30 лет ночи

«Vulnerant omnes, ultima necant»

«Все ранят, последнее убивает»

Ночное небо было усеяно малыми огоньками, но из-за светового загрязнения звезд было не так много. Лунный свет пронизывал немецкие фасады зданий, местами оставляя небольшие еле заметные тени. Через некоторое время город окутал туман. Небосвода стало не видно. Как и Луны… Флусенко хлопнул дверью поребрика, спустился и быстро зашагал по узкой петербургской улице. Холодный пистолет будто впитался в поясницу, а во рту был горький вкус меди. Голова гудела от бесконечного потока мыслей и из-за этого создавался небольшой звон в ушах. Василий чувствовал, что его тело вот-вот взорвется. Он шел, не обращая внимания ни на что. Его как будто направлял не рассудок, а лишь кровоточащее и раненое сердце. Как в тот день… Сквозь пальто проникал холод, заставляя его тело дрожать. Пальцы ног онемели от ветра. Яковлев… Ловчин… Мартова… Малые дети! Они не встречались с таким, не видели всего того, что пережил Василий. Что они знают о больной, темной душе, которое ничто не способно вылечить? Лишь ненависть облегчает ее мучения. Да и нет смысла ее уже облегчать. За эти многие годы оно стало черным, покрылось безжизненным мраком. А ведь оно не было всегда таким. И не всегда Флусенко носил на шее жетон Черной лиги, который теперь жжет его грудь. Не любил Василий вспоминать прошлое: больно оно его терзало. Каждый раз, как он перематывал пленку назад, сердце агрессивно стучало, будто пытаясь крикнуть ему: “Остановись!” Февральское утро 1964 года предвещало теплый день. Снегири кружились над Омском, пролетая над серыми кварталами. Каждый день на самых высотных зданиях(а их было не так много тогда) дежурили чернолиговцы близ зениток времен Первого суда(так называли Западнорусскую войну). Немцы в те времена, под видом “учений пилотов Люфтваффе” периодически устраивали бомбардировки беззащитных русских городов, что были не под нацистским контролем. Быть может, они бы и стерли каждый метр земли, если бы не город-крепость Омск и не помощь Вольных авиаторов, что устраивали неоднократные перехваты немецких самолетов. Маленький Васька играл в это время во дворе с младшим братом. Они были очень похожи, несмотря на разницу в возрасте 4 года. Оба мечтали вместе вступить в футбольную команду и покорять Россию. Их мать наблюдала за ними из окна старого дома, едва наклонив голову. Смотрела с любовью и верила, что у них будет более лучшее будущее, чем у нынешнего взрослого поколения… Обычная городская сирена гудела протяжным воем. Город привык к этому. Привык к этим “учебным бомбардировкам”. Но в тот раз налет был неожиданным, как гром среди ясного неба. Флусенко отбросил мяч и посмотрел наверх. В воздухе неслись несколько темных стальных птиц - вестников смерти. Около них разрывались зенитные снаряды. Его младший брат побежал внутрь. Вася даже не заметил этого. Не слышал, как мать кричала ему зайти в дом. Лишь продолжал смотреть, представив лишь на минуту, как он с братом Ваней бороздит небесные просторы… Взрыва Васька не заметил. Лишь ударная волна потянула его назад, упал в сугроб и закрыл глаза. В ушах звенело, а голова трещала. Флусенко почувствовал, как глаз становился горячим. Он протер веки и увидел, как на ладони появились капли свежей крови. В порыве адреналина он вытер руку о снег и заново поднес к глазу. Опять ладон в пятнах красного цвета… Флусенко поднялся. Держась за левый глаз его лицо приняло выражение постигшего ужаса, а живот словно опустел. В горле был некий ком Дома нет. На месте избы была маленькая воронка, вокруг которого лежали деревянные обломки. Только футбольный изорванный кожаный мяч медленно катился к Василию… В воздухе чувствовался запах опилок и свинца от осколков, а пыль от дерева медленно оседала на землю. Василий в ярости взял лежащий рядом чудом сохранившийся от бомбардировок молоток, ударил по мячу и закричал, взявшись за голову. Мяч лопнул. Лопнул вместе с детством Васьки. Больше не будет футбола, маминых ночных рассказов и уютного дома. Теперь это в прошлом. Оно буквально было вырвано. Растворило и прежнего Флусенко. Он взглянул на небо и увидел след от самолета, тянущийся к земле в направление леса. У него созрел план… Уже смеркалось. Малиновый закат