Король и Вор

Каз научился скрывать вещи задолго до того, как ему пришлось скрывать ребёнка. Скрывать боль, страх, слабость — это было просто. Скрывать изменения собственного тела — нет. Сначала он думал, что успеет. Что всё ещё есть время. Что можно будет притворяться, будто ничего не происходит. Потом он понял: Кеттердам не прощает ошибок, а тела — тем более. Он перестал носить прежние костюмы. Новые жилеты делали свободнее в талии, плащи — тяжелее и длиннее, рубашки — из плотной ткани, которая не облегала тело. Он начал носить по два слоя даже в помещении. Всегда — перчатки, всегда — трость, всегда — закрытая осанка. Он научился сидеть так, чтобы стол скрывал его. Стоять так, чтобы свет не подчёркивал линию живота. Двигаться так, чтобы никто не заметил, как он бережёт центр тяжести. Иногда он ловил на себе взгляды — и каждый раз внутри всё холодело. Два месяца. Два месяца тишины от Николая. Каз говорил себе, что так даже лучше. Меньше риска. Меньше эмоций. Меньше шансов сорваться. Он не ждал его сегодня. Он вообще не ждал его так скоро. В тот день он был в кабинете один. Джаспер где-то внизу шумел с Инеж. Вороны праздновали удачное дело. Каз специально остался наверху — шум раздражал, запах еды вызывал тошноту, а голова болела. Он как раз просматривал отчёты, когда почувствовал это. Не звук. Ощущение. Как будто что-то в комнате изменилось. Каз поднял взгляд — и дверь уже открывалась. — Боги, Каз… — голос был слишком знакомым, слишком живым. — Этот корабль плыл так долго, что я уже думал: либо выпрыгну за борт и доберусь своими силами, либо умру от скуки. У Каза внутри всё оборвалось. Николай стоял в дверях — в дорожном пальто, с дорожной сумкой через плечо, волосы растрёпаны ветром, лицо усталое и счастливое одновременно. Каз не успел ни встать, ни сказать ни слова. Николай уже пересёк комнату. — Я так скучал, — выдохнул он и схватил Каза за плечи. — Ты даже не представляешь… Он начал целовать его — в висок, в щёку, в угол губ, смеясь, как человек, который наконец вернулся туда, где должен быть. Первый импульс Каза был — ответить. Второй — отступить. Третий — паника. Дверь. Окна. Стены. А если кто-то слушает? — Стой. Николай. Стой. Он упёрся ладонями ему в грудь и начал отталкивать. — Стой. Нам нужно поговорить. Николай остановился не сразу. — Что? — он всё ещё улыбался. — Ты даже “привет” не скажешь? — Закрой дверь. Николай моргнул. — Каз? — Закрой. Дверь. Что-то в его тоне изменилось. Николай обернулся, закрыл дверь и щёлкнул замком. Каз быстро прошёлся по комнате, проверяя окна, шторы, стену за шкафом — старые привычки. Николай смотрел на это с растущим напряжением. — Кто-то за тобой следит? — Всегда, — коротко ответил Каз. — Садись. — Что происходит? Каз не сел. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел в пол. Сказать — значит потерять контроль. Не сказать — значит врать. Он не любил ни то, ни другое. — Пока тебя не было… — начал он и замолчал. Николай напрягся. — Что-то случилось? — Да. Пауза. — Я… плохо себя чувствовал. Сначала думал — отравили. Потом понял, что нет. Николай нахмурился. — Каз… — Я пошёл с одной сердцебиткой . Неважно. Короче. Так будет быстрее. Он снял пальто. Потом медленно — жилет. Николай всё ещё не понимал, пока Каз не расстегнул рубашку и не приподнял её. И тогда время словно остановилось. — Боги… — прошептал Николай. Он встал. Подошёл ближе. Осторожно положил ладони на выступающий живот, словно боялся что ему это кажется . — Ты… — он посмотрел Казу в лицо. — Ты… — Я знаю, что говорил, что не могу забеременеть, — быстро сказал Каз. — Но так получилось. Я не собираюсь от него избавляться. Если ты не хочешь этого ребёнка — мы всё забудем. Я исчезну. Николай резко поднял голову. — Каз, как ты можешь такое говорить? В его голосе было столько эмоций, что Казу стало не по себе. — Я даже мечтать о таком не мог. Что у нас будет ребёнок. Он обнял его — осторожно, бережно. — Я люблю тебя. И я хочу, чтобы мы поженились. Тогда он будет законным наследником. Каз замер. Это не может быть правдой. Он врёт. Или издевается. А потом пришёл страх. —Ты завтра же уезжаем в Равку ! Он хочет увезти меня. Запереть. Забрать