UnStar Silence

Дни после скандала тянулись, плотные и неглубокие, как мутная вода в стоячем пруду. Статья в «Шёпоте» дала свои ядовитые всходы: в отделе на Ника смотрели чуть внимательнее, а в кафе за Павбертом поворачивали головы чуть чаще. Но самое главное – между ними теперь постоянно висело это невидимое "НО". Они разговаривали, смеялись над глупыми мемами, даже спорили о музыке, но в каждой паузе, в каждом недоговорённом предложении чувствовалось эхо тех слов: "Это только начало". Ник жил в режиме осады. Он приходил на работу, делал своё дело безупречно, отвечал на косые взгляды спокойной профессиональной вежливостью и писал свой официальный рапорт о давлении. По вечерам он звонил Павберту, и первые минуты разговора всегда были немного неловкими и натянутыми, будто каждый проверял, не сломался ли другой под давлением. Павберт, в свою очередь, ушёл в музыку с новой яростью. Он почти не выходил из дома, превратив свою студию в бункер. Но теперь его игра изменилась. В ней стало меньше слепой ярости и больше… сложности. Он вылавливал из памяти обрывки тех импровизаций под куполом, пытаясь повторить ту странную гармонию, что рождалась между его перегруженными пауэр-аккордами и чистым, глубоким блюзом Ника. Иногда он записывал на телефон отрывок и, замирая от странной робости, отправлял ему. Ответ приходил не всегда сразу, но когда приходил – это был не текст, а ответное аудио. Так они начали диалог, который было не подслушать: партия за партией, фраза за фразой. ... Однажды ночью, после особенно долгого и утомительного дня, Ник позвонил, и в его голосе была не знакомая усталость, а что-то другое – тихое, почти беспомощное раздражение. — Ты блять не поверишь, - начал он, даже не поздоровавшись. — Сегодня мне "посоветовали" взять внеплановый отпуск. "Для сохранения психологического здоровья и репутации отдела". Павберт, сидевший на полу среди кабелей, замер. — Что? Они чё, уволили тебя? — Нет, не уволили. Может быть пока не уволили. Просто отстранили от всего живого. Отправили перебирать архивные дела десятилетней давности. Чтобы, цитата: "меньше бросался в глаза". — Блять, Ник… - Павберт почувствовал, как в животе снова скрутило знакомое, гадкое чувство вины. — Это из-за меня. Из-за этой дурацкой статьи… — Нет. - голос Ника прозвучал резко, твёрдо и почти сердито. — Это из-за них. Из-за бюрократов, которым важнее красивые отчёты, чем реальная работа. Я сегодня поймал вора, который обчистил три квартиры в Мидтауне. А мне говорят: "перебирай бумаги"... - Он замолчал, и в тишине было слышно, как он с силой выдыхает. — Прости. Не нужно было вываливать это на тебя. — Да вываливай, - неожиданно для себя сказал Павберт. — Кому ещё? Твоим коллегам-бумагомарателям? - С той стороны донёсся тихий, беззвучный смешок. — Пожалуй, что нет. - Пауза. — Знаешь, что самое странное? Сидя сегодня в этом подвале с пыльными папками, я думал совсем не о работе. Я думал о том, как звучит твой фидбэк, когда ты играешь что-то личное. Там есть такой специфический перегруз на высоких частотах… он как крик, который не может вырваться наружу. Павберт обомлел. Он сам замечал эту особенность своего звука, но думал, что это брак, дефект оборудования или его собственной техники. А Ник не только услышал, но и понял. — Ты… тоже это слышишь? - пробормотал он. — Да. И мне нравится. Он честный. Этот разговор стал трещиной в плотине. После него что-то сдвинулось. Они начали говорить не только о музыке. Ник как-то упомянул, что ненавидит запах больничных коридоров, и Павберт, к своему удивлению, рассказал, что в детстве боялся именно звука шагов по линолеуму в их особняке – они означали, что отец ищет его для очередного "воспитательного разговора". Ник не стал жалеть его или осуждать отца. Он просто сказал: "Понимаю. У меня тоже были свои… 'звуки-предвестники'?" И всё. Но в этой простоте было больше понимания, чем в любых словах сочувствия. А потом наступила ночь, когда их дружеские отношения стали ещё ближе. ... Павберт плохо спал несколько дней. Призраки прошлого, разбуженные их разговорами, стали навязчивее. Ему снилась пустыня, тюрьма и та самая крыша... Он вскочил посреди ночи в холодном поту, сердце колотилось неописуемо. Бездумно, на автомате, он схватил телефон. На часах было три часа ночи. Он набрал сообщение Нику: "Ты спишь?" Но не отправил. Это было слишком... Слишком навязчиво, слишком глупо... Он положил телефон и схватился за голову. Вдруг, телефон внезапно для Павберта завибрировал. Кай: Неа, не сплю, что-то случилось? Павберт аж