озарял окрестности Омска. Василий весь тот день шел по следу. Он уже не чувствовал пальцы руки, что сжимали молоток. Дусал лишь о мести. Впервые за это время глаз перестал кровоточить, но вдруг его охватмла нестерпимая боль, и он упал на колени, наклонившись головой к земле. Снег овлажнял волосы и передавал холод темени. У него еще есть силы отомстить… Подняв голову он увидел вдалеке силуэт фюзеляжа, вокруг которого были изломлены сучья деревьев. Собрав волю в кулак, он направился к самолету. Подойдя ближе, Василий заметил человека, одетого в меховую серую куртку пилота. Флусенко вскипел. Рука, держащая молоток, загорелась и несколько зачесалась. Это он… Он виновен в смерти семьи. Лицо Василия искривилось, а правый глаз горел. В его взгляде можно было увидеть боль, горечь утраты и неистощимую ярость. В какой-то миг ему показалось, что убийца заметил его. Но нет. Сквозь сугробы Васька пулей рвался к пилоту. Мысли в голове перемешались. Он думал о Ване, разрушенном доме, матери… О том, куда ударит немца. “Только по голове. Только по голове…” Немец заметил бегущего Флусенко. Тот дрожащим голосом кричал ему, но Васе было уже все равно. Его душа жаждала крови. Немецкой крови. Василий услышал легкий хруст черепа. Пилот упал наземь, изнывая от боли. Он выставил руку, дабы избежать нового удара, но Флусенко замахнулся и ударил еще. На несколько секунд он остановился, чтобы взглянуть в глаза убийце. Они были полные крови и ужаса, молили о пощаде. В отчаянии немец пробормотал “Майн муттер” и свернулся в клубок в ожидании избиения. Это окончательно вывело Василия из себя. Тогда ударил еще и еще. В один миг тело пилота дрогнуло и оно стало полностью открытым. Он бил молотком по голове несколько минут, проговаривая: “Моя мать… Мой брат… Моя семья…”. Лицо немца превратилось в окровавленный фарш, но Василий продолжал бить, пока его не окутала сильная боль в мышцах. Юнец упал около тела. Флусенко долго смотрел на вечернее звезднок небо с глубокой пустотой на душе, пока не залился горькими протяжными слезами… После этого Вася бродяжничал. Жил в подвалах бомбоубежищ, домов, на чердаках многоэтажек, пока он случайным образом не познакомился с солдатами Черной лиги. Это произошло спустя три месяца после смерти его семьи. Флусенко поднимался по лестнице на крышу. Наверху он наткнулся на дежуривших наблюдателей. – Мальчик, ты чей? Юный Василий фыркнул и отвел глаза, почесав затылок. – Я ничей. Сирота… Солдаты переглянулись между собой, поговорили и решились взять его к себе. Несколько недель жил в том подъезде в майские дни. Чернолиговцы носили ему еду. Один из них даже прикупил ему одежду, вместо тех многомесячных лохмотьев. А затем через тех солдат он вступил в Черную лигу. Месяцы дедовщины и жесикой подготовки убили последние светлые остатки в его души. На курсах он неоднократно слышал идею о “Великом суде”, который настанет очень скоро. Все эти речи и полюбило его ненавидящее сердце. Военная служба ему нравилась. Это лучше, чем бродяжничать. Армия стала его той семьей, которую он когда-то потерял. Там он встретил своего будущего лучшего друга - Тимофея Заболоцкого. Его внешняя схожесть с погибшим братом и сблизило их… Ему навсегда запомнились слова комбата: “Ненависть - не самое страшное чувство. Страшнее то, что заставило это чувствовать”. Женитьба Флусенко прошла скромно. Людей было не так много, а средств изначально не хватало. Пришлось платить за свадьбу по частям. Сестра Заболоцкого Анна полюбила Василия лишь из-за того, что хотела осветлить его душу, искоренить всю ту черноту, что поглотила его. Увы… После рождения дочери их отношения стали портиться. Это была настоящая война, аналог “Великого суда”, о чем так мечтал Флусенко. Только здесь он был главным обвиняемым. Анна каждый раз умоляла его покинуть Черную лигу, разорватт все, что с ней связано. Но он был непреклонен. Каждый вечер ссоры Флусенко кричал, ломал мебель и выбивал стекла, но ни разу не тронул свою жену. Тот июнь 1970 года был холодным для лета. И также стало холодно на душе Василия, когда ушла Анна. Тихо. По-английски. Она не забрала ничего. Лишл письмо и их единственная совместная черно-белая фотография лежали на комоде, освещаемые тусклым светом свечи. “Любимый мой Вася!

