Король и Вор

Каз очнулся не сразу. Сначала были только обрывки ощущений: тяжесть в теле, тянущая боль, чужие голоса где-то далеко. Потом — запах. Тёплый, странный, не похожий ни на что, что он знал раньше. Он медленно открыл глаза. Потолок был размытым. Комната — слишком светлой. Голова — тяжёлой. — Не дёргайся, — сказала Нина где-то сбоку. — Ты ещё не в том состоянии, чтобы геройствовать. — Я никогда не геройствую, — хрипло ответил Каз. — Это плохо заканчивается. Он попробовал пошевелиться — и тут же поморщился. — Ребёнок? — спросил он, даже не глядя ни на кого. — Жив? Николай был рядом. Слишком близко. — Жив, — сказал он тихо. — И очень громкий и большой. Каз закрыл глаза на секунду. Значит, всё-таки получилось. Он боялся этого момента. Боялся, что не почувствует ничего. Пустоту. Отстранённость. Холод. Как всегда. — Хочешь… — Николай запнулся. — Хочешь посмотреть? Каз медленно открыл глаза снова. — Я не уверен, что это хорошая идея. — Почему? — Потому что, — честно сказал Каз, — если я ничего не почувствую, мне придётся с этим жить. Николай молчал. Потом осторожно сказал: — Ты всегда чувствовал больше, чем показываешь. Нина фыркнула: — Если вы закончили философствовать — ребёнок тут. Живой. Тёплый. И, к сожалению, ваш. Она подошла ближе и аккуратно положила свёрток Казу на грудь. Каз замер. Он боялся пошевелиться. Боялся дышать. Мальчик был крупный. Тёплый. Удивительно тяжёлый для такого крошечного существа. Золотые волосы — мягкие, почти светящиеся в утреннем свете. Он шевельнулся. Сморщился. Тихо пискнул. И в этот момент что-то внутри Каза… сломалось. Или, наоборот, встало на место. Это не было вспышкой. Не было громким. Это было как если бы в груди вдруг стало слишком тесно, и туда одновременно хлынули тепло, страх, радость и что-то болезненно нежное. — Чёрт… — прошептал Каз. Он смотрел на ребёнка и понимал, что не может отвести взгляд. — Он… — голос сорвался. — Он настоящий. Николай осторожно сел рядом. — Да Каз фыркнул. Но не оторвался. Мальчик открыл глаза — мутные, тёмные, ещё почти ничего не видящие. И сжал крошечными пальцами ткань на груди Каза. Это было всё. Этого хватило. Каз почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Я… — он сглотнул. — Я не должен так к нему привязываться. Нина скрестила руки. — Поздно. Каз хотел огрызнуться. Не смог. Он осторожно прижал ребёнка ближе. — Я не могу его отпустить, — тихо сказал он. — Уже сейчас. Николай посмотрел на него очень внимательно. — Это нормально. — Нет, — возразил Каз. — Это опасно. Он знал это. Чувствовал каждой клеткой. Если я оставлю его рядом — я не смогу уйти. Если я не уйду — он будет в опасности. Он закрыл глаза. — Это гормоны, — сказал он сам себе. — Просто гормоны. Нина хмыкнула: — Конечно. Все так говорят. Каз посмотрел на неё. — Ты принесла отвар? Она кивнула. — Принесу вечером. Он остановит лактацию. Каз сжал челюсть. — Хорошо. Он посмотрел на ребёнка снова. — Я покормлю его сам, — сказал он тихо. — Один раз. Николай напрягся. — Ты уверен? — Да. Это было важно. Он не мог объяснить — почему. Просто знал, что если не сделает этого сейчас — потом будет жалеть всю жизнь. Марта помогла устроиться удобнее, подложила подушки, забрала ребёнка на секунду — и вернула уже аккуратно, правильно уложенного. Каз чувствовал себя неловко. Неуместно. Слишком… живым. Но когда мальчик начал есть, всё остальное перестало существовать. Он смотрел на него, на крошечные пальцы, на золотые волосы, на то, как тот жадно и неловко цепляется за жизнь — и чувствовал, как внутри всё снова и снова сжимается. — Я