Железо и Честь

Первые недели слились в бесконечную череду обязанностей. Эрих просыпался затемно — петухи ещё спали, когда он уже спешил на кухню за завтраком для Конрада. Горячий шоколад (строго определённой температуры), свежие булочки (только из верхней печи), масло (взбитое этим утром), ветчина (нарезанная тонкими ломтиками). Любая ошибка — и поднос летел в стену. После завтрака — одежда. Конрад менял наряды три раза в день, и каждый требовал определённых сапог, определённого пояса, определённых перчаток. Камзолы надлежало чистить каждый вечер. Сапоги — полировать до зеркального блеска. Потом — уроки. Конрад занимался с наставниками: история, языки, тактика, инженерное дело. Эриху дозволялось присутствовать — стоять у стены, слушать, молчать. Иногда наставники задавали вопросы и ему. Иногда — Конрад отвечал неправильно, и Эрих знал правильный ответ, но не смел открыть рот. После обеда — физические упражнения. Фехтование, верховая езда, гимнастика. Здесь Эрих был спарринг-партнёром — получал удары, падал, вставал, получал снова. Конрад был сильнее и опытнее. И никогда не сдерживался. Вечером — броня. Конрад уже тренировался на учебном шагоходе — маленькой машине, вдвое ниже боевых. После каждой тренировки Эрих часами чистил механизмы, смазывал сочленения, полировал пластины. Руки саднили от масла и металла. И наконец — ночь. Несколько часов сна, если повезёт. Если не повезёт — Конрад решит, что ему скучно, и позовёт развлечь себя. Или внезапно вспомнит о какой-нибудь прихоти. — Ланцер! Эрих подскочил на кровати. Третий час ночи, судя по звёздам за окном. — Да, милорд? Конрад стоял в дверях, держа свечу. Лицо красное — пил. — Пошли. — Куда, милорд? — Увидишь. Они спустились во двор. Ночной воздух был холодным — осень вступала в свои права. Конрад вёл его через галереи, мимо спящих стражников, к боковой двери. — Милорд, куда мы… — Молчи. Дверь вела в подвал. Ступени уходили вниз, во тьму. Конрад шёл уверенно — бывал здесь раньше. Наконец — ещё одна дверь. Конрад открыл её, и Эриха обдало теплом и странным запахом — машинное масло, уголь и что-то звериное. Это была мастерская. Огромная, заставленная станками, заваленная деталями. У дальней стены стоял шагоход — не «Гнев Господень», другой, поменьше. На груди — герб Хоэнвертов с чёрной полосой. Знак наследника. — «Молодой Гром», — сказал Конрад. Голос неожиданно серьёзный. — Мой. Отец подарил на пятнадцатилетие. Эрих смотрел на машину. Шесть метров стали и латуни. Закрытая кабина с узкими смотровыми щелями — основное кресло пилота впереди, а позади него небольшой вспомогательный отсек для оруженосца или бортового механика. Руки-манипуляторы — одна оканчивалась пушкой, другая — огромным захватом. — Красивый, — вырвалось у него. — Красивый? — Конрад фыркнул. — Он не для красоты. Он — для войны. Эрих огляделся. Мастерская была огромной — и в дальнем конце виднелись массивные двустворчатые ворота, достаточно широкие, чтобы шагоход мог пройти. — Технический выезд, — пояснил Конрад, перехватив его взгляд. — Ведёт к горной дороге, в обход главных ворот. Для испытаний и ремонта. Стража там только днём. Юноша подошёл к машине, положил руку на металлическую ногу. — Я водил его только на тренировках. Отец не пускает на настоящие операции. Говорит — рано. — Горечь в голосе. — Мне пятнадцать. Его отец в пятнадцать уже участвовал в настоящем бою. — Может, он просто бережёт вас, милорд? Конрад обернулся. Глаза блестели в свете свечи. — Бережёт. Да. Потому что я — единственный наследник. — Он помолчал. — У меня был брат. Старший. Фридрих. Он погиб семь лет назад. Засада в ущелье Крамервальд — дезертиры с трофейными пушками. Его машину расстреляли в упор. Он даже не успел выбраться из кабины. Эрих не знал, что сказать. — Фридрих был… идеальным, — продолжал Конрад. — Высокий, сильный, умный. Всё, чем я не был. Отец его обожал. А я… — он махнул рукой. — Я был запасным. На случай, если с Фридрихом что-то случится. — Мне жаль, милорд. — Не жалей. Я давно привык. — Конрад отвернулся к шагоходу. — Знаешь, зачем я тебя сюда привёл? — Нет, милорд. — Потому что ты — единственный человек в этом замке, кому я могу показать. Слуги — болтливы. Другие оруженосцы — дети высокородных семей, они донесут отцу. А ты… — он усмехнулся. — Ты — сын бедного рыцаря, который должен моему отцу всё. Ты будешь молчать. Эрих почувствовал укол гордости. И стыда. — Буду, милорд. — Хорошо. — Конрад полез по лесенке к кабине. — Иди сюда. Покажу, как работает управление.