Я никогда не забуду твои радостные и полные счастья глаза в день нашей свадьбы. Ты стоял напротив меня, а я, как дура, стеснялась твоего влюбленного взгляда. Мы были с тобой словно дети, готовые ради любви переплыть океан. Я не забуду твоих стихов, что ты искренне читал под шум костра в лесу.

Но прошло то время, и я поняла, что потеряла тебя - настоящего “Милого Васю”. Я хотела, хотела помочь тебе. Знала, что ты страдаешь и тебе нужно помочь. Но эта чернота, похоже, навсегда в твоем сердце. Она уже на всю жизнь распустило там корни. Я поняла, что я уже тебя чужая.

Не ищи меня, милый. Позаботься о Машеньке. Знай, что я всегда буду любить тебя. Я никогда и ничего от тебя, мое счастье, не просила. И сейчас, уходя, я ничего не отбираю и оставляю тебе самое дорогое - нашу Машеньку

Прощай, любимый. За все меня прости, как я прощала тебя

Твоя Анна”

Василий ушел в алкоголь, пытаясь искоренить тяжесть, что поразила его. Оставил дочь матери Заболоцкого и под видом командировки погрузился в кабаки. Быть может, он спился бы окончательно, если бы не война Омска с Новосибирском. Василий дрался с фанатизмом с войсками федерации. В рукопашном бою под Иссикулем ему чудом удалось выжить. Вражеский нож угодил ему в щеку, но не глубоко. После этого у него навсегда останется шрам. Под конец войны его взяли в плен, когда солдаты Новосибирска захватили их госпиталь. Ему предложили офицерское звание в обмен на отказ от своих взглядов. Он согласился, но принципам так и не изменил. “Ненависть не самое страшное - страшнее, что заставило это чувствовать” С той войны он так и не видел Заболоцкого. Его мать сама не знала, где он.. Но что если тот самый Эрих Фромм и есть Заболоцкий? Смог ли он выжить и отказаться от идеи “Великого суда”? Неужели он предал все, что их связывало? Нет… Не может быть. Он не такой. Не такой… Василий шел вдоль забора из колючей проволоки. Вдруг он остановился и пригляделся. У стены стоял мальчик, на вид лет десяти с длинными каштановыми волосами. Игрался с мячом. Подойдя ближе, Флусенко бросило в жар. В заборе была небольшая дырка, через которую немец общался с русским. – Смотри. – говорил он на ломаном русском – Это называть “Радуга”. Ребенок пятками подбросил мяч над собой. Через секунду он оказался уже перед ним. – Ого! – радостно воскликнул русский – Такого я еще не видел. – Жаль, что тебя не отпускать оттуда. Я лишь не понять почему… – Мне мама сказала, что мы унтерменши и из-за этого нам нельзя. – Ерунда! – махнул рукой немец и взял в руки мяч – Ты хороший. Вы все хорошие. Выйдешь оттуда - мы сыграть с тобой матч. – Я не умею. – с грустью сказал юнец по ту сторону, почесывая свое голое исхудавшее тело. Друг перекинул ему мяч через забор. – Завтра увидимся, а пока учись. Я приду м посмотреть. Ах! Чуть не забыть. – он достал из пазухи буханку свежего белого батона – Это вам. Вот еще сахар. – Франц, ты что! – отмахивался русский – Я не могу. Узнают - убьют. Убьют! Как я маме в глаза посмотрю… А если… – Возьми. Тебе важнее. – перебил его немец – Тебя не убить. Мой папа нас защитить. Русский взял буханку и пакет с сахаром через дырку в заборе. Василий издалека увидел, как лицо ребенка скривилось, готовое зарыдать. – До свидания, Макс. – почти тихо говорил ему иностранный товарищ – Пока, Франц – всхлипывая сказал русский Разошлись как в море корабли… Кажется, сейчас тот самый момент. Убей фашиста в его зародыше! Не дай в будущем ему отправить в газовые камеры сотни русских. Именно это и