Пылинбург

Пылинбург, 19 мая, 1043 год

Время 14:06

Три бессонных дня давали о себе знать: мир перед глазами растекался пятнами, тело стало тяжёлым, неповоротливым, ватным. Янис сжал виски пальцами в попытке прогнать надоедливый гул в голове, и снова посмотрел на Монику. Ослабевшая от болезни девочка с улыбкой потянулась пальчиками к его руке и постаралась как можно бодрее сказать: – Я чувствую себя лучше, пап, правда. Иди спать, не надо себя мучить. Янис хотел возразить, но сил не оставалось даже на слова. Взгляд скользнул к зашедшей в комнату Маргарите, в чьих глазах дребезжало беспокойство. – Господин Янис, вам стоит отдохнуть. Не беспокойтесь, за Моникой могу присмотреть и я. А за работой сейчас мой отец; ему и Ираклий, и Лодырь помогают. – Да, пап, иди спать. Я в порядке, со мной будет Рита. Шеф устало потёр глаза, но всё-таки кивнул, с нежностью посмотрел на Марго, и поднялся на ослабевшие ноги. Проходящий мимо Северин помог ему дойти до их спальни и заботливо укрыл одеялом, когда тот с трудом переоделся и лёг в прохладную постель. – Всё будет хорошо, Янис, – сказал дворецкий, похлопав его по плечу и зашторив окна, в которые бился свет. – Тебе стоит набраться сил. Господа у нас добрые, понимающие... – С Мони всё будет хорошо? – Да. Мы обязательно проследим за этим. А ты давай, набирайся сил и отдыхай. – Разбудите меня через час. – Нет, – не дав Янису ничего сказать, Северин выключил свет и закрыл дверь. – Янис, Янис... Тем временем Моника уже сидела у приоткрытого окна (к которому ей помогла дойти Марго), катала машинку и смотрела на улицу, однако глаза её постоянно возвращались к стоявшей на подоконнике расписной вазе с необычайно красивыми алыми розами, чьи мощные стебли родинками покрывали шипы. – Я люблю розы, – положив голову на руки, прошептала девочка. – Очень люблю. Они красивые... мечтаю быть такой же красивой. – Ты и так красивая, Мони. – Но у меня нет таких красивых волос как у тебя, я не такая высокая, как Рогнеда, я не такая сильная, как папа. А розы красивые и сильные... Когда я умру, мечтаю стать розой и жить здесь, в вазе, вместе с вами. – К-когда ты умрёшь?.. – Маргарита обомлела. – Ты не умрёшь! Ни за что! Ни-ни! Д-даже не думай о таком! – Но я думаю. Очень часто. Папа боится, что я умру. Я слышала, как он шептал: «Не умри, пожалуйста», пока я притворялась спящей. – Именно поэтому тебе нельзя умирать! – Но мы не вечны, Рита. – П-почему ты... Моника повернулась к ней улыбающимся лицом. – Я помню тот день, когда ты меня нашла. Когда мои бывшие хозяева умерли. Я помню каждую минуту того вечера, каждое мёртвое тело... – она запнулась. – Папа думает, я ничего не помню. А я помню и только недавно начала понимать, что тогда произошло. Они умерли. И мы умрём когда-нибудь, будем такими же, лежать в красной жидкости... – Господи, Мони, не говори таких страшных вещей! – Извини, Рита. Я не могу перестать об этом думать. Знаешь, я очень хочу умереть первее всех, чтобы никогда не видеть смерть, и переродиться розой... – она с бибиканьем покатала машинку взад-вперёд, пока служанка бледнела от ужаса. – Но раз папа не хочет, чтобы я умирала, не буду. – Мони... Я тебе скажу так: умереть можно легко и просто, но жить всё же приятнее. Не розой, а человеком. Если бы ты была розой, ты бы не могла говорить и играть с Розочкой! Ты бы не могла обнять папу или кого-то другого, ты бы... ты бы ничего не могла делать. Гони эти страшные мысли прочь! – она огладила её спинку. – Ты чудесна, Мони, такая, какая есть. – Но твой папа мне сказать умереть. – Мой папа?.. Ох, я... он это случайно брякнул, да! Не со зла, он... он, наверное, был не