UnStar Silence

Тишина после планетария была другой. Она не давила, а залечивала, как прохладный компресс на свежий ожог. В особняке Павберт стал просыпаться и первым делом тянуться к телефону – уже не со сжавшимся от дурного предчувствия желудком, а с тихим, почти уже забытым чувством: "А что он там напишет?". Дни выстроились в новый, странный ритм. Короткие, будничные сообщения среди дня и долгие разговоры ночью, когда город за окном затихал, и в трубке был слышен только голос – то спокойный и насмешливый, то задумчивый, то даже… притягивающий. Ник, или же "Кай", стал постоянной величиной в его вселенной, состоявшей раньше из одних переменных. И хотя за этим маячила обыденность – служебные отчёты Ника и бесконечные квадратные метры пустого особняка – где-то в глубине зрела глупая мысль: "А что, если однажды… просто привести его сюда? Не как гостя… а так". ... Это шаткое равновесие было растоптано в обычный четверговый полдень. Ник дописывал в отделе очередной скучный рапорт, когда по коридору разнёсся громовой голос капитана: — УАЙЛД! Ко мне! Капитан Буйволсон, массивный буйвол, возглавлявший их участок, редко так орал. Это всегда пахло "маленькими" неприятностями. Кабинет капитана пах старым деревом, немного потом и властью. Буйволсон не предложил сесть. Он сидел, тяжёлый и неподвижный, как гора, и его умные и немного злые глаза сверлили Ника. — Ну-ка, объясни-ка это, - капитан ткнул тупым копытом в планшет. — Объясни мне вот это. На экране – кричащий заголовок. «Зверополис Шёпот»: «ПОЛИЦЕЙСКИЙ И ПРЕСТУПНИК: СТРАННАЯ ДРУЖБА, ЧТО-ТО БОЛЬШЕЕ ИЛИ НОВЫЙ СКАНДАЛ?». На фотографии официальный портрет Ника в форме. Старый, оскаленный снимок Павберта после задержания. И между ними – размытый, тёмный кадр. Две фигуры у боковой двери планетария. Одна – с гитарой. Другая – в капюшоне, но силуэт, посадка головы… Узнавалось с первого взгляда. У Ника тут же похолодело внутри. По спине пробежал рой мурашек. — Сэр, - он заставил себя говорить ровно и чётко. — Это можно объяснить. — Я жду. - Буйволсон откинулся в кресле, которое заскрипело под ним. — Что делает мой лучший офицер, герой дела Линксли, в два часа ночи у чёрного входа с тем самым щенком, которого он когда-то сам же за решётку упрятал? И почему, по словам "информированных источников", это не первый раз? — Это… это не то, что вы думаете. — Мы просто играем музыку вместе, сэр, - это прозвучало нелепо и жалко даже для его собственных ушей. — Музыку, - без единой нотки в голосе повторил буйвол. Он тяжко вздохнул, и воздух со свистом прошёл через его ноздри. — Ник. Я тебя уважаю. Ты – хороший полицейский. Но давай смотреть правде в глаза. Он – Линксли. Грязь, опасность и плохие заголовки в одной упаковке. А твоя карьера стоит на доверии. Что подумают люди? Что подумает начальство? Начнут копать: не сливаешь ли ты данные? Не покрываешь ли его? Это убьёт не только тебя. Это бросит тень на весь мой участок. Каждое слово било точно в цель, как молоток по наковальне. Ник стоял, чувствуя, как под мундиром прилипает к спине холодная, мокрая рубашка. — Сэр, это не то, чем кажется, - он сглотнул, собирая мысли в кучу. — Мы познакомились случайно. В сети. И нашли общее увлечение – музыка, а точнее игра на электрогитаре. Дружили только по сети, даже не зная, кто мы на самом деле. А когда выяснилось, кто есть кто… было уже поздно отступать. Мы просто играем вместе. Без всего этого. Без прошлого… Хоть и сначала было сложно… Буйволсон долго и пристально смотрел на него. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, шарил по лицу лиса, выискивая ложь, слабину, хоть что-то. Ник выдержал этот взгляд, не моргнув. Внутри всё кричало, но он знал – только чистая, пусть и глупая правда могла что-то спасти. — В сети… - наконец прохрипел капитан, потирая переносицу. — Господи... Это хуже, чем я думал. Звучит как дешёвый сериал. — Я знаю. — Но это горькая и настоящая правда. — Правда она или нет, Уайлд, сейчас не важно. Важно, что видят все остальные. - Он снова уставился на Ника, и в его глазах не было уже гнева, только усталая решимость. — Поэтому мой приказ: всё общение с Павбертом Линксли прекратить. Немедленно и полностью. И если вас увидят вместе ещё раз – хоть на улице, хоть в этой вашей проклятой обсерватории – я отстраняю тебя от оперативной работы. Понял? — Понял, сэр. - Голос Ника прозвучал глухо, будто из пустой банки. — А теперь иди. И, Ник… - Буйволсон задержал его у двери. — Не усложняй. Сделай так, как правильно. Слово "правильно" повисло в душном воздухе кабинета, бессмысленное и чужое. Ник был переполнен эмоциями и хотел что-нибудь ударить, но сдержался и лишь слегка хлопнул дверью. ... В особняке Павберт в это утро учился варить кофе. Ритуал казался ему успокаивающим, почти медитативным, но и одновременно скучноватым. Пока вода закипала, на экране планшета всплыло уведомление. Обычное дело – новости. Он ткнул в него, и мир буквально рухнул на месте. Заголовок. Его имя. Фотография. Та самая ночь. Нечёткие силуэты у планетария. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, колотясь дико и больно. Он прочёл статью. Потом ещё раз. И ещё. Каждое слово било по нервам, как молотком. "Странная дружба". "Вызывает вопросы". "Осведомлённые источники". Их тихое, личное, хрупкое убежище вытащили на свет, вывернули наизнанку и выставили на всеобщее обозрение, словно диковинного уродца. А рядом – официальное, холодное фото Ника. Таким он был на той крыше. Таким он, наверное, смотрел сейчас на этот экран. Павберт не сдержался и, пропустив слезу, швырнул планшет… Тот, жалко звякнув, ударился о стену и упал плашмя на каменный пол. Из чайника на плите повалил едкий, чёрный дым. Кофе выкипел дотла. Он стоял, не в силах пошевелиться, сжимая кулаки так, что когти впились в подушечки лап. Не ярость. Не злость. Паника. Слепая, всепоглощающая паника, от которой жутко темнело в глазах. Они нашли его ахиллесову пяту. Нашли единственное хорошее, что у него оставалось, и теперь превращали это в оружие. Против Ника. Вдруг, телефон на столе завибрировал. Сообщение. Кай: Ты это видел? Два слова. В них читалось всё: напряжение, сдержанность, бездна леденящего ужаса. Павберт схватил телефон. Пальцы дрожали, сбиваясь на клавишах. Paw: Видел... Что это за хуйня? Кто это мог сделать? Кай: Мне тоже это интересно. Но в данный момент это не столь важно… Буйволсон только что вызывал меня и приказал прекратить любое общение с тобой. Пауза. Три точки мигали, мучительно долго. Кай: Это только начало. Они не отстанут. Павберт закрыл глаза. Он видел это, как в кривом зеркале: Новые статьи, расследования, допросы. Ника, которого таскают по кабинетам, который теряет всё, что с таким трудом построил. Из-за него. Из-за его проклятой крови, его имени, его ненасытной потребности быть хоть кем-то, кроме Павберта Линксли, и конечно же, его ебаной семейки. Он начал печатать, почти не думая, движимый старым, гложущим инстинктом – уничтожить угрозу. Уничтожить себя. Paw: Тогда прекращай. Просто сделай это. Заблокируй меня. Скажи, что я тебя преследовал. Скажи что угодно. Ответ пришёл мгновенно. Кай: Павберт, ты блять это серьёзно!? Paw: Да, чёрт возьми! Ты же не идиот! Твоя карьера, твоя жизнь… они ведь важнее всего этого дерьма! Кай: "Всего этого дерьма". Ясно. Одно слово. "Ясно". В нём была такая глухая, обжигающая боль, что Павберту стало физически плохо. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Телефон завибрировал – звонок. "Кай". Павберт смотрел на экран, на это глупое, но дорогое имя. Его палец потянулся к красной кнопке, но в миг замер. В памяти всплыл голос, тихий и хрипловатый, но успокаивающий, из-под купола планетария: "Ты играл не как бандит. Ты играл как личность, которой есть что сказать". Он сглотнул горький комок в горле и нажал "принять". — Алло. - его собственный голос прозвучал сипло и чужим. — "Всего этого дерьма", - произнёс Ник в трубку. Его голос был ровным, но где-то в самой глубине слышалась опасная, тонкая трещина. — Так ты это называешь? Всё, что было… для тебя это просто… дерьмо? — Я… - Павберт поперхнулся, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия. — Я думаю о том, что тебя сейчас рвут на части, и именно из-за меня! Опять! Сначала я чуть блять не убил тебя, а теперь добиваю твою репутацию! Когда этот кошмар уже кончится, Ник?! — Когда МЫ решим, что ему конец! - Голос Ника внезапно сорвался, в нём прорвалась наружу вся накопленная за утро ярость, боль и отчаяние. — Я только что отстоял получасовую нотацию о том, что "правильно"! И знаешь что?! Ни одно блять "правильное" решение в моей жизни не принесло мне ни грамма истинного счастья! А то, что было в планетарии… - он сделал резкую паузу, переводя дух. — Было чем-то большим для меня, чем обычно… И самое главное – это было правильно для НАС! Или я здесь один такой конченный еблан, который в это верит?! Павберт молчал. В трубке слышалось только его прерывистое дыхание и далёкий гул города из окна Ника. Он слышал в его голосе ту же панику, тот же животный страх потерять последнюю ниточку, что душила и его самого. Но под всем этим – упрямство. Тупое, лисье упрямство, которое уже раз