Дежавю или...?

Алиса заканчивает работу немного позже обычного. Убирает в шкаф всё оборудование и чистую лабораторную тару, заглядывает в каждую чашку Петри, проверяя, как там её культуры – не собираются ли вымирать и не нужно ли их переселить на новую питательную среду. -Вот так, мои хорошие, - услышал бы кто со стороны её воркование с бактериями – принял бы за городскую сумасшедшую, определённо. Но здесь, в НИИ, учёным вполне позволительно иметь маленькие слабости и разговор вслух с объектами исследования к ним тоже относится. Чем микробы, в конце концов, хуже лабораторных грызунов? – Всё с вами в порядке? Ну и отлично. Вернусь в понедельник – снова вас проведаю, - и, закрыв последнюю тару, снимает лабораторный халат, вешает в шкаф и переводит в режим «выкл.» рычаг рубильника. Порядок. Можно и уходить. Алиса так и не перестаёт удивляться тому, насколько быстро и без особых драм жизнь начинает входить в свою колею. Честно говоря, это до сих пор вызывает у неё кучу сомнений – в первую очередь, в собственной эмоциональной состоятельности. А вдруг она просто социопат какой-нибудь и не умеет ни любить, ни привязываться всерьёз к живым людям, которых в её повседневных реалиях почти полностью вытеснила наука? Но, говорят, социопаты не чувствуют чужой боли и переживаний. А это – уж совершенно точно не про неё. Как она может не понимать и не сопереживать Лене, почти всю неделю успокоительное глушащей в обеденный перерыв из-за несчастного случая с мужем? Жаровская всё ещё не имеет привычки лезть в личное, но знает, что супруг Елены получил травму во время работы и находится в больнице, куда та, разумеется, приходит каждый день – и вовсе не из чувства долга, такие вещи сразу видно. Лику понять куда сложнее. Но то, что юную соседку что-то беспокоит, видно невооружённым глазом и ясно без всякого переводчика. Лика договаривается на завтра о встрече с какой-то Натальей Алексеевной, от которой её сразу планирует забрать её парень Паша и увезти на дачу. Пашу Алиса уже успела несколько раз увидеть – он, как и положено порядочному кавалеру, имеет привычку заходить за своей девушкой по утрам, чтобы сопровождать в институт. На Алисин взгляд – вполне достойно уважения. Димка за ней тоже заезжал всегда – до того, как они съехались и решили пожениться… Воспоминание о погибшем женихе приходит мимолётно и причиняет, конечно, боль – но не такую острую, как в первые дни осознания потери, а какую-то почти фантомную. Будто не умер Димка, а просто уехал куда-то на край света, где ему всегда будет тепло, спокойно и безопасно. Или это она, эгоистка бесчувственная, хочет так думать? Заперев лабораторию на ключ и отдав его лично в руки Павлу Валерьевичу, Жаровская спускается по лестнице, дежурно кивает вахтёру и выходит в бурлящий кипящий студгородок. А на дворе осень. Классическая такая, золотая, с которой пейзажи писать впору или фотосессии с охапками листьев устраивать. Алиса полной грудью вдыхает октябрьский воздух и чувствует, будто растворяется в нём – таком живом, прохладном и самую чуточку сумасшедшем, как и она сама. Алиса выходит на остановку и ждёт любую подходящую маршрутку – до её нового жилья, а именно, съёмной квартиры Лики, доехать можно практически каким угодно транспортом. А пока есть время, открывает свой профиль в Инстаграме и перечитывает вчерашний ответ блоггерши Лирики на своё сообщение. Лирика Витальевна (вчера, 19:14): «Здравствуй, Феникс! Рада знакомству, хоть и не знаю, как тебя зовут. Но, по крайней мере, теперь понятно, что ты – «она», а то боялась ошибиться в обращении (извини, если обидела). Я, наверное, ничем не смогу тебе помочь с высоты личного опыта – к счастью, никого пока не успела потерять и даже не представляю, каково это. Но ты невероятно сильная, если после стольких потерь не просто нашла в себе силы жить дальше, но и пытаешься заботиться о себе и обустроить эту жизнь как можно лучше. Я не знаю, кем тебе приходились эти два человека. Но ты говоришь, на этот момент времени они были тебе ближе всех? Подумай, чего бы они сами для тебя хотели – чтобы их уход подкосил и сломал тебя? Или всё-таки, чтобы ты, несмотря на боль, жила, дышала, творила и занималась