Часть 28
26 мая 2026 г., 22:16
Алексей появился в дверях раньше, чем кто-либо успел его остановить.
Он уже уверенно ходил, но всё ещё делал это по-детски — быстро, шумно, чуть покачиваясь, будто бежал наперегонки с собственными ногами. За ним, запыхавшись, шла няня, шепча что-то вроде «тише, тише, Ваше высочество», но Алексей не собирался быть тихим. Он был слишком занят.
Сначала он увидел Николая.
Потом — Каза.
А потом заметил, что у Каза на руках что-то… новое.
Он остановился посреди комнаты.
Нахмурился.
Большие золотые глаза уставились на свёрток.
— Па… — сказал он неуверенно и сделал шаг вперёд.
Каз напрягся.
Не потому что боялся. Потому что знал — Алексей любопытный. И сильный. И не всегда понимает, где заканчивается «интересно» и начинается «опасно».
— Медленно, — сказал он. — Иди сюда.
Алексей пошёл. Серьёзно. Сосредоточенно. Как будто ему доверили очень важное дело.
Он подошёл почти вплотную и уставился на Серафима.
Долго.
Очень долго.
Потом наклонился и… ткнул его пальцем в щёку.
Серафим сморщился.
Каз едва не перехватил руку Алексея, но тот уже убрал её и смотрел с видом человека, который проверяет: «оно живое?»
— Мал… — выдохнул Алексей.
— Да, — тихо сказал Николай. — Очень маленький.
Серафим завозился и издал недовольный звук.
Алексей тут же отпрянул и посмотрел на него круглыми глазами.
— Пла…? — спросил он с тревогой.
— Пока нет, — ответил Каз. — И лучше бы не надо.
Алексей подумал.
Потом снова подошёл ближе и осторожно — на этот раз очень осторожно — положил ладонь на край одеяла.
Почти не коснулся.
Серафим снова пошевелился и тихо засопел.
Алексей замер.
Потом его лицо медленно расплылось в улыбке.
— Мой? — спросил он, указывая то на себя, то на свёрток.
Каз почувствовал, как что-то внутри него сжалось и разжалось одновременно.
— Твой, — сказал он. — Наш.
Алексей серьёзно кивнул.
Потом вдруг наклонился и очень неловко, но искренне ткнулся лбом в край одеяла, как будто хотел поцеловать, но не совсем понимал, как это делается.
Серафим чихнул.
Алексей взвизгнул от восторга.
— Он шумный, — сообщил он с важным видом.
Николай тихо рассмеялся.
— В нашей семье это нормально.
Каз посмотрел на них.
На одного — маленького, шумного, живого.
И на второго — ещё меньше, ещё тише, но уже такого же упрямого.
И вдруг понял, что это… навсегда.
И что это — хорошо.
Каз всё ещё чувствовал себя странно — будто тело ему не совсем принадлежит. Оно было тяжёлым, уставшим, но в этой усталости не было боли. Только пустота, которая постепенно заполнялась чем-то тёплым и настоящим.
Он лежал, глядя в потолок, когда дверь тихо открылась.
Женя вошла почти бесшумно. В руках — Серафим, завёрнутый в светлое одеяло. Он спал, морщил нос и тихо сопел, как будто весь мир его пока совершенно не касался.
— Пора, — сказала она мягко. — Он проголодался. А тебе… полезно.
Каз напрягся.
Он уже делал это раньше. С Алексеем. Но тогда всё было иначе. Тогда был страх, паника, кровь, бегство, чужие стены. Тогда он всё делал на автомате.
Сейчас — было по-другому.
Женя осторожно устроила ребёнка у него на руках, помогла уложиться удобнее, подложила подушки под спину и под локти.
— Ты ещё слабый, — строго сказала она. — И если уронишь его, я тебя прибью. Не как целитель, а как человек.
Каз фыркнул.
— Всегда знал, что ты кровожадная.
Она только закатила глаза и помогла ему устроить ребёнка.
Серафим сначала завозился, нахмурился, потом — нашёл и успокоился.
И в этот момент Каз почувствовал, как что-то внутри него окончательно ломается.
Не болью.
А чем-то тихим и настоящим.
Он смотрел на маленькое лицо, на тёмные ресницы, на то, как крошечная рука сжала край его рубашки, будто боялась, что он исчезнет.
— Ты… совсем другой, — прошептал он. — И такой же упрямый.
Серафим ел жадно, будто наверстывал всё сразу.