***

После той ночи что-то изменилось. Конрад не стал добрее — он всё так же кричал на Эриха, швырял подносы, гонял на тренировках. Но в его криках появилось что-то… ритуальное. Как будто он делал это, потому что так положено, а не потому что действительно злится. И были ночи в мастерской. Раз в неделю, иногда чаще, Конрад будил Эриха и вёл вниз. Они сидели в тени «Молодого Грома», и наследник Хоэнвертов говорил о вещах, о которых не мог говорить ни с кем другим. О мёртвом брате. О холодном отце. О страхе — не оправдать ожиданий, не стать достойным наследником. О снах, где он горит в подбитой машине, как Фридрих. Эрих слушал. Иногда отвечал — осторожно, не забывая о своём месте. Он рассказал о матери. О том, как отец пил после её смерти. О том, как он, Эрих, сидел ночами у её могилы и разговаривал с камнем. — Мы оба сироты, — сказал однажды Конрад. — По-своему. — У вас есть отец, милорд. — Граф Хоэнверт — мой сюзерен. — Конрад скривился. — Отца у меня нет. Есть только долг. Тренировки стали жёстче — но честнее. Конрад бил всерьёз, не щадя, но и не издеваясь. Когда Эрих делал успехи — признавал это. Когда проигрывал — объяснял ошибки. — Ты слишком открываешься слева, — говорил он после очередного спарринга. — Опускаешь локоть. Враг этим воспользуется. — Я исправлюсь, милорд. — Исправишься. — Конрад бросил ему полотенце. — Ты быстро учишься. Это… неплохо. От него это было почти похвалой.

***

Прошёл год. Эрих вытянулся — почти сравнялся с Конрадом в росте. Окреп — регулярные упражнения сделали своё дело. Загорел — они часто тренировались на открытом воздухе. Уже мало походил на бледного мальчишку, приехавшего из провинции. Отец навестил его летом. Выглядел лучше, чем год назад, — граф помог с долгами, поместье понемногу восстанавливалось. — Ты изменился, — сказал он, глядя на сына. — Стараюсь, отец. — Граф доволен тобой. Говорит, ты хорошо влияешь на Конрада. Эрих не знал, что ответить. Влияет ли он на Конрада? Или Конрад — на него? — Береги себя, сын, — сказал отец на прощание. — И помни, кто ты есть. Кто он есть. Ланцер. Сын рыцаря. Оруженосец. А ещё — единственный друг наследника великого дома. Если это можно было назвать дружбой.