не должен, — прошептал он. — Я не должен так его любить. Николай сидел рядом и молчал. Когда всё закончилось, Каз ещё долго не отдавал ребёнка Марте. — Ему нужно спать, — мягко сказала она. Каз кивнул. Но не сразу разжал руки. Когда всё-таки разжал — это было как… оторвать от себя кусок. — Я вернусь, — сказал он тихо, глядя в пустые руки. — Я обещаю. Потом он отвернулся. — Это гормоны, — повторил он жёстче. — И мне нужно уйти. Ради него. Николай положил руку ему на плечо. — Ты сильнее, чем думаешь. Каз усмехнулся. — Я просто слишком хорошо знаю, что будет, если останусь. И это было правдой. Мальчик спал. Тихо, почти неслышно, сжав крошечные кулачки и уткнувшись лицом в край одеяла. Золотые волосы разметались по подушке, и в дневном свете они казались почти белыми. Каз сидел рядом и смотрел на него уже слишком долго. Николай стоял у окна, скрестив руки на груди, и тоже смотрел — но издалека, будто боялся подойти слишком близко. — Нам нужно дать ему имя, — сказал он наконец. Каз не сразу ответил. — У него уже есть имя, — пробормотал он. — Пока нет, — мягко возразил Николай. — Есть просто… ребёнок. Каз хмыкнул. — Ты удивишься, но этого вполне достаточно. Николай повернулся к нему. — Я серьёзно, Каз. Мы не можем вечно называть его «он». Каз наконец посмотрел на него. — И какое же имя ты предлагаешь, Ваше Величество? Николай скривился. — Давай без этого. — Тогда говори. Николай помолчал секунду. — Алексей. Каз моргнул. — Что? — Алексей, — повторил Николай. — В Равке это хорошее имя. Сильное. Королевское, если хочешь. Каз усмехнулся. — Конечно. Ты же не мог предложить что-то простое. — Это не из-за короны, — возразил Николай. — Мне просто… нравится, как оно звучит. Каз посмотрел на ребёнка. — Слишком громкое имя для такого маленького существа. — Он вырастет, — сказал Николай. — И имя вырастет вместе с ним. Каз задумался. — Я думал о чём-то… другом. — Например? — О чём-то, что не будут узнавать на каждом углу. Николай прищурился. — Ты боишься? — Я не доверяю миру, — спокойно ответил Каз. — Это разные вещи. Николай вздохнул. — Каз. Он — Ланцов. Каз поднял на него взгляд. — Не здесь. Николай напрягся. — Что ты имеешь в виду? — В Кеттердаме он не будет Ланцовым, — сказал Каз жёстко. — Пока он здесь — у него будет другая фамилия. — Какая? Каз помолчал. — Ритвельд. Николай нахмурился. — Это… твоя. — Моя настоящая, — уточнил Каз. В комнате стало тише. — Я думал, ты ненавидишь её , — осторожно сказал Николай. — Я ненавижу то, что с ним связано, — ответил Каз. — Это не одно и то же. Он посмотрел на ребёнка. — Это ее дали мне родители. Не Кеттердам. Не улицы. Не Бочка. Они. Николай медленно подошёл ближе. — И ты хочешь отдать её ему? — Я хочу, чтобы у него было что-то… чистое, — сказал Каз. — Что-то, что не пахнет кровью и долгами. Он посмотрел на Николая прямо. — Если кто-то узнает, что в Кеттердаме живёт ребёнок с фамилией Ланцов или Бреккер — он не проживёт и месяца. Николай сжал челюсть. — А если я заберу его? — Тогда он станет Ланцовым, — сказал Каз. — Официально. Публично. Со всей опасностью, которая к этому прилагается. Он отвернулся. — Пока он здесь — он мой сын. И он Ритвельд. Николай смотрел на него долго. — Ты боишься, что я его отниму? Каз не ответил сразу. — Я боюсь всего, что у меня есть, — наконец сказал он. — Потому что всё, что у меня когда-либо было… у меня забирали. Николай медленно выдохнул. — Алексей, — сказал он. — Алексей Ритвельд. Пока. Каз посмотрел на него с подозрением. — Ты так просто согласился? — Нет, — честно сказал Николай. — Но я понимаю. Он