Король и Вор

Они встречались тайно больше года. Николай старался приезжать хотя бы раз в месяц. Каз же редко бывал в Равке — иногда на пару дней, иногда задерживался на неделю, если позволяли дела. Зоя знала об их отношениях. И это её бесило. Бесило, что Николай вместо работы не мог отлипнуть от «грязных рук» из Кеттердама. Каждую встречу они проживали так, словно она могла стать последней. Их связь становилась всё глубже, всё болезненнее. Николаю было тяжело отпускать Каза. Каждый раз он уговаривал его остаться — не возвращаться в Кеттердам, бросить всё. Но каждый раз Каз отказывался. У него были незаконченные дела. Незаконченная месть. Ему нравилась Равка: зелень, солнце, воздух — не пропитанный морской водой и сыростью, как в Кеттердаме. Здесь было легче дышать. Здесь он хотел бы остаться. Но для этого нужно было закончить прошлое. Николай знал об особенности Каза. Он сложил два плюс два довольно быстро. Через полгода он спросил прямо. Они лежали в обнимку в равкском дворце, после близости, когда слова сами срываются с губ. — Каз… скажи честно. Ты омега? Каз вздрогнул. Он боялся этого вопроса семнадцать лет. Но скрывать больше не имело смысла — Николай и так всё понял. — Да. Я омега. И если кто-то об этом узнает… — Никто не узнает, — перебил Николай. — Я понимаю, что может случиться. С этого момента у Николая появилась новая, острая боязнь — за Каза. Что будет, если кто-то узнает? Если он не будет рядом, чтобы защитить его? — Это не выйдет за пределы этой комнаты, — тихо сказал он и притянул Каза ближе, целуя. — Ты можешь забеременеть? — Нет. Я переболел оспой. А жизнь в Бочке — не сахар. Врач сказал, что эта функция для меня закрыта. Так что не переживай. Каз увлёк его в поцелуй, не давая продолжить разговор. Но Николай был расстроен. Он хотел бы ребёнка от Каза. Это решило бы столько проблем. Как только Равка восстановится, ему нужно будет жениться, нужен наследник. Он любил Каза и хотел, чтобы именно он дал ему этого наследника. Тогда не пришлось бы брать в жёны кого-то постороннего. Он бы женился на Казе. Это было бы идеальным решением. Прошло ещё полгода после того разговора. Во время их последней встречи Николай не хотел его отпускать. Им предстояло расстаться на три месяца. Николаю нужно было уезжать. Он пообещал, что как только закончит все дела, вернётся к Казу в Кеттердам — и оттуда они поедут в Равку вместе. С их последней встречи прошёл месяц. Каз чувствовал себя всё хуже. Это началось не сразу — сначала просто усталость, странная тяжесть в теле. Потом — тошнота по утрам. Потом — слабость, от которой хотелось выругаться и сломать что-нибудь тяжёлое. Несколько раз поднималась температура, и в один из таких дней он всерьёз подумал, что кто-то из Отбросов всё-таки решил его отравить. Мысль была даже… удобной. Потому что всё остальное было куда страшнее. Он стоял перед зеркалом дольше, чем позволял себе обычно. Смотрел. И не узнавал себя. Он заметно поправился. Плечи всё ещё были прежними, руки — сильными, но живот… живот больше нельзя было игнорировать. Пресс, который он выстраивал годами, почти исчез, а на его месте появился округлый, неправильный, чужой изгиб. Сначала он пытался себя успокоить. Равка. Хорошая еда. Меньше беготни. Расслабился. Но живот продолжал расти. Медленно. Упрямо. Неотвратимо. И тогда остался только один вариант. Мысль, от которой его начинало мутить сильнее, чем от любой вони Кеттердама. Этого не может быть. Врач сказал, что шансов нет. Но его тело, похоже, решило иначе. Ему нужен был кто-то, кто сможет это проверить. Кто-то, кому он мог бы доверять достаточно, чтобы не бояться быть… раскрытым. Он пошёл в Дом Роз. К Нине. ⸻ В её комнате пахло сладким. Нина сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и с явным удовольствием уплетала кексы из закусочной напротив. Когда запах ударил в нос, у Каза скрутило живот так, что он едва не поморщился. Он ел совсем недавно — но тело требовало ещё. И ещё. Это злило. — Что тебе надо, Брейкер? — пробормотала она с набитым ртом, даже не глядя на него. — Нина, мне нужно, чтобы ты кое-что проверила. — Что опять? — она фыркнула. — Скажи старику, что у меня и так полно работы. И, между прочим, в прошлый раз ты отказал мне в долге. Каз посмотрел на неё холодно. — Я знаю, что ты собираешь крюгели для побега. Это огромное состояние. Ты понимаешь, что будешь расплачиваться лет десять? Она напряглась. — Я оградил тебя от ошибки, — продолжил он. — Я дам тебе