заставляло его переступить через пропасть. — Они же тебя съедят... - прошептал Павберт, уже почти не надеясь быть услышанным. — Пусть пробуют, - ответил Ник, и в его тоне вдруг появились знакомые, острые нотки дерзости. Но на этот раз они были направлены не против Павберта, а за него. — У меня есть работа. Чистая история. И есть ты, который может подтвердить, что мы просто два парня с гитарами, а не криминальный синдикат. А у них – только сплетни и кривые фото, которые были сделаны каким-то ебучим уродом. — Но твой капитан… — Буйволсон беспокоится об отделе. И я его полностью понимаю. Но это МОЯ жизнь, Павберт. - Он произнёс его имя, и оно прозвучало не как обвинение, а как факт. Твёрдый и неоспоримый. — И я уже блять устал позволять другим решать, кто в ней имеет право быть, а кто – нет. В трубке повисла тишина. Глубокая, густая, но на удивление спокойная. Они просто дышали, каждый в своём конце провода, разделённые километрами города, но сейчас – абсолютно на одной волне. — И что мы будем делать, Ник? - наконец выдохнул Павберт. — А ничего, - сказал лис, и голос его стал обыденным, почти усталым. — Будем жить. Ты – в своём огромном особняке, со своими гитарами. Я – на службе, со своими отчётами. А вечером… - он замолчал, будто обдумывая. — А вечером, если захочешь, я позвоню. Или же ты. И мы просто будем болтать. О чём угодно. Или помолчим. Без всяких… масок. Просто. "Просто". От этого слова в груди у Павберта стало и больно, и тепло одновременно. — Если ты захочешь… мы даже можем погулять, но только нужно найти супер укромное место. — А если они снова сфотографируют? - спросил Павберт, уже без паники, просто чтобы знать. — Знаешь, а пусть. Может, даже улыбнёмся в кадр. Покажем в кадр большой палец. Или сделаем вид, что не заметили. Не прятаться же нам вечность, в конце концов. - В голосе Ника послышалась слабая, но настоящая усмешка. — Я не буду врать: будет хреново. Будут звонки, будут косые взгляды. Но если мы сдадимся сейчас… это будет значить, что они правы. Что в наших встречах было что-то грязное, постыдное и бессмысленное. А я так не считаю… А ты, Павберт? Павберт облокотился о кухонный стол, глядя на чёрную, обгоревшую чашку кофе. Внутри всё ещё ныло от страха, но под ним, как крепкий фундамент, залегло что-то новое – не надежда, а решимость. Та самая, что заставляла его брать в руки гитару, когда весь мир кричал, чтобы он замолчал. — Нет. - твёрдо сказал он. — Не считаю. — Ну вот и хорошо, я действительно этому рад, - в голосе Ника послышалось чуть глуховатое, но искреннее облегчение. — Ладно, мне нужно бежать, горы бумаг ждут. Понимаешь... И… Павберт? — А? — Только блять, не проси меня больше тебя заблокировать. Хорошо? Это… - он запнулся, искажая слово. — …обидно. По-настоящему. Щелчок. В трубке загудели гудки. Павберт медленно опустил телефон. Он стоял посреди кухни, где пахло гарью и одиночеством, но это одиночество вдруг стало не таким абсолютным. Слова Ника отдавались в ушах, странные и острые: "Обидно". Он никогда не думал, что Ник Уайлд может что-то подобное сказать. И уж точно не думал, что эти слова, тем более в этом контексте, так сильно его заденут – не как укол, а как признание в чём-то. Признание в том, что их странная связь чего-то стоит. Что её потеря будет не просто неудобством, а болью. Он встряхнул головой, подошёл к плите и выключил конфорку. Потом наклонился и поднял планшет. Экран был в паутине трещин, но работал. Он снова открыл статью, вгляделся в крижащий заголовок, и на этот раз сквозь остатки страха пробилась знакомая, едкая злость. Не на Ника. Не на себя. На этих незаметных уродов, которые лезут не в своё дело. ... Поднявшись в свою комнату, он взял гитару, не подключая её к комбо-усилителю, и опустился на пол, в луч солнца, падающий из высокого окна. Просто перебирал струны, находил тихий, настойчивый ритм. Он не играл для кого-то. Он играл назло. Назло всем заголовкам, всем "осведомлённым источникам", всему этому громкому, бессмысленному шуму снаружи. А в полицейском участке Ник, отклонив очередной звонок с незнакомого номера, открыл на планшете чистый документ. Он назвал его "Служебная записка о целенаправленном давлении на сотрудника через СМИ". И начал печатать – сухо, чётко, с холодной яростью профессионала. Если уж начали войну на бумаге, он будет воевать. А вечером, как и решил, он возьмёт телефон и наберёт номер. Просто чтобы услышать на том конце тишину. Или, может, тихое бренчание струн. Потому что это был его выбор. Их выбор. И никакая статья не имела права его отменить или изменить вконец.