посмотрел на ребёнка. — Но имя всё равно будет Алексей. Каз фыркнул. — Упрямый. — Упрямый, — согласился Николай. — Весь в родителей. Каз посмотрел на мальчика. Тот пошевелился во сне и тихо вздохнул. — Ладно, — сказал Каз наконец. — Алексей. Николай улыбнулся. — Алексей Ланцов. — Алексей Ритвельд, — поправил Каз. Они посмотрели друг на друга. Потом — на ребёнка. — Он всё равно будет знать, кто он, — сказал Николай тихо. — Когда мир станет безопаснее, — ответил Каз. — Не раньше. Николай кивнул. И в этот момент это было… соглашение. Не идеальное. Но честное. Каз не выпускал его из рук. Уже слишком долго. Алексей спал, тёплый, тяжёлый для такого маленького тела, уткнувшись носом в его грудь. Его дыхание было ровным, тихим, почти невесомым — и от этого внутри становилось только хуже. Каз сидел на краю кровати и смотрел в одну точку. Он знал, что время пришло. Знал — и всё равно не мог заставить себя встать. — Каз… — тихо сказал Николай. Он стоял у двери, уже в плаще, уже готовый уйти. И всё равно не делал ни шага. Каз не ответил. — Мы опоздаем, — добавил Николай, но в голосе не было ни капли уверенности. Каз медленно покачал головой. — Я не могу. Николай подошёл ближе. — Можешь. — Нет, — жёстко сказал Каз и прижал ребёнка к себе сильнее. — Я не могу оставить его. Не сейчас. Не так. Николай сел рядом. — Посмотри на меня. Каз не посмотрел. — Каз, — он взял его за плечо. — Посмотри на меня. Каз всё-таки поднял глаза. В них было слишком много всего: страх, злость, отчаяние, и что-то почти дикое. — Если я сейчас уйду, — тихо сказал он, — я не уверен, что смогу вернуться. Николай сглотнул. — Ты вернёшься. — Ты не можешь этого знать. — Я знаю тебя. Каз усмехнулся — криво. — Тогда ты должен знать, что я умею исчезать. Николай наклонился ближе. — Послушай меня. Мы не бросаем его. Мы оставляем его на время. Каз резко выдохнул. — Шестнадцать месяцев, — сказал Николай. — Всего шестнадцать. Каз покачал головой. — Для него это — вся жизнь. — А для нас — шанс, — твёрдо сказал Николай. — Шанс сделать так, чтобы он эту жизнь вообще получил. Каз молчал. — Если я не вернусь в Равку, — продолжил Николай, — там начнётся борьба. И в этой борьбе рано или поздно узнают, что у меня есть ребёнок. И тогда… — Я знаю, — оборвал его Каз. — Я знаю. Николай перевёл дыхание. — А если ты не вернёшься в Кеттердам, там начнут копать под тебя. И найдут. Всегда находят. Каз закрыл глаза. — Мы оба должны вернуться, — сказал Николай. — И сделать так, чтобы через шестнадцать месяцев у нас был мир, в котором он сможет жить. Каз смотрел на спящего ребёнка. — Я буду приходить, — сказал он. — Не часто. Но буду. Смотреть, как он растёт. Проверять, что с ним всё в порядке. — Я тоже, — сказал Николай. — Реже, чем хотелось бы. Но я буду. Каз стиснул зубы. — А если за это время что-то случится? Голос у него дрогнул. Николай положил руку ему на плечо. — Не случится. Мы не позволим. Каз долго молчал. Потом медленно, очень осторожно поцеловал сына в лоб. — Прости, — прошептал он. — Я делаю это не потому, что не хочу быть с тобой. А потому что хочу, чтобы ты выжил. Он встал. Руки дрожали. Марта подошла и осторожно взяла ребёнка. Каз не отпустил сразу. Только через несколько секунд. Это было… как вырвать из себя что-то живое. Когда руки опустели, в груди стало слишком пусто. Каз отвернулся. — Пошли, — сказал он глухо. Николай ещё секунду смотрел на кроватку. Потом развернулся. У двери он остановился и сказал: — Шестнадцать месяцев. Каз кивнул. — Шестнадцать месяцев. И это была не просто цифра. Это была их цель.