30 лет ночи

"Conscientia peccati poena prima est"

"Сознание преступления ‐ первая кара"

– Выпьем за успешное задание! Кабак “Ягер всегда был полон под вечер. Здесь часто любили сидеть военные, различные представители полицейского аппарата Рейха и просто обычные люди, ничем не примечательные. Кто то был здесь из за теплой атмосферы, кто то решался травить душу алкоголем по разным причинам: развод, расставание, смерть близких. В целом, несмотря на иногда происходящие эксцессы, народ здесь любил находиться – Клаус, принеси еще бутылку тридцатилетнего виски! – обратился пьяный Цорнфейр – Марк, ты уже сам на себя не похож – говорил Бреннер, несколько замедленно – 5 минут назад твоя голова лежала в салате – Мне кажется, – начал Клаус – что пора заканчивать. Признаюсь, господа, я тогда был несколько не в себе. Цорнфейр, хотел бы у тебя попросить прощения за тогдашний конфликт – Ну полно тебе, Клаус – взмахнул руками Марк и моментально осушил рюмку, даже ничем не закусив – к тому же, я уже забыл, что было. Ха-ха! Какой ты, Клаус, злопамятный. Но я тебя уважаю. Слышали все? – Цорнфейр встал со стола – я пью за Клауса! Моего хорошего друга и верного идеалам Рейха товарища! Хайль, Шпеер! Он снова залпом выпил рюмку присел за стол, поправляя свои нечесаные каштановые волосы. Пару человек оглянулось и посмотрело на их столик. Но затем также продолжили пить и веселиться, как ни в чем не бывало. – А где Зенгер? – резко спросил Клаус, облокотившись на спинку стула. – Пытается найти свою русалку – ехидно ответил Марк, поджигая табак сигареты – Я его встретил на Краузенштрассе, в сквере. Он был не в себе. Глаза красные, вид потерянный. Как будто его рой пчел в зад. Пригласил его в кабак. Он пробормотал что то невнятное и ушел. Марк сделал плотную тягу и выдохнул чуть ли не в лицо Бреннеру – Мне кажется – язвительно продолжил он — что добром это не кончится. Либо он сломается и кинет ноги, либо узнают о его связях и уволят. Ха! Романтика вообще в целом такая штука, лишняя доза которой вредна для организма – Надо было изначально выбить из него всю дурь – Сказал Клаус – Помню мой ребенок… Ну, ему уже 6 лет, а это история была два года назад. Во дворе влюбился в русскую девочку. И цветки носил, и танцевал перед ней. Я ужаснулся, дал ему легкого подзатыльника и сказал, чтобы с унтерменшами больше не общался. Только с нордическими девочками. – Это же дети – Вмешался Бреннер – откуда ему это было знать? Любит и любит – А то, Отто, что это надо отучать с рождения – Клаус нахмурился – если уж не отучили, то значит, надо будет что то менять его окружающим – Не думал, Клаус, что ты такой умный. – усмехаясь произнес Цорнфейр – Только сэндвичи жены забываешь – Заткнись, Марк – со злостью сказал Клаус – тем более, ты сказал, что забыл уже – Твое прощение меня заставило вспомнить. Но, забудем об этом. Выпьем за наш союз 3-х мушкетеров! – Четырех – тихо и с некоторой злобой проговорил Бреннер – А… Ну и за нашего Ромео! – А как же Вальцер? – Наш Вальцер, говорят, головой тронулся. Максимилиан сказал мне, что гауптштурмфюрера видели в районе, что на севере города. Что он стал толчком к погрому гетто. Вонь, конечно, надо искоренять но чем то же этих унтерменшей надо заменять. Иначе - пиши “пропало” Третий Рейх. Вместо тихой и спокойной музыки в баре, вдруг послышалось информирующая спокойная речь – Ого! – пьяным голосом произнес Марк – Политику я люблю. Конечно, после женщин. – Бармен! – кричал Клаус – сделай погромче, за