Каз осторожно положил ладонь ему на спину. Он чувствовал, как ребёнок дышит. Как живёт. Как существует — здесь. Благодаря ему.
— Знаешь, — тихо сказал он, больше себе, чем ребёнку, — я не обещаю быть мягким. И не обещаю быть хорошим. Но я точно не позволю, чтобы кто-то сделал тебе больно.
Серафим тихо засопел и уткнулся носом ему в грудь.
Женя наблюдала за этим молча, потом тихо сказала:
— Ты выглядишь… правильно. Уставший. Злой. Но правильный.
Каз не ответил. Он просто смотрел.
В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Николай. Он остановился, увидев их, и не стал входить сразу.
Постаял.
Посмотрел.
В его взгляде было столько тишины и облегчения, что Каз почувствовал это даже спиной.
— Он ест, — тихо сказал Каз.
Николай кивнул.
— Я вижу.
Он подошёл ближе, осторожно присел рядом, положил руку Казу на плечо.
— Ты справляешься.
Каз усмехнулся слабо.
Серафим доел и начал засыпать, всё ещё держась за его рубашку.
Каз не стал убирать руку.
И впервые за долгое время почувствовал, что ему… спокойно.
Ночь во дворце была тёплой и странно тихой — той редкой, обманчивой тишиной, которая всегда означает, что покой продлится недолго.
Каз лежал, почти не двигаясь, прислушиваясь к дыханию Серафима у себя на груди. Малыш спал, прижавшись щекой к его рубашке, крошечные пальцы сжимали ткань так, будто даже во сне он боялся потерять опору. Тёплый, живой, настоящий. От него пахло молоком и чем-то новым, ещё не имеющим названия.
Рядом, повернувшись к нему спиной, спал Николай. Его рука всё ещё лежала на боку Каза — привычно, почти собственнически, будто даже во сне он не до конца верил, что Каз действительно здесь, что всё это не исчезнет к утру.
В соседней комнате сопел Алексей.
И впервые за долгое время Каз почти чувствовал себя… спокойно.
Почти.
Он уже начал проваливаться в сон, когда тишину разрезал звук. Сначала тихий, надломленный, будто кто-то вдохнул не так. Потом — ещё один. Потом — крик.
Серафим.
Каз вздрогнул всем телом, инстинктивно прижал ребёнка к себе, наклонился над ним, прикрывая ладонью его затылок.
— Тш-ш-ш… — выдохнул он. — Я здесь. Я с тобой.
Но Серафим уже проснулся по-настоящему. Его лицо сморщилось, губы задрожали, и через секунду он закричал так, будто весь мир внезапно стал слишком большим, слишком холодным и слишком неправильным.
Николай резко сел на кровати, ещё не до конца проснувшись.
— Дай, я возьму его, — хрипло сказал он, уже протягивая руки.
Каз хотел что-то сказать, но не успел.
Как только Николай осторожно забрал Серафима к себе, случилось ровно то, чего Каз боялся.
Крик стал громче.
Гораздо.
Серафим задыхался от плача, выгибался, сжимал кулачки и явно собирался разбудить не только Алексея, но и половину дворца.
— Нет, — устало и сквозь зубы сказал Каз. — Отдай.
Николай нахмурился, растерянно посмотрел на ребёнка, но всё-таки вернул его.
И стоило Серафиму снова оказаться у Каза на руках, как всё начало меняться. Не сразу — сначала он ещё всхлипывал, дрожал, утыкался лицом в грудь, цеплялся за рубашку, будто боялся, что его снова заберут.
Но через минуту его крик стал тише.
Через две — превратился в судорожное сопение.
Через три — он снова заснул.
Каз медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.
Николай провёл рукой по лицу и посмотрел на них так, будто только что увидел маленькое чудо.
— Он… — тихо сказал он. — Он меня ненавидит?
— Нет, — так же тихо ответил Каз. — Он просто знает, кто его выносил.
Николай замер.
— То есть…
— Я пахну «домом», — сухо пояснил Каз. — А ты — как тревога и беготня.
Николай криво усмехнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то болезненное и… ревнивое.
Они аккуратно переложили Серафима обратно в кроватку.
Прошло около сорока минут.
Каз снова почти заснул.
И именно в этот момент…
Крик.
Снова.
Громкий. Возмущённый. Настойчивый.
— Он издевается, — пробормотал Николай, поднимаясь.
В дверь осторожно постучали.
