Пылинбург

Пылинбург, 10 мая, 1043 год

Время ХХХ

Нежно пролепетала арфа, – следом за ней протяжно взвыла скрипка. Рука со смычком как по маслу скользила по струнам с грациозностью змеи. Тонкой струной медленно натягивались все её напряжённые члены. Чувства, эмоции, мысли – всё пустело, ибо ими завладел звук. Маргарита, прижавшись к подбороднику, сомкнула веки и полностью отдалась своей главной страсти – музыке. О, как же виртуозно она управляла неподвластным многим инструментом – скрипкой! Как были плавны и точны её движения, как чудесен и могуч её силуэт! Постепенно напряжение улетучилось, и сердце сладостно затрепетало под скрипичный вой, к которому вскоре присоединился утробный стук пианинных клавиш. Раз, два, три – к дуэту плавно присоединился будоражащий душу и до боли знакомый баритон. Однако звучные строки рушились, ибо песня мешалась с музыкой. Маргарита приоткрыла глаза и, не прекращая игры, посмотрела на статного дирижёра, чья подтянутая фигура с широкими плечами и узким тазом освещалась ярко-жёлтым контражуром. Она не видела его лица, но ощущала пристальный взгляд; слышала его голос, но не могла разобрать слов. Длинные фалды чёрного фрака колыхались, светлый хвост длинных волос качался из стороны в сторону, гипнотизируя восхищённую скрипачку. – Сэмюель... – дрогнули в шёпоте розовые губы. Яблочки щёк налились румянцем. Раз, – дирижёрская палочка обратилась к пробасившим барабанам Два, – пристальный взор голубых глаз блеснул во мраке лица. Три, – музыка резко оборвалась. Музыканты застыли в причудливых позах, подобно изваяниям. Изумлённая Маргарита осмотрелась и по итогу обратилась широко распахнутыми глазами к дирижёру, который тянул к ней ладонь в тонкой белой перчатке, словно приглашал на танец. – Идём со мной, Маргарита, – промурлыкал «Сэмюель». Девушка, оставив скрипку на табурете и обойдя пюпитр с вспорхнувшими ввысь нотными листами, без раздумий приняла приглашение и взяла его за руку. Однако вместо возгласа радости из неё вырвался испуганный крик. Под ними загорелись софиты, осветив обрамлённое кристально-белыми длинными волосами бледное лицо с заострённым подбородком и большими глазами, походившими на два сияющих адуляра, с густым пушком ресниц. – А-а?! Кто ты такой?! – вскрикнула она. – Твоя судьба, – строго отчеканил юноша, насильно притянул к себе напуганную служанку и повёл её в танец, когда со стороны раздался звучный дуэт арфы и фортепиано. Маргарита озиралась по сторонам и рассматривала пустой бальный зал с начищенной до блеска мраморной плиткой, боясь посмотреть на партнёра и не понимая, что происходит. Конечно, незнакомец был диковинно-красив, подобно сияющей в ночи луне, однако вкус у неё был... чутка иным, и лунный красавец скорее пугал её, чем пленял. – С-Сэмюель?.. – осторожно предположила она, покосившись в его сторону. – Нет, – всё так же кратко ответил он, прокрутив её вокруг оси. – Это ведь сон, да? – Да. – Ага... Обычно мне снится моя семья или чёрная пустота, – нервно заулыбалась Марго. Ощутив, как большая ладонь собственнически вцепилась ей в талию, она шикнула и всё же решилась посмотреть в лицо сурового юноши. – А ты вообще кто?.. Молчание скрасило пронзительное пение скрипки. – Ты мечтаешь вырваться на свободу, так ведь? – пропустив её вопрос мимо ушей, поинтересовался он. – Да, а откуда ты?.. – Я знаю о тебе все, Маргарита. Знаю, что ты любишь барбарисовые леденцы; знаю твою привычку касаться своих родинок перед зеркалом; знаю, что ты во сне складываешь ногу на ногу; знаю, что ты свою любимую швабру назвала «Офелией». – Что? Откуда?.. – И теперь я хочу, чтоб ты знала: ты не выберешься отсюда. Ни-ко-гда. Склонившись над ней, незнакомец одарил лёгким поцелуем её похолодевший лоб. Сердце разрывалось от страха. Маргарита попыталась вырвать из цепких, обсыпанных шрамами пальцев свою руку и оттолкнуть незнакомца от себя, но всё тщетно. Казалось, силы покинули её. – А ты всё грезишь о Даменстоке, да? Как же это мило и прелестно! Ты и вправду как дитя. – Да кто ты?! Отпусти меня! – Нет. Я тебя не отпущу, пока не увижу... как потухает твой взгляд! – адуляры опасливо блеснули, губы расплылись в страшной улыбке. – Ты будешь такой красивой, если утратишь эти проклятые яркие цвета! – Да что ты вообще несёшь?! Отпусти, я сказала! Отпу... Он вцепился в каштановые волосы и грубо заткнул девушку поцелуем. Её плечи дрогнули, и крик вырвался наружу мычанием. Маргарита еле смогла поджать губы и упёрлась руками ему в грудь, но всё бесполезно! Грубые широкие ладони скользнули с талии ниже – к мягким бёдрам и маленькими «шажочками» приподнимали длинную юбку.