тем, что любишь? Твоё чувство вины вполне понятно, наверное, каждый задался бы таким вопросом, оказавшись на твоём месте. Но, как бы банально это ни звучало, пока ты живая – думай о живом, это лучшее, что ты можешь сделать для себя самой. Может быть, я звучу как грубая самонадеянная кретинка – но мне кажется, жизнь сама даёт тебе направление, а ты на верном пути. Ещё раз извини, если задела или как-то неуважительно отозвалась о том, что ты пережила. Если что – давай я тоже на тебя подпишусь, чтобы мы могли связаться в любой момент. Я не психолог, я просто девчонка, которая точно так же совершает жизненные ошибки, но знает, насколько важно бывает поделиться с кем-то эмоциями. Если что – пиши. Лирика». -Я не знаю, Лика ты или не Лика, - бормочет Алиса вслух, - но, кажется, ты права. Она принимает для себя решение: пусть всё остаётся как есть. Она не собирается забывать о Димке и Нике, но и терзать себя виной за то, что просто живёт, а не скорбит слишком сильно – тоже не будет. Они первые не хотели бы такого. Так что пора продолжать строительство новой жизни по кирпичикам. А ещё – обязательно съездить на кладбище в эти выходные. Сергей, уже выйдя из того самого противного состояния, когда после сотрясения всё время хочется спать и от любого резкого движения или звука тошнит, проваливается в другое «болото», едва ли не худшее. Он злится. Да что там – он в тихом бешенстве. Чёрт бы побрал этих алкоголиков несчастных! И его работу под прикрытием. Из-за всего этого безобразия он сейчас на больничной койке, где застрял на неделю минимум. И, разумеется, своими злоключениями он до паники напугал Лену. Да господи, лучше бы она злилась, чертыхалась, грозилась добить его тяжёлой (разве что не тупой, а скорее наоборот) монографией своего профессора Чижика по голове! А она – еле слёзы сдерживала, когда вчера приехала к нему и помогала обустраиваться в палате. Плачущая Лена – зрелище невыносимое совершенно. Для любого нормального мужчины в принципе противоестественно видеть в слезах любимую женщину, а уж если по твоей вине или из-за твоей работы – это уже вдвойне тяжкое преступление. А Лена – помогла ему лечь, даже одеяло подоткнула, как мелкому, качала расстроенно головой и всё повторяла срывающимся шёпотом, что он «совершенно невыносимый, безответственный и бессовестный Кощей» и чтобы больше не думал смерть свою искать. При слове «смерть» она так сжалась вся, ещё больше уменьшившись и совсем крошечной ему показавшись, что до него только в тот момент дошло: его действительно хотели убить. Это был не мордобой, не грабёж, не спонтанная потасовка. Это была спланированная попытка убийства нежелательного свидетеля, ещё и со слишком опасными «корочками» ФЭС. Ленка поняла всё это гораздо раньше него, вот и перепугалась насмерть, понятное дело. До неё всегда всё важное раньше доходит – на то и Елена Премудрая. А вот он, замначальника лаборатории, аналитик – проявил преступное легкомыслие, можно даже сказать – халатность. Это ещё при том, что, слава богу, расследование дела об анонимных алкоголиках не спровоцировало рецидив зависимости… Он многое хочет рассказать жене. О погибшем поэте и его компаньоне по бизнесу. О ещё одном мужчине, ходившем на занятия этой же группы несколько месяцев назад и тоже убитом. О целой схеме, которую проворачивали организаторы тренингов с целью вымогательства. И даже о «подставной любовнице» Яне, которая в этот раз обломалась, хотя и была уже уверена, что очередная «добыча» плотно сидит на крючке и не сорвётся. Впрочем, о последнем лучше умолчать. Зачем беспокоить Лену, которой всё равно не изменял и не собирается? А прикрытие есть прикрытие – сколько у них в ФЭС таких дел за всю историю было? От всех этих напряжённых мыслей и сменяющих друг друга, как расплывчатые картинки в калейдоскопе, обрывков воспоминаний снова начинает болеть голова. А в его ситуации это, мягко говоря, паршиво. Сейчас снова придётся звать дежурную медсестру, которая снова будет распекать его, как школьника, за вред самому себе и неумение абстрагироваться от «неважного и вторичного»... Вот только спокойствие любимой жены – ни разу не вторично. Когда он уже отсюда выберется, вот ей-богу?