтесь. Хэнку хочется поразмыслить над этим. Что есть позор в отсутствии общества? Но сейчас есть более приоритетные задачи. Он снова щелкает фонариком, намеренно направляя его Кислову в лицо. — Это что за хрень, еб твою... — про мать, наверное, сейчас не надо, — Где ты это взял!? Киса слепо тянется к его руке, смешно сморщенный на свету, и пытается снять его палец с выключателя. — Да было и было, че пристал? Отвянь, мне надо теперь перевязку делать. — Что случилось? А то я щас батю позову. Угроза работает, и Киса вздыхает особенно удрученно. — Ниче не случилось, шел-шел по своим делам, попался на глаза какому-то нервному дружиннику, и вот. Хоть слава богу что косому. На адреналине в окно спрыгнул и съебал. Хэнк выключает фонарь, но тут же снова включает, стоит Кисе только открыть глаза. — Где и по каким делам ты так шёл, что рядом было окно? — Окна есть во всех домах, — справедливо замечает Киса. Хэнк сжимает его предплечье. Левое, которым Киса даже не может как следует его оттолкнуть. Киса хрипло втягивает воздух и взрыкивает. — Ну хорошо, блять, я залез в пустую хату, а она оказалась не пустая. — Ты совсем еблан? — Хэнк шипит так яростно, что сводит горло. — Ну извините блять, пятерочка была закрыта, а папули с квотой у меня не было! — А если бы там был кто-то больной!? — И чего, блять? Он бы меня съел. Хули делать, мне тоже хотелось есть. Хэнк выключает свет, абсурдно надеясь, что темнота скроет переполняющие его эмоции. Будто Кисе нужно видеть, как он прихлебывает воздух на грани плача. Будто он может не видеть, как Хэнк порывисто притягивает его к себе. Обнимает, боязливо избегая левой стороны, и ударяется подбородком о фонарик. — Кис, бля, Кис, почему ты ко мне не пришел? Почему ты ходишь и молчишь, она же воспалится в любой момент, тебе нужно пить лекарства... Чужая рука, левая, свободная от объятий, накрывает его губы. Хэнку чудится, что она холоднее правой. — Заткнись. Пожалуйста. Он услышит. Хэнк замирает. Киса никогда не говорит "пожалуйста". Киса осторожно вынимает из мешка фонарик, и подается к нему ближе. Они лежали так прежде, чем Хэнк полез его проверять. Очень давно. — Всё нормально. Я щас пойду перевяжусь, и мы ляжем спать. Не говори ему. — Почему? — растерянно бормочет Хэнк в чужую ладонь. — Это балласт. Емко и страшно. Хэнк понимает, и больше не может винить Кису за ложь. За страх. Желание жить, а не быть выкинутым на обочину. Он знает, что отец бы так никогда не поступил, а Хэнк никогда бы этого не позволил. Киса останется с ним, хотят ли эти двое того или нет. — Ты не балласт. Ты мне помогаешь, — не то чтобы Кисе необходимо это услышать, но Хэнк не знает, что еще сказать. А нет, знает, — Сейчас больно? Киса кивает. — И холодно. Хэнк стыдливо мнет между пальцев чужую задранную футболку. — У тебя есть чистый бинт? — Ага. Киса суетится, начиная вставать. Хэнк следует за ним. Он знает, что Кислов не умеет делать перевязки. — Ты куда? — совсем тихо шепчет он. Его голос едва различим в шорохе одежды. — Я тебе помогу. — Он что-то не то подумает, если мы попремся куда-то среди ночи вдвоём. Киса прав. И он точно знает, о чём подумает отец. В каком-то смысле, они оба будут правы.