в духе и-и решил сказать такую гадость! Не принимай эти слова близко к сердцу, пожалуйста. Ты же знаешь моего папу, он... он весьма грубый. – Я его боюсь. – Я... я поговорю с ним, хорошо? Он больше тебе такое никогда не скажет, никогда-никогда! Ты не заслуживаешь смерти. Моника ухватилась за рукав девушки и уткнулась ей в живот, а после медленно обвила её талию ручками. – Спасибо, Рита. Теперь мне не так тяжело. – Тебя ещё что-то мучает? – Не знаю. Не могу понять. Как-то вот тут... – она ударила себя кулачком по груди. – Тут болит. Не сердце, а что-то... другое. Словно меня сюда ударили, только синяк остался не на коже, а внутри. – Ох... Но что бы то ни было, знай: мы всегда с тобой рядом, Мони. Если сложно рассказывать что-то отцу, можешь рассказывать мне. Я тебя с удовольствием послушаю. – Спасибо, Рита, но я не хочу говорить. Обними меня, пожалуйста. Маргарита села на корточки и аккуратно прижала её горячую головушку к своему плечу. Моника прижалась к ней и с облегчением вздохнула, словно сбросила с плеч тяжёлый камень. Лицо её смягчилось. – Мне лучше. Думаю, я выздоровела. – Это хорошо, но тебе стоит ещё денёк полежать. Для профилактики. – Хорошо, Рита. – Марго! – раздался из-за двери голос Февронии. – Марго, ты где?! – Матушка Феврония, я сейчас! – крикнула служанка, обернувшись к двери, и с удивлением увидела зашедшего в комнату Яниса с широко распахнутым глазом и в чёрном ночном костюме. – Господин Янис? Что вы тут?.. – Не спится. – Но... – Тебя совут. Я посижу с Мони. – Но вам надо... – Всё хорошо. – ...как скажете. Сдавшись, Маргарита поспешила к Февронии, однако у двери Янис жестом остановил её и заботливо поправил ей раздвоившуюся кудряшку. Девушка округлила глаза и удивлённо посмотрела на шефа. – Удачи, Рита, – со слабой улыбкой (что сильнее удивило её) сказал Янис и открыл ей дверь, пропуская в холл. – ...благодарю, – кивнула она и убежала. Феврония стояла у лестницы и глазами искала подопечную, а, увидев её, нахмурилась. – Ты где отлыниваешь? – Прошу прощения, я с Мони сидела! – А-а... Тогда прощаю. Как там Янис? – Э-э-э... плохо, если честно. Мы с господином Северином его отправили спать, но он не смог заснуть и вернулся. Мне кажется, он скоро свалится в обморок... – Ну-ка... Хмурая Феврония тут же распахнула дверь в служебную, где Янис сидел у постели с болтавшей ногами Моникой. – Янис! – строго воскликнула женщина. – А ну быстро в постель! Я посижу с Моникой, коли ты беспокоишься. Марго, проследи за тем, чтобы он уснул. – Хорошо, матушка Феврония! – Я не... – Молчать и быстро в постель! Ты нам живой и здоровый нужен! Мы знаем твою чудную выносливость, не смей нам её доказывать! И не спорить! Считаю до трёх! Раз... Янис послушно поднялся и чуть не упал на пол, однако его вовремя подхватила под руку подбежавшая Марго. – Папа! – Я в порядке, Мони, – он тут же встал по стойке смирно и маршем прошёл к двери. – Если что-то случится, будите. – Ничего не случится, – уверила его матушка. – Но случится, если ты не ляжешь! Марш в постель! Если вдруг увижу тебя вне комнаты, уложу насильно, и тебе это будет не по нраву! Шеф коротко кивнул и вместе со служанкой ушёл в свою служебную, всё посматривая назад. – Не беспокойтесь, господин Янис, – придерживая его за руку, сказала Марго. – Моника в надёжных руках! – А если случится, как с Алей? Что, если она тоже умрёт от болесни? – Такому не быть! Мони – сильная девочка, справится. Если будете над ней постоянно хлопотать, только расслабите её организм и болезнь победит. О себе лучше подумайте. Янис замер, прижавшись плечом к косяку, и медленно перевёл взгляд на девушку. – Вы чего?..