треть этой суммы. В обмен на помощь. Нина медленно прищурилась. — О, Брейкер… Какая щедрость. — Она отложила кекс. — Что за работа? — Сначала проверь, не подслушивает ли нас кто-то. Она закатила глаза, но всё же закрыла их и сосредоточилась. Несколько секунд тишины. — Всё чисто. Сегодня вечеринка. Никому до нас нет дела. Каз сделал вдох. — Мне нужно, чтобы ты проверила моё тело. Я плохо себя чувствую. В Равке у тебя было медицинское обучение. Нина сразу стала серьёзной. — Что именно? Он снял пальто и сел рядом на диван, медленно, как будто каждое движение давалось тяжелее, чем должно было. — Можешь проверить… нет ли сердцебиения в животе? Она уставилась на него. — Каз… боже. — Делай, что я говорю, — его голос стал жёстким, командным. — Если там есть ребёнок, — медленно сказала она, — через чужую плоть это трудно почувствовать. Особенно на раннем сроке. Мне придётся использовать силу. Это вредно для плода если срок маленький . Тебе лучше к акушерке. Каз усмехнулся — криво. — Ты представляешь, как это будет выглядеть? Я, ублюдок с Бочки, приду к акушерке и скажу: «Я омега, проверьте, не залетел ли я». — Каз, — тихо сказала Нина, — в армии меня не учили определять сроки беременности. Он встал. — Тогда сделка отменяется. — Стой! — она вскочила. — Мне нужны эти деньги. Давай по-другому. Мы пойдём вместе. Будет выглядеть так, будто беременна я, а ты меня привёл. Я скажу, что проверяли меня. Потом пустим слух, что мне сделали аборт. Акушерка тебя осмотрит и я смогу внушить что проверяла она именно меня . Каз долго смотрел на неё. — Ладно. Но никому ни слова. — Ты знаешь, я умею держать язык за зубами. Дом стоял в тихом, аккуратном квартале, где даже шаги звучали иначе — глуше, осторожнее. Здесь не кричали с окон, не пахло тухлой рыбой и дешёвым алкоголем. Казу это не нравилось. Слишком чисто. Слишком спокойно. Слишком не по нему. Он шёл рядом с Ниной и ловил себя на том, что невольно осматривается по сторонам — не из привычной осторожности, а потому что внутри всё было натянуто, как струна. Если это правда… Если это действительно правда… Мысль он так и не закончил. Акушерка жила на втором этаже аккуратного дома с выкрашенными в светлый цвет стенами и маленькими окнами. Внутри пахло травами, чистым бельём и чем-то лекарственным, горьковатым. Женщина оказалась средних лет, с собранными в пучок волосами и спокойным, усталым лицом человека, который видел слишком многое, чтобы чему-то удивляться. — Добрый день, — сказала она, окинув их быстрым, профессиональным взглядом. — Чем могу помочь? Нина чуть подтолкнула Каза локтем и кивнула в его сторону. — Помощь нужна не мне. Акушерка посмотрела на него внимательнее. На трость. На осанку. На закрытое лицо. — О… мужчина-омега, — сказала она без удивления. — Редкость. Не переживайте, у меня уже бывали такие случаи. Каз сжал челюсти. — Без лишних вопросов, — холодно сказал он. — Нам нужно подтверждение или опровержение беременности. Женщина кивнула, будто он попросил о чём-то самом обычном. — Хорошо. Тогда расскажите о симптомах. Каз на мгновение замолчал, будто слова застряли в горле. — В детстве переболел оспой. Врач говорил, что я не могу забеременеть. Но сейчас… — он сделал короткую паузу, — тошнота, головокружение, постоянный голод. И растёт живот. Акушерка кивнула, что-то отмечая про себя. — Симптомы совпадают. Раздевайтесь и садитесь в кресло. Каз почувствовал, как внутри что-то сжалось. Кресло стояло в углу комнаты — широкое, с подлокотниками, с чистой простынёй. Слишком… медицинское. Он снял пальто, потом пиджак. Движения были резкими, отрывистыми. Каждая пуговица раздражала. Каждый лишний жест — злил. Он чувствовал себя раздетым ещё до того, как снял рубашку. Нина отвернулась, делая вид, что рассматривает полку с банками и склянками. Но он знал — она всё равно видит. Каз сел в кресло. Простыня была холодной. Он сжал её пальцами так сильно, что побелели костяшки. Ненавижу. Ненавижу это кресло. Ненавижу собственную беспомощность. Акушерка надела перчатки. За это он был благодарен всем богам, в которых никогда не верил. Её руки были уверенными. Спокойными. Профессиональными. Она задавала вопросы — когда начались симптомы, как часто, были ли боли, кружится ли голова, терял ли сознание. Он отвечал коротко, сухо. Когда она начала осмотр, Каз уставился в потолок. Он чувствовал прикосновения — чужие, деловые, безличные. Но всё равно от каждого из них по коже проходила волна напряжения. Он ждал. Секунды