подсказывало горячая голова Василия. Как тогда он вскипел, правая рука потянулась к пистолету. Василий горой шел на маленького немца. Потная ладонь сцепилась к рукояти, готовое вскинуть оружие и нажать на спусковой крючок. Но вдруг Василий убрал руку и остановился напротив своего врага. Сквозь свет фонарей Флусенко увидел в нем брата. Такие же яркие зеленые глаза, те же ресницы и тот же маленький румянец на щеках. В горле будто все сжалось. Жетон прожигал грудь, словно уже слился с телом. Колени чуть подрагивали. – Доброй ночи, господин – по-немецки сказал мальчик и кивнул, чуть поклонившись. Сколько Василий смотрел на него? По ощущениям несколько минут. Из левого, полуоткрытого глаза медленно скатилась одинокая слеза. Флусенко опустил голову и прошел мимо ребенка, так и не ответив ему. Уходил. Уходил подальше, пытаясь забыть все, что было давно. Даже здесь, в Петербурге, прошлое настигло Василия, рвало его душу, заставляя ее изнывать от сильной боли. Теперь он винил себя, что не убил его. Дал слабину перед преступником. Это был не его брат. Нет больше Вани. И не будет. Никогда. Но в тот момент ему казалось, что он стоял перед ним, живой, с того далекого детства. “Почему не выстрелил?” – повторялось в голове Василия. Флусенко, сам того не замечая, оказался на набережной. Было не так много прохожих. В основном, это любовные пары, любующиеся Невой. Свежий воздух из реки поражал его легкие насквозь. Но сердце требовало табачного дыма. В руках уже были немецкие папиросы. Достав из пачки одну, он спичкой поджег табак. Никотин тут же ударил ему в голову, отчего Василий едва вздрогнул. Выдохи давались с трудом, но сердце на миг успокоилось. Почти каждый день он думал бросить. Неоднократно ему говорила об этом и Анна. Но зачем? В отличие от многих, папиросы не бросали его в трудную минуту. Кинув бычок в реку, Флусенко пошел дальше по ночной Неве, вдоль набережной. Город его понимал и молчал вместе с ним. Изредка мимо проезжала одинокая машина. Ее выхлопные газы растворялись в воздухе также спокойно, как в легких оседал дым табака. Также непринужденно, но в этом оседании была сама смерть. Василия бросило в ступор. Щеки резко стали горячими, а губы задрожали. Он не заметил, как свернул на безлюдную улицу, выглядевшая старой, как сам Петербург. За одним из маленьких многоквартирных домов он увидел покосившейся православный крест. Купола храма местами были разрушены. Он обошел дом и предстал перед церковью. Стекла были потресканы, а окна заколочены. Само здание выглядело заброшенным. Его потянуло туда, но не разум направлял Василия, а что-то более глубокое. То, что сидит в его темной душе и только сейчас решило выйти наружу. Флусенко зашел в храм. Кругом были обломки. Здание было полупустое. Задолго до его прихода мародеры вынесли отсюда все, что можно. Мозаика на потолке выглядела словно изорванной, стены уже утратили былой цвет. Лишь в середине помещения стоял небольшой алтарь. На нем находилось несколько потухших свечей, но, на удивление Василия, одна тускло горела, словно последний маяк в пучине тьмы. Василий медленно шел к алтарю сквозь обломки. Хруст камней под ногами пронизывал весь храм. Почти подойдя к нему, он услышал треск стекла и посмотрел вниз. На полу лежала икона Божией матери. Кисть уже почти выцвела по краям иконы уже не было отчетливо видна краска. Он осторожно поднял картину и положил на алтарь. Флусенко никогда не верил в Бога. Точнее, не верил в сознательном возрасте. Мать часто