«О себе лучше подумайте».

Он мотнул головой. – Ничего. Маргарита довела его до постели, в которую он послушно лёг, и бережно накрыла одеялом. – Ты умеешь петь? – неожиданно спросил шеф. – Что? Я? – она ткнула себя в грудь пальцем и часто поморгала. – Ну... нет? У меня же голос противный, писклявый. – Хороший голос, мягкий. Спой что-нибудь. Пожалуйста. Маргарита снова часто поморгала, медленно опустившись на стул у постели. – Я... я не знаю колыбельных. – Не колыбельную. Просто что-нибудь. Шестерёнки мыслей закрутились, проигрывая различные песни в голове и подбирая ту, которую она лучше всего помнила, а помнила она лишь песни о... любви. Ну не петь же ему, суровому бывшему военному, песни о любви! – Я люблю песни о любви, – будто прочитав её мысли, сказал Янис, перевернувшись набок, к ней лицом, и подложив руку под подушку. – Они нежные. – Э-э... тогда хорошо! Кхм-кхм... Вы сильно не ругайтесь, если я не буду попадать по нотам, я никогда никому не пела и... – Всё хорошо. Представь, что меня сдесь нет. – Угу... Прочистив горло, она искоса глянула на дверь и, удостоверившись, что она закрыта, тихо запела:

Помни обо мне и храни в своей душе

Дней прошедших карусель; их не вернуть назад.

Защитить меня ты стремишься, позабыв,

Что для меня ведь тоже нет никаких преград.

Мы с тобой пройдём чрез Ад...

Жертвовать собой меня учила с детства мать,

Не ослушаюсь никогда её учений я.

Вырасту и буду очень часто вспоминать,

Что костьми я полягу за тебя,

Как и ты ради меня...

Если бы судьба была мила и весела,

Мы смогли бы снова прожить эту радостную жизнь?

Но пока жива я, не глупа и не слепа,

Буду вечно хранить в своей душе тебя...

Десять лет назад он приехал в Пылинбург. По ошибке. Случайно. Нет... не оправдание. Как можно было перепутать два совершенно разных города: Плинберг и Пылинбург? Куда он смотрел, чем слушал, когда ему тётушка называла город? А ведь она ждёт, небось, до сих пор, думает: почему любимый племянник не звонит, не пишет, не вспоминает? А она ждёт... если не покоится где-то там, глубоко в земле. Как и вся его семья. Как и... она. Для него она была красивее всех, хотя ей вечно казалось, что у неё маленькие поросячьи глазки, нос картошкой, короткие сальные тёмные волосы и толстые бока. Для него её голос был мелодичнее любого музыкального инструмента, хотя ей он казался противным и писклявым. Для него она была слаще любой существующей сладости. Для него она была всем – и музой, и первой любовью, и подругой, и любовницей, и, в конце концов, женой. А ведь он думал, что не способен любить. Её звали Рисима. Она была младше его на год и ниже на голову. Они познакомились ещё в школе: она была в десятом классе, он – в одиннадцатом. Поначалу он считал её подругой, пока не привязался к ней настолько, чтобы начать считать возлюбленной. Она дала ответ ему не сразу, сначала хорошенько обдумывала его признание и спустя три дня сказала смущённое «да». Впервые они поцеловались на её выпускном, и тогда он понял, как любит поцелуи. Её поцелуи. Он называл её своей луноликой, потому что у неё было округлое светлое лицо, серые глазки и светлое пятнышко, словно мазок кисти, у правого глаза. Он называл её своим солнцем, потому что она осветила ему его мрачную жизнь. Он называл её своим соловьём, потому что она всегда пела ему. Он называл её своей дорогой, потому что она была дороже любого бриллианта. Он называл её своей любимой, потому что любил даже больше жизни. Но счастье не вечно. Она всегда беспокоилась о нём и готова была пойти с ним хоть на край света, потому бездумно согласилась поехать с ним в Плинберг к его тётушке на машине. Но он ошибся. Они приехали в Пылинбург, вышли из машины, осмотрелись. Нет, не похоже на место, где должна жить тётушка! И тут из-за спины раздался рёв, страшный, оглушающий. Пылярник. Он впал в ступор, замер, как изваяние. Не от страха, нет, он не боялся. От неожиданности. Но она пришла в себя быстрее и с силой оттолкнула его, бросившись на чудовище. Итог был очевиден– она проиграла. Сначала она лишилась головы, затем и тела – её съели, не выплюнув даже косточки. Он не помнил, что произошло дальше. Помнил только то, как стоял, окружённый тремя мёртвыми тушами, и смотрел на свои дрожащие, покрытые пылью руки. А Дебьюсаны видели и помнили, с какой яростью он бился с Пылярниками голыми руками. Человек против трёх чудищ – казалось бы, итог очевиден, но Янис победил и этим восхитил своих будущих хозяев, которые так и не узнали, почему он так рьяно сражался. Янис никогда не плакал. Даже когда подростком потерял мать в авиакатастрофе, даже когда бабушку одолел возраст, даже когда отец бросил его и, ничего не сказав, уехал куда-то за границу, даже когда его лучший и единственный друг пал на солевой дороге, даже когда Рисиму съели у него на глазах, даже когда Аля померкла в болезни. Но даже самые стойкие люди не могут вечно держаться. Маргарита была увлечена пением и не видела его слёз, не видела того, с каким отчаянием и какой любовью он смотрел на неё. Янис медленно закрыл глаз, с облегчением выдохнул и незаметно для себя погрузился в пустой сон.

