Король и Вор

Постельный режим у Каза ещё даже близко не закончился. Женя сказала это чётко, холодно и без вариантов: минимум несколько дней — только покои, только покой, только под наблюдением. Николай, разумеется, воспринял это как приказ свыше и начал относиться к Казу так, будто тот мог рассыпаться, если на него не так посмотрят. Каз это ненавидел. На третий день он проснулся в отвратительном настроении. Живот тянуло, нога ныла, в голове было тяжело, но в остальном он чувствовал себя… нормально. Достаточно нормально, чтобы больше не выносить этих четырёх стен. Он сел на кровати, посмотрел на солнечный свет за окном и принял решение. Тихо, стараясь не шуметь, он оделся. Медленно, с раздражением, потому что рубашки теперь сидели не так, штаны не так, всё не так. Трость нашёл у стены, опёрся на неё и выпрямился, поморщившись. — Я не умираю, — пробормотал он себе под нос. — И не собираюсь. Дверь в коридор открылась легко. И тут же перед ним выросли два гвардейца. Оба — как на подбор: высокие, в форме, с выражением лиц «нам очень не хочется это делать, но мы обязаны». — Ваша светлость… — начал один из них неловко. — Отойди, — холодно сказал Каз и сделал шаг вперёд. Они не отошли. — Нам приказано не выпускать вас из покоев, — сказал второй, явно чувствуя себя крайне неуютно. Каз медленно поднял на него глаза. — Кем приказано? — Королём, — честно ответил гвардеец. Несколько секунд было тихо. Потом Каз усмехнулся. — Значит, Ланцов решил, что я теперь его личная мебель. Он попытался обойти их, но они синхронно шагнули в сторону, перекрывая проход. — Ваша светлость, пожалуйста, — почти умоляюще сказал первый. — Нам велено… ради вашей же безопасности. Каз сжал рукоять трости так, что побелели пальцы. — Вы сейчас стоите между мной и выходом, — тихо сказал он. — И это очень плохое место. Они переглянулись. — Мы не можем вас пропустить. Каз выдохнул медленно, через зубы. — Передайте своему королю, — сказал он ледяным тоном, — что если он ещё раз попробует запереть меня, как больного щенка, я начну выходить из покоев через окна. Или через стены. И кому-то это не понравится. Он развернулся резко, почти зло, и захлопнул дверь так, что в коридоре, наверное, задрожали стёкла. Вернувшись в комнату, он прошёлся туда-сюда, опираясь на трость, и процедил: — Замечательно. Просто замечательно. Меня охраняют от собственной жизни. И в этот момент он уже точно знал: разговор с Николаем будет очень, очень неприятным. Вечером Николай пришёл сам. Каз услышал его ещё до того, как дверь открылась — слишком знакомые шаги, слишком уверенные. Он сидел у окна, делая вид, что читает какие-то бумаги, но на самом деле просто злился. Долго. Методично. Со вкусом. Дверь закрылась. — Каз… — начал Николай осторожно. — Не начинай, — холодно ответил Каз, не оборачиваясь. Николай вздохнул, подошёл ближе. — Я узнал, что ты пытался выйти. Каз медленно повернул голову. — Пытался? — переспросил он. — Нет. Я выходил. Меня не выпустили. По твоему приказу. — Потому что тебе нельзя, — сразу сказал Николай. — Женя ясно сказала… — Женя сказала лежать, — перебил Каз. — Не быть под арестом. Он опёрся на подлокотник кресла и встал. Движение далось не так легко, как хотелось бы, но он упрямо выпрямился и посмотрел на Николая снизу вверх — жёстко, зло. — Ты не имеешь права запирать меня. — Я не запираю тебя, — напряжённо ответил Николай. — Я пытаюсь тебя защитить. — От чего? От коридоров? От воздуха? От собственной жизни? — Каз усмехнулся, но в этой улыбке не было ничего весёлого. — Ты решил, что если я беременный, то автоматически стал беспомощным? Николай сжал челюсть. — Ты потерял сознание. Прямо на допросе. Ты упал. Ты мог потерять ребёнка, Каз. — Но не потерял, — резко сказал он. — И это не даёт тебе права превращать меня в фарфоровую статуэтку. — Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось! — повысил голос Николай. — Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда тебя приносят на руках без сознания?! — А ты понимаешь, что чувствую я, когда меня держат под замком?! — почти рявкнул Каз. — Я не вещь, Ланцов. Я не твоя драгоценная реликвия, которую надо запереть в витрине! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Тишина между ними была плотной, как натянутая струна. И в этот момент Каз вдруг замер. Его лицо изменилось — не резко, а как-то странно, сбито. Он медленно положил руку на живот. — …Что за… Николай сразу напрягся. — Каз? Каз не ответил. Он прислушивался к себе. И тут снова. Чётко. Изнутри. Небольшой, но ощутимый толчок. Каз выдохнул. — Он… — тихо сказал он. — Он пинается. Николай моргнул. — Что? — Ребёнок. Он только что… — Каз положил ладонь на живот уже обеими руками, будто боялся спугнуть это ощущение. — Вот опять. Николай медленно подошёл ближе. — Можно? — спросил он почти шёпотом. Каз колебался секунду, потом кивнул. Николай опустился перед ним на колени и осторожно положил ладонь на живот. Прошло несколько секунд. И потом — слабый, но вполне отчётливый толчок под его рукой. Николай замер. — Он… — выдохнул он и вдруг улыбнулся так, как улыбаются только абсолютно счастливыe люди. — Он живой. Он настоящий. Каз смотрел на него сверху вниз и чувствовал, как злость, кипевшая внутри, медленно отступает, оставляя после себя усталость и странную, тёплую дрожь. — Вот поэтому, — тихо сказал Николай, поднимая на него глаза, — я и боюсь тебя отпускать. Каз закрыл глаза на секунду. — Я не фарфор, — уже спокойнее сказал он. — Но… я понимаю, почему ты боишься. Николай поднялся, осторожно обнял его, прижимая не сильно, очень бережно. — И я не буду тебя запирать, — прошептал он. — Но, пожалуйста… не делай больше таких глупостей. Хотя бы пока. Каз вздохнул, уткнулся лбом ему в плечо. — Посмотрим, — буркнул он. — Но… если он ещё раз так толкнётся, я, возможно, соглашусь посидеть тихо. Немного. Николай тихо усмехнулся и крепче, но всё так же осторожно, обнял его. Казу только недавно разрешили вставить. Женя сняла с него строгий постельный режим с таким видом, будто делала ему величайшее одолжение в жизни, и сразу же добавила десяток условий, ограничений и предупреждений. Николай, разумеется, подхватил это с куда большим энтузиазмом, чем требовалось, и первые дни буквально следил за ним так, будто Каз мог рассыпаться на части, если сделает лишний шаг. Каза это бесило. Он ненавидел лежать без дела. Ненавидел чувствовать себя бесполезным. Ненавидел, когда вокруг него начинали ходить на цыпочках. И как только ему официально разрешили вернуться к работе, он это сделал. Он снова ходил на советы, снова разбирал документы, снова появлялся в коридорах дворца, опираясь на трость и делая вид, что всё в порядке. Он не собирался показывать, что ему тяжело. Не собирался признавать, что тело больше не слушается так, как раньше. Восемь месяцев — срок, который невозможно игнорировать. Живот стал тяжёлым, большим, тянул вперёд, смещал равновесие. Спина ныла почти постоянно, ноги быстро уставали, а любое резкое движение отдавалось болью. Но Каз упрямо держался прямо, шёл с тем же выражением лица, с каким когда-то проходил по улицам Кеттердама: холодным, собранным, таким, что люди сами спешили убраться с дороги. Он не хотел, чтобы кто-то видел слабость. В тот вечер он возвращался с очередного совета. Коридоры дворца были длинными, почти пустыми, и каждый шаг отдавался тяжестью в пояснице. Он шёл, опираясь на трость, когда вдруг пальцы дрогнули — рукоять выскользнула из руки, и трость с глухим стуком упала на пол. Каз остановился. На секунду просто посмотрел вниз. Наклониться оказалось сложнее, чем он ожидал. Живот мешал. Сильно. Он попробовал согнуться — в пояснице тут же кольнуло так, что он резко выпрямился обратно, стиснув зубы. — Чёрт… — прошептал он. Вторая попытка была не лучше. Тело будто насмехалось над ним, напоминая, что он больше не может двигаться так, как привык. Раздражение поднялось мгновенно. И злость. И неприятное, колкое чувство стыда. Он