молилась ночью с ним, крестила его перед сном. Но это было в прошлом. Так давно, что он не желал себя связывать никак с религией. Слишком много плохого произошло тогда когда он был каким-то образом связан с православием. Он не знал ни молитвы, ни правильного обращения к Богу, но сейчас он желал получить все ответы. – Где ты был? – тихо, дрожащим голосом спросил Василий. Храм никак не ответил. Лишь было слышно, как тлеет одинокая свеча. – Почему ты не помог? Ты же всемогущий. Сильный. Почему тебя не было в тот день? Последние слова прозвучали громче, но вместо ответов Василий услышал только свое эхо. – Ты не помог тогда… Не спас Ваню, матушку… Где ты был, когда Аня ушла? – на лице показались слезы – Да ответь уже! – стукнул он кулаком по алтарю От удара икона чуть подпрыгнула. Глаза Василия были влажные и блестели, готовые политься ручьем. Но вдруг он увидел, как с изображенных глаз Божией матери медленно прокатилась алая капля краски. Он остолбенел и отошел назад. Флусенко то сжимал, то разжимал кулаки. Щеки все также горели. – Молчишь? – с грустью спросил Василий, всхлипывая – Хорошо… Тогда, вот тебе мой ответ. Он достал из кармана гильзу, покрутил ее в руках и положил на алтарь, осторожно, боясь чего-то и направился к выходу. Почти дойдя до него он оглянулся. Свеча также горела, тускло освещая икону. И тогда он перекрестился. Неумело, не в той последовательности как надо… Флусенко вышел из храма. Постоял у порога, не двигаясь. Он вдруг вспомнил, как Ваня смеялся. С любого пустяка, заливисто, до слез, запрокинув голову. Он сделал шаг, потом еще один. Рука сама нашла пистолет. Так привычно легла на рукоять, будто ложится на дверную ручку. Флусенко не сразу заметил этого. Лишь пройдя несколько десятком метров, он осознал, что идет с пистолетом. Он не убрал руку от него… Василий свернул в переулок и, пройдя сквозь арку какого то дома, оказался во дворе. В лицо ему дул слабый ветер, но затем стих. Около поребрика стоял мужчина в униформе Вермахта и курил сигарету. Рядом с ним, по всей видимости, находился сослуживец. Флусенко вспомнил клятву Черной лиги. Это его шанс. Шанс отомстить. “Я верю, прежде всего, в Россию…” Он шел прямо на них. В пистолете 7 патронов. Хватит, чтобы превратить их лица в решето. В голову ударил адреналин. Ноги уже не слушались - сами вели к цели. “Я отвергаю ложь Первого суда…” Немцы заметили его. Они одновременно повернули головы, но затем дальше продолжили общаться. Флусенко взвёл курок. “Я буду мечом и щитом России…” Он вскинул пистолет и прицелился. Их отделяли уже 10 метров. Немцы снова обернулись. И тогда Флусенко нажал на спусковой крючок. “Я клянусь в этом своей священной Родиной.” Он не слышал выстрелов. Лишь небольшой стук по ушам. Будто поцарапали ложкой камень. Слишком резко нажимал на спуск. Пистолет едва не вылетил из дрожащей руки. Сквозь пороховые газы он увидел, как 1 немец ничком упал к земле. Он все нажимал и нажимал, но выстрелов больше не было. Закончились патроны. В ярости он кинул его далеко в кусты и заметил, как 2-й офицер полз к лестнице поребрика. Василий злобно подошел к нему, ногой перевернул на спину и с одержимостью стал наносить ему удары по голове. Ботинки окрасились в алый цвет. От усталости он прекратил избивать немца и взглянул на него. Тот уже задыхался в своей крови, а зрачки готовы были выйти наружу. Флусенко присел рядом с ним и взял его за воротник. – Теперь ты знаешь, сволочь, каково было мне. – по-русски и со злобой произнес