«Как же вы похожи».

По окончанию песни девушка проверила, спит ли шеф, и только потом осторожной поступью покинула комнату, закрыв за собой дверь. Весь день над Северином кружилась мрачная туча. К удивлению коллег, дворецкий не пожелал им с утра доброго утра, не улыбнулся и даже не пожал руку, но, понимая, что у каждого могут быть мрачные дни, никто не стал его тревожить расспросами. Никто, кроме Маргариты. Вечером, когда особняк готовился ко сну, служанка подошла к стоявшему в задумчивости у лестницы дворецкому и окликнула его: – Господин Северин! Словно очнувшись ото сна, старик посмотрел на неё ясно блеснувшими зелёными глазами и приподнял брови. – Что случилось? Вы весь день мрачны и молчаливы... Никогда вас таким не видела! – Ах, Маргоша... – он потёр переносицу. – Да так, не суть важно... – Важно, если оно вам портит настроение на весь день. Не хотите прогуляться, развеяться? Заодно расскажете, что у вас случилось! Мы ведь семья, мы должны помогать друг другу! – говорила Маргарита, но тем временем нутро ныло от странного ощущения... тревоги. На мгновенье ей даже показалось, словно Северина окружил чёрный вьющийся дымок, – что-то злобное таилось в этом теле, в особенности в седой голове. Мотнув головой, она стряхнула эти думы с мыслительных полок. «Он – часть моей семьи, я не должна о нём плохо думать! Тем более он гораздо старше меня, я обязана его уважать и любить». – Ты чего головой мотаешь, Маргоша? – А? Не-не, ничего! – она неловко почесала затылок, словно стирая остатки тревоги. – Ну так что, не хотите прогуляться? – Можно было бы. Сию минуту, спрошу разрешения у хозяев. Поднявшись по лестнице, он скрылся в комнатах и вскоре вернулся с разрешением от Дебьюсанов. – Они только рады, – поджал губы в улыбке дворецкий. Переобувшись, вооружившись и сменив верхнюю одежду (Северин надел вместо своего фрака тёмный плащ, а Маргарита просто сняла фартук, однако по просьбе старика всё же накинула на плечи курточку), прислуга вышла из особняка. Этот вечер встретил их приятной прохладой. Серо-жемчужное небо нависало совсем низко, – казалось, до него можно дотянуться, если встать на цыпочки, – и в него, как в мутную воду, погружались пушистые головы деревьев. Маргарита глубоко вдохнула. – Спасибо, что посоветовали надеть куртку. – Не за что. Ты же знаешь, с природой я на «ты», и она подсказывает мне, как лучше одеться. – Вот как... И что ещё говорит природа? – Ей здесь хорошо, наш город ей очень нравится. В целом, вся страна наша зелена и прекрасна, полна живой природой и свежим воздухом, не то, что заграничные захламлённые помойки. У них и воздух смрадный, и зелень жухлая. – Вы были заграницей?! – Нет, но читал и по радио слышал. Наша страна – на вес золота! Мы должны её ценить и беречь, но, увы, Создатель, предатель эдакий, совсем о нас не думает! Ни о народе, ни о природе! Спустился с Чистилища, дабы людям помогать, а в итоге что? Ничего! Лжец и подонок – вот он кто! – За что вы с ним так?.. – За всё! Он забыл о нас, забыл! Если бы помнил, давно бы уже избавил нас от Пылярников проклятых, и Пылинбург бы процветал, так, как раньше! Не патриот он, не уважает свою страну! Если б уважал, восстановил бы величие самого лучшего и красивейшего города! Пылинбург краше всех, даже столица ему в подмётки не годится! – Но разве Создатель не для всего мира? Он часто ездит в другие страны помогать... – Но местом проживания он выбрал именно Яоки, так пусть забудет про этих иностранных крыс! Он как ветреная женщина мечется от страны к стране, падаль эдакая! Прислуга остановилась у поворота, когда услышала мерный марш, и посмотрела на вооружённый водяными ружьями ночной дозор, состоящий из пятерых военных в чёрно-серебристых мундирах, высоких