«Это твоя золотая клетка, Маргарита».

Разорвав путы сна, Маргарита с рваным вздохом села на постели. Грудь её лихорадочно поднималась и опускалась, бешеное сердцебиение глушило тихое сопение Февронии и Рогнеды. Оглядев комнату, служанка надела очки, включила ручку-фонарик и посмотрела на часы – полчетвёртого. «Что это вообще было?! Кошмар?.. Но мне никогда не снилось ничего подобного! Кем был этот странный парень? И... неужели он хотел меня изнасиловать?! – она тряхнула головой, как бы сбрасывая с себя дурные мысли. – Тьфу! Это кошмар, простой кошмар! Наверняка ты просто до сих пор под впечатлением от жутких рассказов Мэйко и Рогнеды, Марго! Но это – кошмар, простой кошма-ар!» От частого дыхания пересохло в горле, потому, вдев ноги в тапочки, она взяла фонарик и на цыпочках вышла из комнаты в холл. Обычно темнота и тишина её не пугали, наоборот даже привлекали своей загадочностью и умиротворением, однако эта ночь казалась ей устрашающей. Везде ей мерещились эти суровые адуляровые глаза, пристально следящие за каждым её движением, бёдра неприятно морозило, словно к ним кто-то касался, губы чесались. По грудной клети всё так же громко барабанило сердце. – Это сон, обычный сон... – старалась успокоить она саму себя, пока утоляла жажду. – Теперь я понимаю Рогнеду и Мэйко! Ужасно неприятно и мерзко, когда тебя принудительно трогает мужчина! Конечно, он был симпатичным, но нет, не мой типаж! Фу ты! И о чём я только думаю?.. Она помотала головой, залпом выпила второй стакан воды, посетила уборную и вернулась в постель, однако заснуть не смогла – мысли заполонил лунный юноша. Она всё ворочалась, крутилась из стороны в сторону, прятала голову под подушку, куталась в одеяло, сбрасывала его и всё без толку! «Да хватит думать об этом, Марго! Это не было взаправду; просто твой мозг решил подшутить над тобой! Да, это просто дурацкая игра разума... Но зачем ему это? Почему нам вообще снятся кошмары? И почему именно он?.. Эх, мне ведь снился такой чудесный сон! И тем более Сэмюеля я не представляю таким... смазливым. Нет, этот мальчик не в моём вкусе!» Когда в пять утра под далёкий птичий лепет проснулась Феврония и, приведя себя в порядок, собиралась покинуть комнату, Маргарита резко села на постели и промычала. – Ах, Марго! – ахнула женщина, остановившись у двери. – Напугала! – Простите, матушка... – Ты чего проснулась так рано? – Да так, выспалась. – Вот как... Тебе приготовить яичницу? – Нет, я не голодна. Потом вместе со всеми позавтракаю. Феврония посмотрела на часы. – До шести ещё целых сорок пять минут... Полежи ещё, отдохни! – Нет, я лучше пойду прогуляюсь. – А это правильно! Зарядку поделай, разомнись! – Угу... Когда матушка ушла, Маргарита, сев на смятой постели, потянулась, надела очки, вдела ноги в тапочки, подошла к трельяжу и посмотрелась в зеркало. – Ну и гнездо у меня на голове! С трудом расчесав спутанные волосы, она собрала их в высокий пучок, переоделась, проверила магазин пистолета, привычно тыкнула себя в три родинки вокруг правого глаза, заправила постель и вышла в холл, где встретилась с Северином. – Доброе утро! – она приветливо помахала ему рукой. – И тебе не хворать, – приподнял уголки губ дворецкий. – Ты чего так рано встала? Рони разбудила? – Нет, матушка никогда нас так рано не будит. А я... я ещё ночью проснулась и всё из-за кошмара1 – То-то я думаю, кто ночью здесь бродил... – Это я была, да. – Понял-понял. А что за кошмар? – Да так... – она отмахнулась. – Не важно. – А-а, ну храни, храни свои секреты! Но, если тебе вдруг приснилась чья-то смерть, значит, этот человек долго жить будет! Так что не беспокойся и не морочь свою юную головушку. Он по-отечески погладил её по спинке, однако вместо привычного удовольствия служанка ощутила дискомфорт. – Да-да, не буду... Северин показал