— Ваши величества… — тихо сказала няня. — Я могу помочь…
— Нет, — отрезал Каз прежде, чем Николай успел что-то ответить.
Но няня всё же вошла и аккуратно взяла Серафима на руки.
Результат был предсказуем.
Серафим закричал так, будто его действительно пытаются похитить.
Няня побледнела.
— Я… я не понимаю…
— Он не признаёт никого, кроме меня, — устало сказал Каз. — Дайте.
Стоило ребёнку снова оказаться у него на руках — плач начал стихать.
Няня выглядела так, будто её только что лично отверг маленький тиран.
— Это… временно? — с надеждой спросила она.
Каз посмотрел на спящего сына и тихо сказал:
— Надеюсь.
Николай тяжело сел на край кровати.
— То есть… он вообще никого не принимает?
— Пока — нет.
— Даже меня?
Серафим в этот момент приоткрыл глаза, посмотрел на Николая и… снова захныкал.
Каз бросил на мужа уставший, почти сочувственный взгляд.
— Поздравляю. Ты — источник стресса.
Николай фыркнул:
— Прекрасно. Собственный сын считает меня угрозой.
И именно в этот момент из соседней комнаты послышалось сонное:
— Па…
А потом — топот маленьких ног.
Каз закрыл глаза.
— Я знал, что заводить второго — плохая идея.
Алексей вбежал в спальню, увидел Каза с ребёнком и тут же полез к нему.
— Мне, — заявил он, указывая на брата.
— Нет, — устало сказал Каз. — Сейчас нет.
Алексей обиделся.
Серафим снова захныкал.
Николай посмотрел на эту картину и медленно выдохнул:
— Ну что ж. Добро пожаловать в хаос.
Каз сел на кровать, держа одного ребёнка на руках и пытаясь второй рукой удержать второго рядом.
— Если он не начнёт признавать нянь, — мрачно сказал он, — нам придётся самим с ним возиться.
— Мы и так этим занимаемся, — заметил Николай.
Серафим снова уснул, уткнувшись Казу в грудь.
Алексей зевнул и прижался сбоку.
Каз посмотрел на них обоих — и почувствовал, как усталость накрывает его с головой, но вместе с ней приходит странное, тяжёлое и тёплое чувство.
Не счастье.
Ответственность.
— Чёрт с ним, — тихо сказал он. — Пусть будет так.
Николай накрыл их всех одеялом и так же тихо ответил:
— Мы справимся. Как всегда.
Алексей не сразу понял, что именно изменилось в его мире. Он просто чувствовал, что папа стал… другим.
Раньше Каз принадлежал ему. Даже когда работал, Алексей мог залезть к нему на колени, потрогать трость с вороном, раскидать по полу свои игрушки, и Каз ворчал, но позволял. Иногда брал на руки, иногда просто сажал рядом, и Алексей чувствовал: он на своём месте.
А потом появился Серафим.
Маленький, тёплый, постоянно кричащий свёрток, который всё время был у папы на руках.
Сначала Алексей просто наблюдал. Сидел на ковре и смотрел, как Каз ходит по комнате, укачивая младшего, как говорит с ним тихим голосом, как прижимает к груди. Смотрел, как Николай приносит пелёнки и что-то говорит, а Каз отвечает коротко, не отрывая взгляда от Серафима.
И с каждым днём Алексею казалось, что места для него стало меньше.
Однажды он подошёл и потянул Каза за край рубашки.
— Па…
Каз посмотрел на него, но не отпустил младшего.
— Подожди. Сейчас.
Алексей подождал. Секунду. Потом ещё. Потом Серафим снова заплакал, и Каз начал его укачивать. Алексей стоял рядом и чувствовал, как внутри становится неприятно и горячо, хотя он ещё не умел понимать, что это — обида.
В другой раз он попытался залезть к Казу на колени, как делал раньше. Каз автоматически придержал его за плечо.
— Осторожно. Я держу Серафима.
Алексей посмотрел на младшего. Потом на Каза. Потом, не очень понимая зачем, неловко толкнул — не сильно, просто чтобы убрать.
Серафим пискнул.
Каз резко напрягся.
— Алексей.
Не крик. Но достаточно жёстко.
Алексей вздрогнул, губы задрожали, и он убежал к своим игрушкам. В тот вечер он больше не подходил сам. Когда Николай попытался взять его на руки, Алексей вывернулся.
— Не… Па…
Ночью, когда Серафим наконец уснул, Каз зашёл в детскую. Алексей не спал — лежал, отвернувшись к стене.