сапогах и киверах. Крепко сложенные мужчины были все на одно лицо и все, как на подбор: гладковыбритые, с мощной сжатой челюстью и пронзительным взором нахмуренных глаз. Маргарита радостно просияла, подавив в себе восторженный писк, ибо впервые видела ночной дозор вживую – тот самый легендарный ночной дозор, который сторожит их сон! – Что вы здесь делаете? – строго пробасил один из мужчин. – Вышли на прогулку, – бесстрастно ответил Северин. – Время позднее и опасное. – Вы вооружены? – спросил второй. – Да. – В любом случае отправляйтесь обратно. – Из какого вы особняка? – поинтересовался третий. – От Дебьюсанов. – Возвращайтесь домой. Вы подвергаете себя опасности. – Никогда не выходите на улицу одни в столь поздний час. По ночам Пылярники страшнее, простой пистолет, – четвёртый кивнул на кобуру на поясе Маргариты, – да, этот пистолет с ними не справится. Тем более вооружена лишь девушка. – Хорошо! – закивала восторженная Марго. Она сама не понимала, почему эти мужчины в мундирах вызывали в ней столько бурных эмоций. – Мы сейчас же вернёмся! – Берегите себя, парни. Вы – люди молодые, вам ещё жить да жить, – сказал на прощание Северин, и вместе со служанкой под пристальными взорами дозора направился в сторону особняка. – Это... это потрясающе! Я впервые в жизни видела ночной дозор так близко! – шептала девушка. – Будет что рассказать Рогнеде и Лодырю! – Славные парни, дай Бог им здоровья и долгой жизни, – дворецкий тяжело вздохнул и качнул головой. – В страшное время мы живём! Чудища, сплошные чудища! Даже ночью не погулять спокойно, на чудище наткнёшься и что тогда? Капут! А жить-то хочется. Ты-то ещё юная, Маргоша, наивная, не понимаешь всего ужаса, в котором живёшь, ибо привыкла к этому, не представляешь, каково это... жить обычной жизнью. – Разве вы жили в мирное время? – Да-а, немного, но пожил. Я ж уроженец Пылинбурга, до шести лет жил спокойной жизнью, пока не началось... это безобразие. Страшная суматоха тогда была, ой страшная... Вспоминать не хочется. Он отмахнулся, и часть пути они прошли в молчании. – Знаешь, Маргоша, я очень люблю Февронию, хозяев, вас, юнцов... всех люблю. Семью нашу до безумия люблю и боюсь, так боюсь потерять вас всех... – печально сказал Северин, но голос его звучал странно, проскальзывали в нём нотки некой фальши. Но Маргарита отмела и эти мысли прочь. – Если вечно бояться... можно надсадить сердце, а вам – вредно такое. Вы сильно за нас не бойтесь, мы ведь сильные, Пылярников в два счёта с ног валим! Всё будет хорошо, господин Северин. Просто верьте в это и... да, просто верьте! – Спасибо, Маргоша. Ты всегда была славной, доброй девочкой. Зайдя в особняк, они сняли верхнюю одежду, переобулись и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по комнатам. Маргарита первым делом переоделась, а после с нескрываемым восторгом начала рассказывать ещё не спящей Рогнеде о своей встрече с ночным дозором. – Представляешь, у них такие богатые одежды! И... кепки! – Это называется кивер, а не кепка. – Одно и то же! Ну так вот, они спросили нас... – рассказав про короткий диалог Северина и дозора, Марго ожидающе вперила взор в невозмутимую подругу. – Ну, военные как военные, что сказать? Выполняют свою работу. И они правы: нечего шататься по улицам по ночам. – И всё?! Это вся твоя реакция?! – А чего удивляться-то? Я на военных и в Даменстоке насмотрелась. – Ну Рогнеда! Маргарита обиженно надула щёки, отчего Рогнеда усмехнулась и легла набок, укрывшись одеялом. – Ладно, спи давай уже. – Вот и буду! – Марго отвернулась от зевающей подруги. Когда уставшая Феврония пришла в комнату, служанки уже были погружены в пустые сны. С улыбкой поцеловав их в лбы, женщина переоделась и тоже легла в постель.