наш счет Последние слова он произнес весело, с некоторой иронией. Бармен, посмотрев на них с долей презрения сделал погромче радио – Сколько уже можно? – начал Цорнфейр, крутя портсигар в руках – ловим этих шпионов, а толку? Все лезут и лезут из щелей. Поймаешь одного - выскочат десять. Может, Шпееру пора налог на разведку ввести или процентовку начать платить, чтобы меньше пакостили? Ха! – Ты побольше о работе говори – поправил Бреннер пережевывая кусок свежей курицы – у врага же ушей нет – Да брось! – сказал Марк, случайно ударив ногой по нижней части стола – и так все знают, что самый главный враг, это враг внутренний В воздухе повисло молчание. За другими столами обсуждались семейные новости, прошедшая неделя… Рассказывали веселые истории из жизни… Клаус уже потихоньку начинал дремать. Алкоголь брал верх – Нет – схватился за голову Бреннер – так нельзя. Нужно позвать Зенгера – На кой шиш он сдался? – вскрикнул Цорнфейр – снова начнет кричать как все плохо! Эй, Клаус! Ты чего задремал? Сходи за бутылкой! Просил тебя, просил. Так и не принес. – Сколько можно уже пить, Марк? – вдруг резко проснулся Шульте – ты выпил уже больше нас. Ведешь себя, будто дома. Будь ты у меня, я тебя давно уже вышвырнул! – Так – Марк отвел руки – давай не показывай мне свой характер. Я тебе не жена – И все же, друзья – пытался смягчить обстановку Отто — я предлагаю сходить за Зенгером – Ты прав – поддержал разговор Клаус, доедая листья овощного салата – все же, он наш товарищ – Слишком далеко ехать – вмешался Цорнфейр, поджигая уже вторую сигарету – пока доедем, русские успеют захватить Петербург – Кстати, насчет захвата – Бреннер допил бокал вина – я слышал, русские опять усилили проникновение вовнутрь рейхскомиссариата – Пусть усиливают сколько хотят – откинулся на спинку стула Марк – я за Шпеера воевать не собираюсь. Мне бы домик в альпийских лугах… и на пенсию Оба коллеги ошарашенно посмотрел на Цорнфейра. В их глазах было всё: и обескураженность, и злость, и непонимание, и надежда на то, что это была очередная ирония. Непонятая в очередной раз шутка, которую неоднократно говорил Марк из за своего характера – Цорнфейр – Клаус наклонился к нему – скажи, что ты шутишь – Да ни в коем случае! – резко встал он со стола- жалованья нет: последние копейки в “Ягере” просиживаю. Работы как на каторге! За что мне воевать? – голос Марка стал громче – я палец о палец на ударю, когда русские пересекут границу – Потише с такими выражениями, мужчина – вдруг раздался незнакомый голос за спиной Марка – Прошу прощения – Цорнфейр успокоился и присел за стол, опуская бычок в пепельницу – я изрядно выпил. Пора заканчивать. Шульте взволнованно поглаживал свои усы. За окном капли дождя стали биться об асфальт Петербурга. Луна, которая сегодня была полной, скрылось за потоком грозовых туч – Скажи-ка, Отто – Цорнфейр положил руку на стол – почему ты почти всегда молчишь? Почему ты не такой вспыльчивый, как “крупный усач”? Не такой говорливый, как я? И не такой плакса, как Зенгер? – Фридрих не плакса –вдруг заговорил Бреннер, будто уйдя из транса – А кто же по твоему? – Он романтик…– тихо сказал Отто – Ха! – засмеялся Цорнфейр, стукнув ладонью по столу и чуть не захлебнувшись в алкоголе, что был уже у губ – такого я еще не слышал. А ты, Клаус? Зенгер! Романтик! Да он с унтерменшем связался, разве не знал? – Запретный плод всегда сладок – Вместо того, чтобы делать свою повесть о Ромео и Джульетте, он бы лучше нашел себе