тянулись слишком долго. В комнате было слышно только его дыхание и тихие движения акушерки. Наконец она отстранилась. Сняла перчатки. Посмотрела на него. И в комнате вдруг стало слишком тихо. — Беременность подтверждена, — сказала она спокойно. — Примерно четыре месяца. Прерывание уже опасно для жизни. Мир не рухнул. Он просто… сместился. Как будто всё вокруг осталось тем же, но встало под другим углом. Каз молча встал и начал одеваться. Быстро. Почти судорожно. Руки слушались хуже, чем обычно. Нина подошла к акушерке и что-то тихо сказала, используя силу. Женщина кивнула, и её взгляд стал пустым, расфокусированным. Каз забрал бумаги, даже не посмотрев на них. Они вышли на улицу. Воздух показался слишком холодным. — Так кто отец? — спросила Нина, когда они отошли на несколько кварталов. Каз даже не повернул голову. — Тебе знать это не обязательно. Вернёшься в бордель, скажешь, что был аборт. Устрой спектакль. Чтобы неделю говорили только о тебе. Нина посмотрела на него внимательно. Потом медленно кивнула. — Поняла. Они разошлись. Каз долго сидел в кабинете, не двигаясь. Бумаги лежали перед ним так, как он их оставил утром, но за весь день он не прочитал ни строчки. Трость стояла у стола, перчатки лежали рядом — он даже не заметил, когда снял их. Дверь открылась тихо. — Ты не выходил весь день, — сказала Инеж вместо приветствия. Каз не поднял головы. — Значит, день прошёл продуктивно. Она не улыбнулась. — Джаспер говорит, ты пропустил две встречи. И сорвал одну сделку. — Джаспер слишком много говорит. — Иногда он говорит правду. Инеж подошла ближе. Она смотрела на него внимательно, слишком внимательно. — Ты плохо выглядишь, Каз. Он усмехнулся краем губ. — Я всегда плохо выгляжу. — Нет. Сейчас — по-другому. В кабинете повисла тишина. Каз медленно закрыл папку и отодвинул её в сторону. — Закрой дверь, — сказал он. Инеж нахмурилась, но послушалась. Щёлкнул замок. — Это уже звучит как неприятности. Каз некоторое время просто стоял, опираясь на стол, словно собирался с силами. — Ты умеешь хранить тайны, Инеж? — Да, — ответила она без колебаний. — Особенно те, за которые убивают. Он кивнул. — Тогда садись. Она не села. Осталась стоять, скрестив руки. — Скажи, что происходит. Каз долго молчал. Потом открыл ящик стола и достал сложенный лист. Положил его на стол, развернул, пододвинул к ней. Инеж посмотрела. Сначала просто пробежала глазами. Потом прочитала внимательнее. — Это… медицинское заключение, — медленно сказала она. — Да. — Четыре месяца, — её голос стал тише. — Каз… это про кого? Он не сразу ответил. — Про меня. Тишина стала плотной, тяжёлой. Инеж подняла на него взгляд. — Ты болен? — Нет. — Тогда… Он закрыл глаза на секунду. — Я омега. Она не отшатнулась. Не сказала ни слова. Просто смотрела. — И я жду ребенка . Вот теперь она медленно выдохнула. — Боги… — Не надо, — жёстко сказал Каз. — Ни жалости, ни паники. Мне это не поможет. Инеж провела рукой по лицу, словно собирая мысли. — Кто знает? — Нина. И ты. — Отец? Каз отвернулся к окну. — Это не имеет значения. Инеж подошла ближе. — Для тебя — имеет. — Для дела — нет. Она долго смотрела на его спину. — Ты понимаешь, в какой ты опасности? — Я в Кеттердаме, — ответил он. — Здесь всегда опасно. — Не так, Каз. Он повернулся. — Именно так. Пауза. — Ты собираешься это скрывать? — спросила она тихо. — Да. — До какого момента? — Пока смогу. — А потом? Он усмехнулся без радости. — Потом будем импровизировать. Инеж покачала головой. — Это плохой план. — Это единственный план. Она смотрела на него ещё несколько секунд, затем медленно кивнула. — Хорошо. Тогда ты не один. Каз резко поднял на неё взгляд. — Я не прошу… — Я знаю, — перебила она. — Но я всё равно с тобой. Она положила ладонь ему на плечо — поверх одежды, не касаясь кожи. — Мы сделаем так, чтобы никто не узнал. Он выдохнул, будто держал воздух в лёгких слишком долго. — Если это выйдет наружу — Кеттердам меня разорвёт. — Тогда мы не дадим ему шанса, — спокойно сказала Инеж. Она помолчала. — Ты скажешь отцу ребёнка? Каз долго смотрел в сторону. — Я… не знаю. И это был самый честный ответ. Инеж кивнула. — Когда решишь — я буду на твоей стороне. Она направилась к двери. — И, Каз? — Что? — Ты не обязан тащить это в одиночку. Даже если привык. Дверь закрылась. Каз остался один в кабинете, глядя на лист бумаги, который перевернул его жизнь, и впервые за долгое время позволил себе просто сесть и ничего не решать хотя бы несколько минут.