огляделся. И, конечно, именно в этот момент по коридору шли две служанки. Они заметили его и замерли. Каз выпрямился ещё сильнее, будто мог этим что-то доказать. — Не надо, — резко сказал он, ещё до того как они подошли. — Я сам. Но одна из девушек уже подняла трость и осторожно протянула ему. — Пожалуйста, ваше величество… Вторая неловко предложила руку, чтобы поддержать. Каз секунду колебался. Ему было неловко. Унижение царапало изнутри. Он ненавидел саму мысль, что кто-то может видеть его таким. Но поясница всё ещё тянула, и стоять, согнувшись, посреди коридора было ещё хуже. Он забрал трость и позволил им придержать себя несколько шагов, пока боль не отпустила. — Достаточно, — сухо сказал он и тут же отстранился. Служанки поспешно отступили. Каз пошёл дальше. Медленно. Тяжело. С прямой спиной и тем же упрямым выражением лица. И с чётким пониманием: он не собирается сдаваться. Даже если тело всё настойчивее требует своего. Они сидели в кабинете втроём. Каз полулежал на диване — не потому, что хотел, а потому что после нескольких часов работы спина начинала предательски ныть, и Николай, не слушая возражений, буквально усадил его отдыхать. Алексей устроился рядом, сначала с кубиками, потом с какими-то бумажками, которые успел стащить со стола, а Николай сидел напротив, делая вид, что читает отчёты, но на самом деле наблюдал за ними. Каз это чувствовал. И делал вид, что ему всё равно. Алексей быстро потерял интерес к игрушкам. Он покрутился на месте, потом вдруг подполз ближе к Казу и уставился на его живот с таким сосредоточенным выражением лица, будто перед ним была самая сложная загадка в мире. — Нет, — автоматически сказал Каз. — Даже не думай. Алексей, разумеется, не понял ни слова. Он осторожно ткнул пальцем в ткань рубашки, натянутую на круглый живот, потом ещё раз. Потом положил ладошку. Каз напрягся. — Ланцов, — негромко сказал он. — Забери его. Николай только усмехнулся: — Пусть. Ему любопытно. Алексей тем временем уже с серьёзным видом исследовал живот, гладил его, потом прижался ухом, будто пытался что-то услышать. И именно в этот момент внутри что-то шевельнулось. Резко. Чётко. Каз вздрогнул всем телом. — Чёрт… — вырвалось у него. Алексей замер. Он почувствовал это. Маленькая ладошка всё ещё лежала на животе, и под ней снова что-то толкнулось — сильнее, увереннее. Ребёнок внутри шевельнулся. Алексей медленно поднял голову. Его глаза стали огромными. А потом он испуганно пискнул и резко отдёрнул руку, словно Каз был чем-то… живым и опасным. Он попятился, едва не свалившись с дивана. — Тише, — тут же сказал Николай, поднимаясь. — Всё хорошо, малыш. Но Алексей смотрел на живот Каза так, будто тот только что превратился в монстра. Каз сидел, не зная, смеяться или ругаться. — Великолепно, — пробормотал он. — Я напугал собственного сына, даже не двигаясь. Николай подошёл, поднял Алексея на руки и посадил к себе на колени. — Это не страшно, — мягко сказал он. — Там просто… ещё один. Алексей не очень понял слова, но снова посмотрел на живот. Уже осторожнее. С сомнением. В этот момент ребёнок внутри снова толкнулся. Каз поморщился. — Он сегодня особенно активный, — сухо заметил он. Алексей прижался к Николаю, но взгляд не отводил. Потом, набравшись смелости, снова протянул руку — на этот раз очень медленно — и осторожно положил ладонь на живот. Под его пальцами снова что-то двинулось. Алексей моргнул. Потом нахмурился. Потом вдруг выдал что-то вроде: — Ба… И ткнул пальцем в живот. Николай не выдержал и тихо рассмеялся. — Похоже, ему не нравится, что он не единственный, — сказал он. Каз посмотрел на Алексея, потом на его руку у себя на животе, и неожиданно для себя самого… расслабился. — Пусть привыкает, — сказал он. — Второй будет ещё громче и ещё хуже. Алексей снова потрогал живот, уже без страха. Скорее с осторожным любопытством. Николай смотрел на них и понимал, что эта сцена — тихая, странная, немного неловкая — значит для него больше, чем все короны и троны мира.