ей большой палец вверх и ушёл на второй этаж, а Маргарита вышла в сад и по совету матушки занялась зарядкой. К счастью, хорошая физическая нагрузка помогла ей отвлечься от гнетущих мыслей, и вскоре в голове её привычно загулял ветерок. В шесть пятнадцать из спальни вышла Рогнеда с запечатанным леденцом во рту, а ещё через пять минут из оружейной вылез Лодырь, и троица под командованием Февронии занялась влажной уборкой. В полвосьмого вся прислуга позавтракала, а в восемь на первый этаж спустился Диего Дебьюсан, дабы пожелать всем доброго утра и пригласить Яниса сыграть партию в бильярд (на что шеф охотно согласился), Алёна же всегда просыпалась часов в девять-десять. Маргариту и Рогнеду Феврония отправила на улицу, а Лодыря и Ираклия, как мужчин, забрала перебирать и протирать от пыли книги в библиотеку. Служанки вышли в сад к Маковке, поливающей стены особняка из шланга, по указу взяли лейки и принялись обхаживать грядки, поливая растения. В какой-то момент в голове Маргариты больно щёлкнуло воспоминание и она, подняв голову, решила отвлечься красотой небес. Сероватые облака походили на разорванную сахарную вату... хотя в этом сравнении нет смысла, ибо служанка не знала, что такое сахарная вата. Сладости в целом были редкими гостями в Пылинбурге, но, когда они всё-таки появлялись (в основном это были леденцы, печенья и конфеты), Дебьюсаны пулей отправлялись за ними на рынок и по возвращению угощали любимую прислугу. Больше всего Маргарита любила шоколадные батончики, овсяное печенье с шоколадной крошкой и барбарисовые леденцы. – Ты чего? – спросила Рогнеда. – На небо смотрю. – Это я вижу. О чём-то задумалась? – М-м... – она, задумчиво прикусив щёку изнутри, посмотрела на блондинку и зацепилась взглядом за небольшой нераспечатанный леденец в форме петушка на палочке в её руке. – Почему ты не съешь этот леденец? Ты с ним таскаешься с самого начала своей службы здесь; ему скоро исполнится четыре года! – Ты про петушка? – получив в ответ кивок, Рогнеда покрутила в руке сладость. – Это моё любимое воспоминание и моя любимая сладость. Когда я жила в Даменстоке, я часто покупала петушков после работы. – Но хозяева же иногда приносят леденцы. – Нет, ты не понимаешь! Петушки – самые вкусные леденцы, а то, что приносят хозяева (не в обиду им) – дешёвая ерунда, они им в подмётки не годятся. Поэтому я берегу этого петушка для... особого случая. – Какого? – ...слушай, Марго, если я когда-нибудь умру, а ты окажешься рядом, распакуй петушка и положи мне его в рот. Пожалуйста. – А-а ты не можешь съесть его ну... не на пороге смерти? – Нет, иначе я останусь петушка, а я не хочу этого, ведь... я очень скучаю по той жизни. Очень. А петушок – приятный отголосок моих воспоминаний. Не будет его, не будет и их. – Почему ты никогда не думаешь о хорошем исходе? Вы все говорите, что мы здесь заточены навеки, но вы даже не пытаетесь найти выход! – Выхода нет, Марго. О нас все забыли. – Неправда! Тварь с нами и... и вообще, мы найдём Вьевьюна! Мы обязательно выберемся на свободу и!.. – Давай закроем тему, иначе ты снова на меня обидишься и расстроишься. Рогнеда положила леденец в рот и ушла в сарай с пустой лейкой. Подавленная Маргарита закончила с поливом грядок и вслед за подругой отправилась в столовую, откуда доносился пряный омлетный аромат. Этим вечером все жители особняка собрались в гостиной. Алёна Дебьюсан, грациозной птицей стоя рядом с вооружённой скрипкой Маргаритой и сидевшим за пианино её отцом Пахомом, сделала маленький глоток воды и, поставив стакан на журнальный столик, прошептала со взмахом ладони: – Раз, два, три... Скрипачка, смежив веки, одновременно с пианистом заиграла тянущееся, как мёд, вступление песни. Все затаили дыхание, когда горько-сладкую мелодию украсил громкий, мелодичный голос хозяйки:

Особняк моей жизни разрушен,

Обвалилась ступень за ступенью.

Сигаретой все страхи задушим,

Насладимся цветущей сиренью.

Уходить мне до одури страшно,

Покидать то, что домом звала,

Но жить прошлым и дальше – опасно,

Пусть сгорает вся память дотла.

Я не верила в смерть, отрицала печаль,

Я лгала себе вечно, не снимала вуаль,

Что мне красила жизнь! Догорала звезда,

И поезд дней мчится скорей в никуда!

Я в клетке борюсь за свободу и право,

А зритель из зала кричит громко: «Браво!»

Забыта, побита, как змея ядовита,

Я, кажется, буду судьбою убита!

Если жизнь вся – театр, а мы в нём – актёры,

То антракта все ждут, чтоб купить алкоголя

И забыться чуть-чуть, и отречься от роли,

Что дали нам свыше, – и всё против воли!

Нам не убежать и не скрыться за сценой,

Игру не прервать и масок не снять.

Остаётся лишь жить ложью, правдой и верой,

Не повернуть, увы, время вспять.

На балконе стою я, курю сигарету,

Смотрю то и дело на стрелки часов.

Ты, бормоча, вновь читаешь газету.

Блестят на запястьях браслеты оков...

Поодаль ото всех, в углу за старым мольбертом сидела хмурая Рогнеда с остро заточенным мягким карандашом в руке. Из-под шуршащего грифеля вылетали набросок за наброском, и вскоре весь ватман был покрыт небольшими, но разнящимися композицией скетчами. Выбрав фаворита из десятка набросков, художница в два счёта скопировала его на чистый лист и принялась за постепенную детализацию. Прозвучали последние аккорды, – загремели аплодисменты. Пахом лизнул пальцы, перевернул страницу толстой нотной тетради и, когда опустилась тишина, начал следующее произведение. Закрывшая глаза Маргарита опустила смычок и испуганно икнула, когда подкравшийся к ней Лодырь забрал из её рук скрипку, положил его на крышку пианино и повёл подругу в танец; одна его ладонь осторожно легла ей на талию, другая сплелась пальцами с её шершавой ладонью. Пахом, не прекращая игру, отвёл глаза от клавиш и недовольно покосился в сторону парочки. Однако, ощутив на себе пристальный взгляд Рогнеды, он цыкнул и вернулся под музыкальный купол. – Лодырь? – шепнула порозовевшая служанка. – Да, пг’инцесса? – Что ты делаешь?.. – Исполняю одну свою маленькую мечту, – ласковая усмешка тронула его губы. Алёна Дебьюсан незаметно отправила довольному, как сытый кот, возлюбленному воздушный поцелуй, мысленно досчитала до трёх и запела:

Привкуса клубники нежной твои губы,

Поцелуй наш карамелью сладкой тает.

В песне загрохочут страстно трубы.

Эта ночь любовной клятвой станет!

Шоколадом заблестят глаза напротив,

Словно сахар сыплются твои касанья.

Ты – красавица, а я злодей, уродлив

И душой, и телом, – всем своим созданием!