ребёнка. — Зачем нам в Равку? — резко спросил Каз, отступая на шаг. Николай моргнул, явно не ожидая этого вопроса так сразу — не после слов о браке, не после признания, не после шока. — Мы же договаривались, — осторожно сказал он. — Три месяца назад. Когда я вернусь — мы поедем вместе. Хотя бы на неделю. — Я не хочу, — отрезал Каз. — Мне нужно остаться в Кеттердаме. Николай нахмурился. — Каз, ты уже не на маленьком сроке. И… — он бросил взгляд на живот, тут же виновато отвёл глаза. — Здесь слишком опасно. Вот оно. Внутри у Каза всё сжалось. — Зачем, Николай? — его голос стал холодным. — Я знаю твой план. — Какой ещё план? — Ты хочешь увезти меня в Равку. Запереть там. Подождать, пока я рожу. А потом забрать ребёнка. Николай побледнел. — Бреккер… — в его голосе исчезла вся мягкость. — Как ты мог такое подумать? Он выпрямился, как на параде. — Я никогда так не поступлю. Но в глазах было больно. — Я никуда не поеду, Ланцов, — жёстко сказал Каз. — У меня здесь незаконченные дела. Николай провёл рукой по лицу. — Подумай. Как ты собираешься это скрывать? У тебя здесь больше врагов, чем союзников. Ребёнок — это слабое место. — Я уже всё продумал. — Очнись! — голос Николая стал резче. — Тебе нужны врачи. Постоянный контроль. Когда ты последний раз был у врача? Какой сейчас месяц? Кто будет принимать роды? — Я хожу к врачу, — отрезал Каз. — У меня шестой месяц, почти седьмой. Я всё это понимаю. Это ты включи голову. Он сделал паузу и продолжил тише, но жёстче: — Ты не можешь сейчас объявить, что женишься и что у тебя скоро будет наследник. Равка в кризисе. Ты сам говорил — кто-то готовит переворот. Стране нужно время. Армия. Деньги. Если ты объявишь ребёнка наследником сейчас — его убьют. У тебя врагов больше, чем у меня. Николай медленно опустился в кресло напротив стола. Некоторое время он молчал. — Какой у тебя план? — наконец спросил он. Каз опёрся ладонями о край стола. Говорить об этом было легче, чем признаться. — Я почти на седьмом месяце. Если ты до сих пор не заметил — это хороший знак. У меня есть ещё время. Я нашёл дом за пределами Кеттердама. Туда трудно добраться. Нужно пройти через несколько подземных мостов. Он за кладбищем. Николай нахмурился. — За кладбищем? — Именно. Туда никто не суётся. Я сам не знал, что там живут люди, пока не наткнулся случайно. Он говорил спокойно, деловым тоном, как будто обсуждал сделку. — На последних сроках, когда живот уже нельзя будет скрывать, я перееду туда. Там и рожу. У меня есть два человека, которые будут вести мои дела. — А врачи? — Я нашёл женщину. Когда-то спас ей и её дочери жизнь. Она работала служанкой, умеет принимать роды. Если что — ей поможет сердцебит. Николай резко поднял голову. — Откуда у тебя сердцебит? — Девушка, которая помогла мне с врачом. Из Равки. Раньше служила в армии. Она, конечно, не подарок, но на неё можно положиться. Каз на секунду замолчал. — Та женщина присмотрит за ребёнком после родов. Я буду приходить. Проверять. — Стой, — глухо сказал Николай. — А я? Каз посмотрел на него. — Ты будешь приезжать. Я предупрежу её, кто ты. Тебя будут пускать. И… — он отвёл взгляд. — Я хочу, чтобы ты был рядом на последних сроках. Мне будет тяжело. Николай медленно выдохнул. — И сколько наш ребёнок будет жить там? — Шестнадцать месяцев. — Почему? — Мне нужно закончить дела здесь. А тебе — свои. — Какие “свои”? — насторожился Николай. — Ты же хотел, чтобы я стал твоим советником. Николай медленно поднялся. — Что ты сейчас сказал? Каз посмотрел на него прямо. — Я знаю, Ланцов, что у тебя не хватит денег. Но сейчас на кону жизнь и будущее нашего ребёнка. Если ему суждено взойти на равкийский престол, я сделаю всё, чтобы это произошло без крови. Николай долго смотрел на него. Потом выдохнул. — Мне не нравится эта идея. Кеттердам — не место для ребёнка. И не место для тебя. — Я знаю. — Я хочу забрать тебя в Равку, — тихо сказал Николай. — Хочу видеть, как он родится. Как растёт. А не приезжать урывками. Каз закрыл глаза на секунду. — Я тоже хочу. Но сейчас это слишком опасно. Николай шагнул ближе и осторожно обнял его. Внутри у него боролись радость и страх. И страх пока выигрывал.