он – Я также в тот день задыхался. И также ждал помощи… Он встал, замахнулся ногой и яростно каблуком ударил немца по виску. Враг больше не подавал признаков жизни. Василий слабо толкнул окровавленного офицера и перевернул его на живот. Из кармана брюк торчала цветная фотография. Флусенко присел на корточки и достал ее. На него смотрели мужчина в военной форме, стоявший по центру, а слева и справа от него находились, по всей видимости, дочь и жена. Доволен ли он? Более чем. Гул, который все время был в голове исчез и вместо него наступила тишина. Лишь на секунду возник слабый звон в ушах. Он пустыми глазами смотрел на фотографию, видел в ней свою прошлую семью. Василий осторожно положил ее рядом с убитым немцем. Он осмотрелся. Во дворе больше не было никого. Над ним и телами убитых кружилась пара черных воронов и истошно каркали. Флусенко понял, что здесь оставаться небезопасно. Сгоряча он быстро зашагал на выход со двора. Сделав десяток шагов, он заметил, как капли крови стекают с его ботинок. В такой обуви будет опасно оставаться. Василий вернулся к телам и снял обувь с одного офицера и примерил ее на себе. Немного маломерили и давили на мизинцы ног. Все же лучше, чем ничего. Выйдя наконец с того проклятого переулка, вернулся гул в голове. Сначала он был слабый, почти неслышный, но затем он усилился. Будто пролетал рядом реактивный самолет. Василий схватился за голову и упал на колени. Гул создавал сильную боль в области лба. Настолько сильную, словно голову режут скальпелем без наркоза. Во рту возник привкус металла. Сколько он так просидел - неизвестно. Собрав силы, Флусенко направился по слабо освещенной улице. По его мнению, так он выйдет на Площадь Барбароссы. Но вышел лишь на очередной переулок, где был двухметровый забор из колючей проволоки. “Опять гетто. Еще и тупик” – пронеслась у него мысль. В отличие от остальных, этот район унтерменшей был не таким большим, какие он видел до этого. Были видны крыши нескольких бараков и двух-трех четырехэтажек. То ли из любопытства, то ли из-за сочувствия к этому маленькому миру, Флусенко перелез через забор. Увиденная им картина заставила его организм чуть ли не вырываться наружу. Вдоль стен валялся мусор, состоящий из пищевых отходов, рвотных масс и обломков. Рядом с этой свалкой образовывался резкий запах, похожий на смесь тухлых яиц и набухшего трупа. Василий прикрыл нос рукой. Почему-то этот запах он ощутил лишь в гетто, хотя по масштабам он должен был разноситься по всему району. Напротив Флусенко виднелся барак, выглядевший как полузаброшенное здание. На нем висел лишь один фонарь. Под ним он увидел спуск под землю, что-то похожее на подвал. Решился направиться туда. Спустившись он наткнулся на деревянную дверь, наполовину вырванную из петли. На ней не было даже ручки, лишь маленькая дырка. Просунув пальцы вовнутрь, Василий медленно начал ее открывать. Отворялась очень тяжело, с громким скрипом на все гетто. Открыв наполовину, Василия встретила полная темнота. Он нащупал в кармане спички и зажег одну. Картина была полна безумия и ужаса. В подвале лежали люди. Полуголые, в лохмотьях. Многие были похожи на иссохшие трупы или напоминали скелетов. Только эти люди были живые. Один из них поднял руку над бровями и пригляделся. – Ты кто? – хрипло раздался голос, будто говорил сам подвал. – Я Василий. – С ноткой ужаса сказал он. – Константиныч, ты что ли? – Заговорил другой уже голос. – Батюшки! Брат мой, ты жив! Я думал, они тебя