подпрыгнул. Он смотрел на экран, не веря глазам. Paw: Как ты…? Кай: Видел "набирает сообщение". Так что... Что-то случилось? Павберт долго смотрел на эти слова. И вдруг сдался. Сдался полностью. Он нажал на кнопку вызова. Ник ответил на первом гудке. — Павберт? — Н-ник... Мне… мне просто нужно б-было услышать чей-то голос... - выпалил он, и его голос сильно дрожал. Павберт ненавидел эту слабость, но остановиться уже не мог. — Ебучий кошмар... Всё то же самое. Крыша, ты, отец… всё вместе... — Я здесь, - тихо сказал Ник. Он понял ситуацию и начал успокаивать. — Просто – я здесь. Дыши. Просто дыши и слушай меня. И Ник начал говорить. Не утешать. Он рассказывал. О первом своём глупом аресте в юности, о том, как панически боялся собак в полицейской академии, о том, как однажды перепутал соль с сахаром, когда пытался испечь торт для матери, и она съела его, хваля, а потом неделю лечила желудок. Голос его был ровным, спокойным, временами насмешливым над самим собой. Павберт слушал, прижав телефон к уху так сильно, что начинало болеть ухо. Взгляд его упал на окно. Начинался рассвет. Первая, жидкая синева просачивалась сквозь высокие окна особняка, окрашивая мраморный пол в призрачный, пепельный цвет. Она медленно отступала, отодвигая тени из дальних углов комнаты, и Павберту вдруг показалось, что вместе с тьмой уходит и что-то тяжёлое, годами сидевшее у него в груди. Голос Ника в трубке был тёплым якорем, единственной реальной точкой в этом плывущем, меняющемся пространстве между сном и явью. — ...и этот идиотский торт был зелёного цвета, - доносилось из трубки. — Мама до сих пор при встрече спрашивает, не хочу ли я "порадовать" её новым кулинарным экспериментом. Павберт тихо фыркнул. Звук собственного смешка, пусть и слабого, удивил его. — Зелёный? — Даа, как болотная тина. От пищевого красителя. Я хотел сделать ей сюрприз. — Жуткий сюрприз, - пробормотал Павберт, уже почти спокойно. — Зато очень запоминающийся, - отозвался Ник, и Павберт услышал улыбку в его голосе. Не ухмылку, не сарказм, а именно улыбку. Тёплую и немного уставшую. Это было так ново и так... важно. — Ник... Зачем ты мне это рассказываешь? - наконец прошептал он. — Чтобы ты знал, - так же тихо ответил Ник. — Что у всех нас есть свои "крыши" и свои призраки. И что иногда… иногда достаточно просто знать, что кто-то готов сидеть с тобой в темноте и нести любую херь, лишь бы ты не оставался там один... — Спасибо.. - сказал Павберт, и это слово было тяжелее и значимее всех предыдущих. — Я… я, наверное, пойду попробую поспать. — Попробуй. А если не получится – звони. Я, кажется, до утра буду разбираться, в чём разница между актами 1978 и 1982 года в архивном деле о незаконной продаже кактусов. Супер увлекательнейшее чтиво. Павберт слабо ухмыльнулся. — Ладненько, спокойной ночи, Ник. — Спокойной, Павберт. Разговор прервался. Павберт не сразу положил телефон. Он ещё какое-то время лежал, глядя в потолок, где первые лучи солнца уже начинали золотить лепнину. В ушах мягко звенела тишина, но это был не тот леденящий звон одиночества. Это был тихий, тёплый гул – эхо только что услышанного голоса, смеха, присутствия. Он потянулся к тумбочке, где стоял стакан с водой, и его взгляд упал на блокнот с хаотичными записями текстов. На верхнем листке, среди клякс и перечёркнутых строчек, он вдруг с абсолютной ясностью увидел не слова, а ноты. Ту самую мелодию, что родилась у них под куполом – грустную, странную, но бесконечно цельную. Он сел на кровати, схватил карандаш и начал быстро, почти лихорадочно записывать её, пока память не стёрла детали. Это была их музыка. Общая. И теперь она была не просто звуком в пустоте. Она была доказательством. Материальным, осязаемым следом того, что они создали вместе. Следом, который никто не мог отнять. А Ник, положив телефон на стол рядом с кипой пыльных папок, долго сидел в тишине своей квартиры. На его лице была мягкая, но уставшая улыбка. Было глубокое, сосредоточенное спокойствие. Он только что переступил ещё одну черту. Он подпустил Павберта к тем самым "звукам-предвестникам" своей собственной жизни. И это не было страшно. Это было… правильно. По-настоящему... Он взглянул на гитару в углу, потом на часы. До утра ещё далеко. Он принялся за дела, но теперь его мысли были заняты не только ими. Он думал о том, что, может, завтра стоит предложить Павберту не просто поговорить. Может, стоит рискнуть и предложить встретиться, снова. Не в планетарии. Может, просто у него дома. Чтобы поиграть вместе при свете дня. Просто потому, что они могут.