немецкую девушку – Он мне рассказывал, как они познакомились – Бреннер сложил руки – Зенгер встретил ее, когда его отправили на индивидуальный оперативный выход по поимке какой то еврейки, что расклеивала антигосударственные листовки на фабрике. Еврейку он не нашел хотя расспрашивал охрану, заходил к начальнику производственной службы. Когда он вышел из фабрики, то заметил, как на служебной зоне, за забором, избивают девушку несколько мужчин. Что то у него ёкнуло в сердце. Будто, если он сейчас их не разгонит, наступит конец Рейху Он перепрыгнул через забор, достал Вальтер из кобуры. Подбежал к одному из хулиганов и приставил к его виску пистолет. Он сказал тогда: “Вас трое, а патронов у меня восемь. Хватит на каждого”. Они испугались и побежали прочь. Фридрих выстрелил в одного из них в ногу. Тот упал, приподнялся и с криками бежал, покачиваясь и хромая Тогда он взглянул на нее. Одежда у девушки была несколько порвана. Видимо, они хотели ее изнасиловать, а она сопротивлялась. Она была очень напугана. Он отдал ей свое пальто и проводил ее к дома, в котором она жила – Черт – Клаус пустил слезу и затем вытер ее- это же как в немом кино – Не перебивай! – сказал Марк – Что же было дальше? Бреннер сделал два глотка полусладкого вина – Дальше он начал навещать ее. Тайно. Лишь после заданий. Она, как рассказывал Зенгер, всегда ждала. Эта любовь сильно изменила его. И я это видел. Он стал больше бояться, что узнают об их любви. Что Вальцер или кто то другой донесут на них. Он все чаще в разговорах со мной плакал, потому что понимал, что его союзу с этой девушкой никогда не стать вечным... Отто резко замолчал – И что потом? – с интересом спросил Цорнфейр – Ну, а дальше ты донес на нее – спокойно и хладнокровно ответил Отто – Я?! – Яростно спросил Марк, чуть ли не встав со стола. Его глаз бешено задергался – Это был не я! Бреннер, Шульте! Поверьте мне, это был не я! Мне было плевать. Плевать и еще раз плевать! Слышите?! – он ударил кулаком по столу – Не знаю – тихо произнес Отто – во всяком случае, Зенгер уверен, что это был ты – Но почему? – Говорил, что после того, как он рассказал ненароком тебе о связях с русской девушкой, ты больше всех акцентировал на ней внимание. После всех твоих подколов, он перестал считать тебя за друга. В один момент, в порыве ссоры между вами, ты сказал, что сдашь его девушку и сделаешь все, чтобы ее отправили в Бухенвальд – Но я шутил – жалостливо сказал Марк – и он это знал Дверь бара отворилась и было видно, как на улице стекали капли. Дождь постепенно за это время перешел в ливень. В помещение вошел мужчина. Одежда была мокрая, вид у него был уставший: большие мешки под глазами, которые сами были красные. Он шел прямо к столу трех собеседников с опущенной головой. Его лицо скрывалось под капюшоном. Плащ был расстегнут. Тяжелая, несколько покосившаяся походка придавали этому незнакомцу некоторую нотку ужаса – Зенгер! – резко поднял голову Клаус и веселым голосом подозвал его к столу Он не сказал ни слова, лишь снял капюшон и сел за стол Клаус, поняв, что веселого разговора не будет, снял с лица радостную маску и опустил голову – Фридрих – начал Бреннер – ты сам не свой. Что у тебя за вид? -Что с твоей русалкой? Она опять виляет хвостом? – с опаской иронично спросил Цорнфейр Зенгер ничего не отвечал. В этот раз он даже не обращал внимания на подколы Марка. Он смотрел куда то сквозь стол, на тысячу ярдов. Его глаза становились влажными. Было видно как с лица вниз