утащили. Утащили… Брат, поищи поесть… Мы тут без еды уже четыре дня. – Я с города. Я лишь пришел, чтобы… – Так ты с того мира? – Произнес первый мужчина – Почему говоришь по-русски? – Я… – его голос задрожал, а губы затряслись – Я с Новосибирска. – Что?! – Крикнул уже другой – Не может быть! – Да ты посмотри, он не такой, как мы! Даже ребер не видно! – Почему вы в подвале? Сколько вас здесь? – Спросил Василий. Вдруг резко кто-то хлопнул его сзади по плечу. Он обернулся и увидел юное лицо с множеством царапин и с карими глазами. Нос был картошкой, а губы были надуты. – Пошли со мной. Здесь нечего делать Василий направился вместе с ним к выходу. Поднявшись на ту же улицу незнакомец остановился. – Меня зовут Вячеслав. – Он протянул руку – Просто Вячеслав. Я не знаю ни своего отчества, ни фамилии и даже родителей. – Василий Флусенко. Что здесь происходит? – Задал он вопрос с ноткой жалости – Ты не из гетто? – Нет. Я оттуда – Он указал на забор. – Странно, что ты вообще перелез – задумчиво произнес Вячеслав, почесывая подбородок. – Он всегда находился под напряжением. Вот что. Если ты пришел сюда, чтобы кого-то найти, то тебе лучше смыться. Здесь люди дохнут как мухи. Родителей ты не сыщешь, потому что, я уверен, что они умерли еще три года назад и сейчас валяются где-то на той свалке. – Нет – Холодно ответил Василий – Я здесь не за этим – Ты случаем, не предатель? – Я с Новосибирска. Из России. Вячеслав усмехнулся. – Последний раз я слышал это слово лет 15 назад, когда здесь прошли слухи о войне на востоке… – Он достал табак, завернул его в бумагу и закурил – Редкая вещь кстати здесь, этот табак… Так что тебе нужно? – Я увидел тех людей в подвале и… – И что? – С некоторой злобой перебил его Вячеслав. – Попытаешься помочь? Поди станцуй им. Быть может, хотя бы облегчишь им смерть. Забудь про них. Они уже мертвы. Живы, но мертвы. Их никак не спасешь. Все, что ты им можешь сделать - убить их раньше, чтобы не мучались. – Много их в подвале? – Около восьмидесяти – Мрачно ответил он – Вчера вечером принесли еще двух. – Слушай. Я знаю, что вам здесь скверно. Но это не повод терять надежду. Я здесь, чтобы помочь вам. Чтобы помочь той России, которая здесь осталась. Вячеслав докурил, выкинул остатки самокрутки вниз в подвал и подошел к Флусенко поближе – Здесь не осталось России – Тихо пробормотал он – Не говори больше такие слова. Мы все тут ходячие трупы без нации. На минуту наступила тишина. Флусенко смотрел в эти большие бездушные глаза, наблюдая в них свое отражение. Они словно проникали в душу, и Вячеслав как будто видел его насквозь. – Где у вас можно переночевать? – Резко задал вопрос Василий. Вячеслав вновь почесал подбородок и сплюнул. – Везде. Позавчера я ночевал под лавочкой, а сегодня ночую у приятеля. Все дома переполнены. Вряд ли кто-то захочет тебя принимать… Кстати… – Его голос стих и он перешел на шепот – А как там… Ну, в Новосибирске? Правда, что вы воевать собираетесь? – Да. Скоро мы отомстим. Отомстим им… Уже рассветало. Солнце медленно поднималось из горизонта. Вместе с солнцем поднимался и город. Но этот рассвет не проблеск надежды. Это рассвет ненависти. Рассвет народного гнева и национального самоосознания. Флусенко заснул в другом подвале. Пахло там лучше, чем в прошлом, и людей почти не было. Засыпал с тяжелыми мыслями о семье, о прошедшем дне и об этом странном мужчине. Проснулся уже днем от скрипа двери. Кто-то пнул его в колено. На него смотрел Вячеслав. – Собирайся. Тебя ждут в гости.