Каз сел рядом, осторожно провёл рукой по его спине.
— Эй.
Алексей дёрнулся.
— Ты… злой, — сказал он тихо и неуверенно.
Каз замер. Это было больнее, чем он ожидал.
— Я не злой.
— Ты… его… — Алексей махнул рукой в сторону спальни. — А я… нет.
Каз осторожно взял его на руки и усадил к себе на колени.
— Послушай. Ты мой сын. Ты всегда будешь моим сыном. Это не меняется.
Алексей смотрел на него очень серьёзно, будто пытался проверить, правда это или нет.
— Он маленький, — продолжил Каз. — Он пока ничего не умеет. Даже спать нормально. Поэтому мне нужно держать его больше. Но это не значит, что ты мне не нужен.
Алексей помолчал, потом тихо спросил:
— Ты… любишь?
— Тебя — да. Его — тоже. Но по-разному. Ты — мой первый. И это никогда не изменится.
Алексей прижался к нему, уткнулся лбом в грудь.
— Он… мой?
— Да. Твой тоже.
На следующий день Алексей уже не прятался. Он сам подошёл к колыбели и долго смотрел на Серафима. Тот открыл глаза и заплакал.
Алексей вздрогнул и спрятался за ногу Каза.
— Шумный…
— Очень, — хмыкнул Каз.
Алексей выглянул снова. В его взгляде уже не было злости. Только осторожное, настороженное любопытство. Как у старшего, который ещё не уверен, но уже начинает принимать.
Каз не спал третью ночь.
Сначала он ещё считал часы. Потом — перестал.
Серафим почти не засыпал дольше чем на двадцать–тридцать минут. Только уснёшь сам — и снова плач. Только закроешь глаза — и снова нужно вставать, брать на руки, ходить по комнате, укачивать, шептать что-то бессмысленное, лишь бы он снова замолчал.
Николай помогал. Но Николай был королём. У него были советы, доклады, люди, которых нельзя было игнорировать. А Каз… Каз просто не мог положить ребёнка и уйти.
Он сидел в кресле у окна, прижимая Серафима к груди, и смотрел, как за стеклом медленно светлеет небо. Он даже не помнил, ложился ли вообще.
Голова была тяжёлая, мысли — вязкие. Иногда он ловил себя на том, что просто смотрит в одну точку и не понимает, сколько времени прошло.
Алексей проснулся рано и пришёл в комнату, шаркая ногами и таща за собой своего деревянного ворона.
— Па…
Каз повернул голову слишком резко. В глазах потемнело.
— Тихо, — хрипло сказал он и сам испугался, насколько усталым звучит его голос.
Алексей замер, потом тихо подошёл ближе и забрался на край кровати.
— Он… опять кричал? — спросил он, глядя на Серафима.
— Ага.
Каз попытался улыбнуться, но лицо будто не слушалось.
Николай зашёл позже. Он сразу понял, что что-то не так.
Каз сидел, сгорбившись, будто его придавило собственным телом. Плечи опущены. Глаза красные. Лицо — серое от усталости.
— Ты ложился? — тихо спросил Николай.
— Вроде… — Каз попытался вспомнить. — Вчера? Или позавчера.
Николай нахмурился.
— Каз.
Он потянулся, чтобы забрать Серафима, но Каз машинально прижал ребёнка к себе.
— Я держу.
— Ты падаешь с ног.
— Я сказал, я держу.
Он попробовал встать.
И не смог.
Нога подкосилась, комната поехала куда-то в сторону, в ушах зашумело, будто кто-то резко закрыл дверь в голове.
— Каз!
Он не почувствовал, как упал. Только удар — глухой, боком о край кровати — и потом пол.
Николай оказался рядом мгновенно, успел выхватить Серафима из его рук прежде, чем тот закричал.
— Каз, чёрт тебя побери!
Каз лежал на боку и пытался сфокусировать взгляд. Потолок плыл. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я… в порядке, — пробормотал он.
— Ты не в порядке. Ты три ночи не спал.
Алексей стоял рядом, испуганный, сжимая ворона в руках.
— Па?..
Каз хотел сказать, что всё нормально. Что он просто оступился. Что он не слабый.
Но вместо этого его вдруг накрыла такая усталость, что даже злиться не осталось сил.
— Я не могу… — выдохнул он. — Он кричит. Всё время. Если я положу его… он кричит.
Николай сел рядом на пол, одной рукой прижимая Серафима, другой — осторожно обнимая Каза за плечи.