по щеке, стекала слеза. Медленно, оставляя мокрый след, словно самолет оставляет следы в небе. Только это не голубое небо и не мощный самолет. Это уставшее лицо Фридриха, наполненное мраком и горечью, и слеза, внутри которой спрятана вся боль. – Я любил ее – тихо, будто бормоча себе, проговорил Зенгер – Брось. – Марк махнул рукой и откусил кусок котлеты – Я тебе сколько раз говорил, что немецкие и австрийские женщины лучше всех – Она мне стихи рассказывала… Про березку, зиму и поле… – Да хватит вам! – Вдруг проснулся Клаус – давайте о чем нибудь другом. – А может и не такие они уж унтерменши? Все трое удивленно посмотрели на него. Во взгляде Бреннера чувствовалось как он смотрит с надеждой, с интересом. Цорнфейр убрал циничное лицо и Зенгеру казалось, будто лишь сейчас он настоящий, искренний. – Вот ты, Клаус – Шульте посмотрел на Зенгера – у тебя есть семья- сын, жена. Каждый день ты с хладнокровием убиваешь как минимум одного русского. Ломаешь им руки, ноги, оставляешь синяки и гематомы… – Хватит – с жалостью проговаривал Клаус- хватит… -А после этого, когда ты по локоть испачкал свои руки кровью, ты обнимаешь жену и дочь, будто ничего и не было… Не двоемыслие ли это? – Нет… Нет… – бормотал Клаус, опустив голову и несколько всхлипывая – не надо – Довольно, Фридрих! – Цорнфейр стукнул кулаком по столу и нагнулся к нему – говоришь так, будто тебе эта Джульетта промыла мозги! Взгляни на себя. Ты умом тронулся из за нее – Нет, Марк – спокойно говорил Зенгер, пронизывая его своими красными глазами – мы все здесь тронулись умом. Все. Вся Германия Клаус продолжал всхлипывать, бормоча про себя что то невнятное. Лишь можно было услышать слова: “Мария… Густав… Сын мой… любимая…” Цорнфейр сел на свое место и закурил, предложив Бреннеру и Зенгеру. Оба согласились – Почему… – тихо начал Фридрих – почему я не могу любить ее? Почему я должен выбирать не по сердцу, а по форме черепа? – глаза Зенгера прожигал дым от сигареты, отчего они сильнее становились влажными и полными слез – они мне ничего не сделали. Я их не обязан ненавидеть. Я пришел на их землю, в их город – он становился все громче – снес его до основания. Вырезал пол населения, а остаток отправил гнить в гетто. Это я их должен ненавидеть?! Да это они должны меня пристрелить! И всех нас здесь! Последние слова он чуть ли не произнес на весь бар. Это был крик души. Крик непонимания, крик отчаяния и боли от этого безумного мира. От таких речей сидящие за другими столиками обратили внимание на эту странную четверку. Иногда перешептывались, кидали неоднозначные взгляды в их сторону. – Кто это? – Вышвырните его отсюда! – Единственный человек в гнусной системе... Цорнфейр заметил это. Понимал, что они в опасности. Но он должен был выслушать Зенгера, помочь ему На улице пролетел гром. Причем с такой силой, будто кричал вместе с Фридрихом. Изливая всю боль природы и этого города, которые уже 30 лет не видели на этой территории радостных лиц. Не видели тех, кто бы босыми стопами тихо прошелся по полям с золотистыми росами. Кто бы на миг бросил все и лег под одиноко стоящую лиственницу, что согрела бы своими зеленеющими листьями. Что обняла бы его ветками и своими корнями – Несколько лет назад – начал Цорнфейр – в Теодорисхафене¹(¹Севастополь) у меня был друг. Такой же остряк, как и я. На одном из заданий мы поймали видного русского инженера. И я впервые увидел его в другом обличии. Мой друг пытал его, бил цепями, вырезал пленному на спине свастику. Когда он ушел с пыточной, этот русский смотрел на меня и с хладнокровием постоянно спрашивал у меня: “За что?”