Прислушавшись к словам песни и глянув на партнёра, Маргарита невольно вспомнила ночной кошмар. Бледность тут же стянула краски с её лица. «Тише, Марго, тише! Это был просто сон! Перед тобой Лодырь, твой друг, всё хорошо, ты в безопасности! А танец... ну, простое совпадение, да?..» Девичьи губы скривила неловкая улыбка. Лодырь улыбнулся ей в ответ, не заметив её смятения, и мягко прижал к себе. – Я хоть и не аг’истокг’ат, но танец вести могу! – А-ага... А когда ты научился танцевать?.. – Недавно. Спасибо Янису. – А он откуда?.. – Без понятия! Он внезапно подхватил взвизгнувшую Марго на руки и со смехом прокрутился с ней вокруг оси. – Ого, а ты легче, чем я ожидал! – Ты думал, что я толстая?! – Не толстая, а спог’тивно сложенная! – он замер, когда струной натянулась тишина, и встретился с ней глазами. – Так всё-таки могу я посостязаться за твоё сег’дечко? – Ах ты проказник, Лодырь! – Ты не ответила на вопг’ос. – Раз уж хочешь, то попробуй. – Что ж, с г’адостью! – Сам ты гадость! Они засмеялись в унисон. Под гул аплодисментов Лодырь опустил Маргариту на пол и низко поклонился во все стороны. Служанка со вздохом качнула головой и снова схватилась за скрипку, продолжив музыкальный вечер. Одиннадцать вечера. Тьма чернильными кляксами растеклась по пустому небосводу. По безлюдным дорогам разъезжали трупоуборочные грузовики, чьи жёлтые фары разъедали тьму. И Маргарита, конечно же с разрешения Дебьюсанов, сидела в одном из них, прижимая к груди небольшую сумочку (которую решила взять, доверившись предчувствию) и наблюдая из окна, как Мэйко Амано разбирала груду распиленных на кусочки костей Пылярника и один за одним утаскивала их во тьму кузова. Служанка уже несколько раз предлагала утомлённой уборщице помощь, но та всякий раз отмахивалась и по итогу насильно усадила подругу в салон. «Сиди здесь», – наказала она, натянула маску на лицо и вернулась к работе. От скуки Маргарита позевала и решила изучить салон грузовика: сначала открыла зеркальце перед собой, посмотревшись в него и тыкнув себя в родинки, легко покрутила руль, побренчала брелочком и, насвистывая незамысловатую мелодию, решила открыть бардачок. Не зря. Вскоре Мэйко заперла кузов, сняла маску, капюшон и со вздохом села на водительское место. – Куда на этот раз отправимся? – с улыбкой поинтересовалась она. – Не знаю. Давай просто прокатимся по городу. – Как скажешь. Загорелись фары, – Амано схватилась за руль и хотела повернуть ключ зажигания, как вдруг Марго резким движением засучила рукав её костюма, обнажив изрезанное предплечье. – Вот как чувствовала! – воскликнула нахмурившаяся служанка. Уборщица замерла, а после стыдливо опустила голову и попыталась закатать рукав, однако подруга не дала ей этого сделать и начала шарить в своей сумочке. – Прости, я... – Нет, – перебила её служанка, вытащила баночку перекиси водорода и с осторожностью обработала многочисленные и весьма глубокие порезы. – Я рада, что ты продержалась месяц – это твой новый рекорд. – Я думара, ты не узнаешь... – Такое трудно скрыть, да и ты знаешь, у меня хорошая интуиция! – ответила Марго, сокрыв факт того, что она без спроса рылась у неё в бардачке, где нашла лезвие. Перебинтовав предплечье, она завязала маленький бантик и улыбнулась уголками губ. – Не зря взяла с собой аптечку! Молчание. Маргарита вздохнула. – Мэйко, прошу, больше не причиняй себе вред! Каждый раз я прошу тебя держаться и отказаться от этой ужасной привычки, но ты вечно забываешь своё обещание! Нет-нет, я тебя не виню, не смей чувствовать передо мной вину, но... – губы её превратились в тонкую полосу. – Я хочу, чтобы ты наконец поняла: ты напрасно себя ранишь. Ты прекрасная, добрая, милая, улыбчивая, ты... зачем?.. Молчание. – Я-я знаю, как сильно ты ненавидишь себя и свою жизнь, как тебе тяжело и одиноко, что ты мучаешься от проклятого чувства вины, которое