— Ты не обязан делать это один.
Каз закрыл глаза.
— Я должен.
— Нет, — тихо сказал Николай. — Ты живой. И ты нужен им живым.
Он осторожно поднял Каза на руки — впервые за долгое время без шуток и поддразниваний — и отнёс обратно на кровать.
— Ты спишь, — сказал он твёрдо. — Сейчас. Не обсуждается.
— А он…
— Я возьму его. И няню. И Женю, если понадобится. Ты спишь.
Каз хотел возразить. Но не смог.
Он просто провалился в темноту — тяжёлую, глубокую, как колодец.
Последнее, что он почувствовал, — как Николай поправляет одеяло и как Алексей осторожно забирается рядом и шепчет:
— Не падай, па.
Казу дали поспать всего два часа.
Всего два.
Он даже не понял, что это был сон — просто провал, чёрная яма без сновидений, без мыслей, без времени.
Его разбудили осторожно. Слишком осторожно.
Сначала он услышал плач. Пронзительный, надрывный, такой, от которого внутри всё сжимается ещё до того, как ты окончательно проснёшься.
Потом — голоса. Приглушённые. Виноватые.
— …мы уже всё перепробовали.
— …он ни у кого не остаётся.
— …даже у няни.
Каз открыл глаза и уставился в потолок.
Тело было тяжёлым, как будто его прибили к матрасу. Голова гудела, мысли шли медленно, вязко.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Николай.
У него на руках был Серафим.
Красный от плача, захлёбывающийся, сжатый в комок.
— Прости, — тихо сказал Николай. — Он… не перестаёт.
Каз закрыл глаза на секунду.
Потом сел. Медленно, осторожно, будто каждое движение давалось через силу.
— Дай.
Николай передал ему ребёнка.
И почти сразу Серафим перестал кричать.
Не полностью — ещё всхлипывал, дрожал, цеплялся пальцами за рубашку, — но уже не орал так, будто его режут.
Каз прижал его к груди, машинально начал покачиваться.
— Вот видишь, — устало сказал он. — Манипулятор.
Николай не улыбнулся.
Он сел рядом, провёл рукой по лицу.
— Мы так не можем, Каз. Ты не железный.
— Я знаю.
Но в голосе не было уверенности.
В комнату заглянула Женя, за ней — няня, обе с таким видом, будто боятся сказать что-то не то.
— Он не остаётся ни с кем, — тихо сказала Женя. — Мы пробовали по очереди. Он задыхается от плача.
— Алексей в его возрасте был таким же, — сказала няня. — Просто… тогда вы не были рядом постоянно.
Каз дёрнул уголком рта.
— В том-то и дело.
Он посмотрел на Серафима.
Тот уже почти спал, всё ещё вздрагивая во сне, но держался за его рубашку так, будто боялся, что его снова отнимут.
— Знаешь, — сказал Каз тихо, не глядя на Николая. — Иногда мне кажется, что это мне наказание.
Николай напрягся.
— За что?
— За Алексея.
Он помолчал, подбирая слова.
— Я не держал его на руках. Почти. Его растили другие. Я приходил… и уходил. Всегда уходил. А теперь этот… — он осторожно коснулся щеки Серафима. — Этот решил, что больше меня никуда не отпустит.
Николай посмотрел на него долго и тяжело.
— Это не месть, Каз.
— А выглядит именно так.
Он устало усмехнулся.
— Как будто кто-то там, наверху, решил: «Ага. Не хотел быть отцом — вот тебе. Теперь будь. По полной программе».
Женя скрестила руки на груди.
— Это не наказание. Это привязанность. Он чувствует тебя. Твоё сердцебиение. Твой запах. Ты для него — безопасность.
— Отлично, — буркнул Каз. — А я — ходячий матрас.
Николай накрыл его руку своей.
— Мы что-нибудь придумаем.
Каз посмотрел на него скептически.
— Если ты придумаешь, как заставить его не чувствовать меня за стеной — я готов выслушать.
Серафим тихо сопел, прижавшись к его груди.
Каз смотрел на него и чувствовал одновременно две вещи.
Любовь.
И дикую, выматывающую усталость.
— Ладно, — тихо сказал он. — Я посижу с ним. Пока.
Николай хотел возразить.
Но промолчал.
Потому что видел: если сейчас попытаться забрать ребёнка — Каз встанет и пойдёт за ним. Даже если рухнет по дороге.
