Король и Вор

Каз не пришёл за Ван Эком ночью. Не пришёл с ножом, не пришёл с угрозами и не пришёл с воровской удачей. Он пришёл днём. В то самое время, когда уважаемые купцы пьют чай, подписывают бумаги и уверены, что их мир стоит на прочном фундаменте. Ван Эк был уверен в себе. Он сидел во главе длинного стола в зале Совета купцов и говорил о поставках, о налогах, о выгодных сделках. Говорил уверенно, громко, так, как говорят люди, которые привыкли, что их слушают. Двери зала открылись. Сначала вошли писари. Потом — несколько стражников. А потом — Каз Бреккер. В зале стало тише. Не сразу. Сначала — просто чуть меньше разговоров. Потом — кто-то замолчал на полуслове. Потом — наступила та самая тишина, в которой уже слышно, как начинается беда. Ван Эк нахмурился. — Что это значит? Каз не ответил. Он просто кивнул писарям. На стол начали ложиться папки. Одна. Вторая. Третья. — Что за фарс? — раздражённо сказал Ван Эк. — Я требую объяснений. Один из писарей открыл первую папку и начал читать. Сначала Ван Эк улыбался. Снисходительно. Как человек, который уверен, что сейчас разберутся и всех выставят дураками. Потом улыбка исчезла. Потом он побледнел. А потом начал медленно, очень медленно понимать, что происходит. Фальшивые сделки. Подставные фирмы. Контрабанда. Уклонение от налогов. Подкуп. Незаконные перевозки. Отмывание денег. И — самое главное — документы были настоящими. — Это подделка, — сказал Ван Эк, но голос его дрогнул. — Нет, — спокойно ответил Каз. — Это вы. Он вышел чуть вперёд, опираясь на трость, и посмотрел на него так, будто смотрел не на человека, а на уже мёртвую конструкцию, которая просто ещё не упала. — Вы ведь правда думали, что обманули меня. Ван Эк резко повернулся к нему. — Ты… — Я, — подтвердил Каз. — И, поверьте, это была самая дорогая ошибка в вашей жизни. Совет купцов больше не слушал Ван Эка. Они слушали бумаги. Решение приняли быстро. Счета — заморозить. Имущество — арестовать. Корабли — конфисковать. Дома — опечатать. Когда стража подошла к нему, Ван Эк уже не кричал. Он просто смотрел. — Это ещё не конец, — сказал он глухо. Каз наклонился к нему и тихо ответил: — Нет. Это начало. Его увели. Через два дня Каз стоял в порту и смотрел, как сундуки с золотом переносят на его корабль. Тридцать миллионов. Те самые. Он не улыбался. Он просто проверял замки. В это же время Ван Эк сидел в камере. Без ковров. Без слуг. Без мягкого кресла. На каменной лавке. В той же одежде, в которой пришёл на заседание. И впервые в жизни не мог ничего купить. Когда дверь камеры закрылась, он долго сидел неподвижно, а потом медленно, очень медленно опустил голову. Всё кончилось. Каз в тот вечер долго смотрел на огни Кеттердама с палубы. Деньги были у него. Но чувство было не радости. Это было чувство возвращённого долга. Камера была маленькой, но чистой. Пекка Роллинс сидел на скамье так, будто это не тюрьма, а временное неудобство. Спина прямая, подбородок поднят, взгляд всё ещё взгляд человека, который привык, что мир принадлежит ему. Когда дверь открылась, он даже не сразу повернул голову. — Если это ещё один допрос, — устало сказал он, — передайте Совету, что они зря теряют время. — Я не из Совета. Пекка посмотрел на него и прищурился. — Брекер. Каз вошёл медленно, поставил трость рядом со стеной и сел напротив. — Ты знаешь, кто я, — сказал он. — А вот я хочу проверить, знаешь ли ты, кто ты. — Я знаю, кто я, — фыркнул Пекка. — А вот ты — всего лишь вор, которому повезло. Каз слегка наклонил голову. — Когда-то к тебе пришли два мальчика. Братья. Пекка пожал плечами. — Ко мне приходили сотни людей. Ты правда думаешь, что я их всех помню? — Один из них был старше. Умный. Осторожный. Второй — младше. Слишком доверчивый. Пекка скучающе посмотрел на него. — И? Каз улыбнулся. Но в этой улыбке не было ничего живого. — Ты сказал своим людям забрать у них всё. — Возможно. — Ты оставил их на улице. — Это Кеттердам, Брекер. Тут так живут. Каз наклонился вперёд. — Старшего звали Джорди. Пекка нахмурился. — Не помню. Каз кивнул, будто ожидал именно этого. — Конечно, не помнишь. Ты никогда не помнишь тех, кого ломают твои люди. Он помолчал, потом продолжил: — Мы спали под мостами. Мы ели из мусорных ям. Он заболел. Сначала кашель. Потом жар. Потом он перестал вставать. Пекка отвёл взгляд. — Это не мои проблемы. Каз резко ударил тростью по полу. — Смотри на меня. Пекка вздрогнул. — Он умирал почти месяц, — спокойно сказал Каз. — Звал меня. Просил не оставлять его. А я не мог даже купить ему лекарство. Он выпрямился. — Ты всё ещё не помнишь? Пекка молчал. — Конечно, — тихо сказал Каз. — Ты никогда не помнишь. Он встал. — Но вот что интересно, Пекка. Я помню всё. Он подошёл ближе. — И теперь я хочу, чтобы ты тоже вспомнил. Пекка усмехнулся, но в его глазах уже мелькнуло беспокойство. — Ты пришёл меня пытать? — Нет, — сказал Каз. — Я пришёл тебя раздеть. Он достал из кармана бумаги и бросил их на стол. — Твои счета заморожены. Твои корабли арестованы. Твои люди либо продали тебя, либо уже мертвы. Пекка побледнел. — Ты врёшь. — Ты всегда так говоришь, — спокойно ответил Каз. — А потом смотришь в окно и понимаешь, что всё кончено. Пекка сжал кулаки. — Ты думаешь, этого достаточно? Каз посмотрел ему прямо в глаза. — Нет. Он сделал паузу. — Поэтому я пришёл сказать тебе ещё кое-что. Он наклонился ближе и произнёс очень тихо: — Твой сын у меня. Мир будто остановился. — …Что? — Твой сын. Жив. Цел. И сейчас он в моих руках. Пекка вскочил. — Ты лжёшь! Каз даже не моргнул. — Попробуй рискнуть и проверить. Пекка смотрел на него несколько секунд… а потом его ноги подкосились. Он упал на колени. — Пожалуйста… — прошептал он. — Брекер… я заплачу. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. — У тебя больше ничего нет, — ответил Каз. — Умоляю… — Пекка схватился за решётку. — Он ни при чём… Он просто ребёнок… Каз наклонился к нему. — Как и мой брат. Пекка всхлипнул. — Я… я не знал… я не помнил… — Вот именно, — сказал Каз. — Ты никогда не помнишь. Он выпрямился. — Не волнуйся. Я не трону твоего сына. Пекка поднял на него глаза, полные надежды. — Правда? — Правда, — сказал Каз. — Ты будешь жить. Он наклонился ближе. — И каждый день помнить, что у тебя отняли всё. Он повернулся и пошёл к двери. — А если тебе вдруг станет слишком легко… — добавил он, не оборачиваясь, — вспомни мальчика по имени Джорди. Дверь закрылась. А Пекка Роллинс остался на коленях. Без власти. Без денег. Без имени. И впервые в жизни — с памятью, от которой нельзя сбежать.