пожирает твою душу... И это всё только из-за тех, кто тебя окружает! Честно, я ненавижу и... да, я проклинаю твоё окружение! Они все идут против тебя, они говорят тебе ложь, они навязывают тебе вину, они все хотят сломать тебя и подстроить под себя, но помни, что ты – не подстилка, ты не должна сажать их себе на плечи, ты не должна подстраиваться под их желания! Ты – это ты, Мэйко! И плевать надо на всех, кто пытается тебя изменить! Амано не поднимала глаз и продолжала держать молчание. – Мэйко... Честно, я также ненавижу то, что ты вечно слушаешь их, а не меня! Ты запоминаешь слова тех, кто причиняет тебе боль, а мои слова забываются и... Почему?.. Нет, я понимаю: трудно держаться, когда все вокруг настроены против тебя, когда все тебя винят, и внутренний голос также идёт против тебя, но... Почему ты до сих пор позволяешь тьме владеть тобой? Тьма – это боль, ужас и страх! Почему ты поддаёшься ей?.. – ...я очень устара, Рита. – Я пони... – Я не знаю, что мне дерать! – звонко щёлкнули зубы. Она подняла своё лицо, и Марго встретилась с наполненными тьмой отчаяния узкими глазами. Слеза медленно скатилась по белой щеке. – Мне так одиноко! Мне борьно, очень борьно! Я не знаю, как загрушить эту борь в груди, как избавиться от этого прокрятого голоса в горове! Я... я стараюсь, честно, но... у меня ведь никого нет... – Почему? У тебя есть я. – Но ты не всегда можешь быть рядом! – Но душевно-то я с тобой, – шершавая ладонь легла на дрожащие пальцы. – Ты не одна, Мэйко, у тебя есть я и... и надежда. – Надежда на что?.. – На будущее, конечно же! Я же вижу, что ты купаешься в ужасном прошлом и тонешь в неприятном настоящем, но ведь будущее... – Я вижу только тьму, Рита. Мы в кретке. Выхода нет. Ничего не изменится. – Неправда! Сейчас твой разум затуманен печалью, но это всё – ложь! Выход есть, мы не клетке и всё изменчиво... Мэйко, посмотри на меня. Ты веришь мне? – ...верю. – Во-от, правильно! Верь мне и только мне! Плюй на остальных, плюй на тех, кто тебя смешивает с грязью! Люби не их, а себя, ведь... ведь ты – самый родной твой человек! И помни, что ты ни в чём не виновата, и в будущем... тебя ждёт только свет, – Марго мягко прижала её склонённую голову к своей груди и взъерошила жёсткие волосы. – Знаешь, ты слишком много думаешь и занимаешься бессмысленным самоедством! Тебе бы отдохнуть... – Как?.. – М-м... прогулками! Просто гуляй и-и созерцай! Природа уж точно тебя не унизит, – повисла короткая пауза. – Знаешь, когда меня одолевают мрачные мысли, я... я стараюсь повторять их до момента, пока эти слова не утратят смысл! – Да, я пробовара это... – И как? – Иногда помогает. – Во-от! Продолжай в том же духе! Всё будет хорошо... – ...спасибо тебе, Рита. Здесь ты единственный мой друг. – О-о, поверь, когда мы выберемся на свободу, у тебя появится сто-олько друзей! – Но они никогда не заменят мне тебя. Маргарита посмеялась. Около пятнадцати минут они бесцельно катались по городу, вслух мечтая о светлом будущем в Даменстоке: Марго обещала подруге, что поможет ей исполнить заветную мечту – открыть небольшое кафе с котятами, лепетала о принце на белом коне в лице Сэмюеля и поделилась целью – стать профессиональной скрипачкой и попасть в оркестр Лонеро, а Мэйко... Мэйко просто была счастлива. Погрезив и повздыхав о котокафе, уборщица предложила служанке снять квартиру в столице и в будущем жить вместе (пока та не выйдет замуж за юного композитора). Маргарита без раздумий согласилась. – Рита, – просияв, обратилась к ней Мэйко, – спасибо тебе. Правда, я буду бесконечно брагодарна тебе... – За что? – За то тепро, что ты даришь мне, за твои бесконечные срова поддержки. Ты и коты – вот вся моя жизнь. – Ух-х, когда-нибудь я пойму, кто такие коты! – Обязатерьно! В двенадцать уборщица подвезла служанку до особняка, и подруги распрощались крепкими объятиями. Ночь прошла спокойно.