. Я был полон ужаса. Понимал, что он невиновен. После этого я разорвал все связи с другом. Но у меня было два пути: стать тем самым моим другом или быть на месте русского. Я выбрал третье: прятать все свои мысли под шуточной маской, молчаливо не замечая все происходящее Зенгер и Бреннер молчали, смотря ему прямо в глаза – Фридрих, старина. Тебе нужно решать. Или бросить ее в пропасть, или полететь вместе с ней. Если она проговорится, то гестапо начнет копать тебе могилу. Вальцер скоро узнает о твоих связях и поведет тебя на допрос – Марк прав – с тоской заговорил Отто – как бы тебе не хотелось ее уберечь - она обречена. – Нет…Нет… – Фридрих взялся за голову и чуть ли не рвал свои густые волосы – Не может так все закончиться! Клаус, на миг прекративший всхлипывать, встал с места, предварительно взяв бутылку виски, и с горла выпил четверть алкоголя. После, он с отчаянием посмотрел на тройку собеседников – По вашему мнению, нам уже уготовано место в преисподнии? – Да – сказал Цорнфейр, почти не задумываясь – Даже тебе, Клаус. – Тогда я пью! – вскрикнул Шульте, подняв ту бутылку над головой – Я пью за то, что я монстр! Я буду пить за нас, грабителей и мучителей! Хайль, Шпеер! – Налей мне тоже! – остановил его Зенгер – Пусть наш пир во время чумы хоть на миг станет радостным Бреннеру явно не нравился настрой своих товарищей. Ему вдруг стало отвратно смотреть на них. В животе все бурлило. От запаха табачного дыма у него резко закружилась голова. – Марк, – Отто прокашлялся – Я перед встречей разговаривал с Вальцером От этих слов Зенгер побледнел – Где ты его встретил? – спросил с удивлением Цорнфейр -На Адольфштрассе, рядом с отделением. Он говорил, что нашел одну из ячеек диверсантов, что готовят подрыв театра – Черт – гневно выразился Клаус, вытирая остатки прошлых слёз – Мы же недавно троих поймали – Тише! – зашипел Цорнфейр – Почему ты сразу не сказал? – Зачем мне говорить про это, если не все были в сборе? Ладно, это не важно. – Бреннер наклонился к середине стола и перешел на шепот – Слушайте. Как бы нам не хотелось этого, но подрыв неизбежен. Если он произойдет, то в Петербурге начнется хаос. Не исключен тот факт, что славяне поднимут восстание. – Ну нет – Марк покачал головой – это уже будет война. Они не пойдут на такое – А что если им и нужен повод? – окинул всех взглядом Клаус – Тогда это не просто диверсия, а создание повода к войне – Черт! Мы с вами засиделись – Цорнфейр посмотрел на часы. Близился 2-й час ночи. –Давайте по домам. Завтра, я чувствую, у нас будет тяжелый день Они встали и направились к выходу. Марк отложил рейхсмарки за вечер бармену, подкрепив их чаевыми. “Последние” – с комом в горле подумал Цорнфейр На улице он уже догнал товарищей. Они шли под продолжающийся ливень. От последней бутылки Клауса чуть ли не тащили за собой. Бреннер шел рядом с Зенгером, держа его за плечо, в обнимку Тот, в свою очередь был абсолютно подавлен. Алкоголь не заглушил боль сердца. Он обернулся назад. Ему казалось, что за ними тянется огромная лужа крови. Кровь тех, кто погиб от их рук. Невиновные. Беспомощные. Отто казался в тот момент слишком задумчивым. О чем он размышлял? О предстоящем дне? О словах Зенгера? Нет. Он думал о том, в какой пропасти они находятся. Раньше, несколько лет назад они смотрели в бездну. Теперь же, она глядит в них. И медленно, медленно поглощает…