***

Первая охота случилась осенью. Граф устраивал охоту каждый год — традиция дома Хоэнвертов. Съезжались вассалы со всех земель, три дня пировали, потом — в леса. Первый день травили оленей и кабанов по старинке, верхом, с собаками. Но главная добыча ждала на второй день — механические звери. Так называли одичавшие машины. Когда-то, рассказывали, в этих лесах стояли шахты и заводы. Потом — война, неизвестно какая, древняя. Заводы разрушены, рабочие бежали. А машины — остались. Без хозяев, без ремонта, без цели. Они бродили по лесам десятилетиями, ржавея, ломаясь, чиня друг друга как могли. И стали опасны. — Твоя первая настоящая охота, — сказал Конрад накануне вечером. — Готов? — Не знаю, милорд. — Честный ответ. — Конрад усмехнулся. — Держись рядом с моей машиной. Стреляй, только если скажу. И не геройствуй — механические твари быстрые. — Вы поведёте «Молодого Грома»? — удивился Эрих. — Я думал, граф не разрешает… — Охота — другое дело. — В голосе Конрада слышалась гордость. — Три боевых шагохода рядом, отец лично присматривает. Он называет это «учебный выход под контролем». — Конрад скривился. — Как будто я ребёнок, которого ведут за руку. — Но он разрешил. — Разрешил. После того, как я год просил. — Конрад пожал плечами. — Лучше так, чем никак. Они выступили на рассвете. Двадцать всадников, четыре шагохода — три боевых и «Молодой Гром» — свора охотничьих собак для загона обычной дичи. Граф вёл отряд на вороном жеребце, с копьём в руке. Рядом — капитан гвардии, мрачный одноглазый ветеран. «Молодой Гром» шагал в середине колонны, между двумя боевыми машинами. Эрих ехал на коне рядом — как положено оруженосцу, подвозил припасы и воду. От этого сейчас будет больше толку, чем от его нахождения на вспомогательном месте, на котором заклинило пулемет. Механикам, допустившим это, уже всыпали плетей. Лес сомкнулся над ними. Здесь, вдали от замка, мир становился другим — древним, тёмным, опасным. Деревья стояли так плотно, что шагоходам приходилось ломать ветви. Солнце едва пробивалось сквозь кроны. — Тихо! — Голос Конрада из внешнего динамика «Молодого Грома». Колонна остановилась. Эрих натянул поводья, прислушался. Где-то впереди — металлический скрежет. Шаги. Тяжёлые, неровные. — Они близко, — сказал капитан гвардии. Собаки заволновались — их оставили в обозе, но даже оттуда доносился скулёж. Животные чуяли то, что не чуяли люди. Охотники подобрались, доставая оружие. И тут из кустов вышла тварь. Это был… медведь? Когда-то, может быть. Шахтёрский автоматон, созданный для переноски руды. Теперь — ржавое чудовище, сплошь шрамы и заплатки. Один глаз выбит, вместо него — красный огонь. Лапы — разные: одна с когтями, другая оканчивается буром. — Стоять! — крикнул граф. Тварь не послушала. Она зарычала — странный звук, полуживой-полумеханический — и бросилась на охотников. Началась бойня.

***

Эрих потерял «Молодого Грома» в хаосе. Кони метались, люди кричали. Его лошадь взвилась на дыбы, и Эрих едва удержался в седле. Граф атаковал тварь с копьём — металл высек искры, но не пробил броню. Боевые шагоходы попытались окружить — тварь оказалась быстрее, нырнула между двумя машинами, раздирая опоры. Один шагоход рухнул, второй отшатнулся. Третий боевой шагоход ударил тварь сбоку — тяжёлым захватом, с хрустом вминая ржавую броню. Тварь взвыла, развернулась, вцепилась буром в ногу машины. Металл заскрежетал. Конь Эриха обезумел окончательно — сбросил седока и умчался в лес. Эрих упал, перекатился, вскочил. Достал карабин — трясущимися руками — и попытался прицелиться. Выстрел. Мимо. Второй. Попал — в бок, искры и скрежет, но никакого эффекта. Тварь отвлеклась от шагохода. Повернулась к нему. Красный глаз пылал. Бур, забрызганный машинным маслом, завертелся снова. Лапа с когтями поднялась для удара. Эрих понял, что сейчас умрёт. — Ланцер, ложись! Он бросился на землю. Над головой прогремел выстрел — не карабинный, пушечный. Тварь отшвырнуло назад. Она была уже изувечена — помята боевыми шагоходами, с пробитой в нескольких местах бронёй. Второй выстрел разнёс ей грудь. Третий — снёс голову. Она рухнула в трёх шагах от Эриха. Дёрнулась. Затихла. Эрих поднял голову. Над ним возвышался «Молодой Гром», ствол орудия ещё дымился. — Живой? — голос Конрада из динамика, искажённый, но узнаваемый. — Ж-живой… — Тогда вставай. День ещё не кончен.