Графит // Graphite

Трэвис начинает записывать все цитаты, которые они использовали. Он помнит большинство из них и аккуратно переносит записи на листок бумаги. Трэвис прячет его в самый дальний угол своего ежедневника. Место, куда никто, кроме него, не мог добраться. Тёплое чувство, возникшее вчера, никуда не уходит, особенно когда он думает о Неизвестном. Мать это заметила, но отец слишком часто отсутствовал, чтобы уловить что-то необычное. Она время от времени заглядывала в комнату Трэвиса, предлагая еду и тёплый чай. Это не помогало ему почувствовать себя лучше. Ничто, в общем-то, не помогало. Ну, он полагал, что нельзя почувствовать себя лучше, когда и так вполне неплохо. Трэвис не был глуп: он, очевидно, знал, что такое влюблённость. Но он не знал, что это такое, пока… не услышал одно имя, за мысль о котором он проклинал себя. Трэвис подцепляет пальцем розовую резинку на запястье. Он оттягивает её и отпускает, щёлкая резинкой по коже. Боль, пронзающая розовую кожу, заставляет его поморщиться. Отец говорил ему, что это помогает избавиться от греховных и нежелательных мыслей. Это не очень хорошо работает. И не часто. Этот дурацкий оттенок синего намертво засел в его голове и никак не хотел уходить. Он был повсюду. Обложка «Портрета Дориана Грея»? Синяя. Маленькие заметки, которые он делал в своей Библии? Синей ручкой. Даже дурацкие цветы, которыми его мать украсила кухонный стол, были мучительно яркого, прекрасного синего цвета. Помимо листа с цитатами, Трэвис также исписывал запястья синими чернильными ручками. Это была глупая фантазия, что Салли Фейс — тот самый Неизвестный, но он никак не мог выбросить её из головы. Звёзды, сердечки и полумесяцы тянулись по его предплечьям, извиваясь вокруг его веснушек и синяков, контрастируя с его тёмным цветом кожи, словно акриловая краска на дереве.  Это было отвратительно. Ему приходится принимать душ дважды, когда он не может остановиться, рисуя что-то в течение дня. Один раз утром и ещё раз вечером, чтобы смыть все чернила. Он заканчивает почти в полночь. Его кожа розовая и горячая, когда он выходит из душа, натёртая докрасна. Особенно вокруг шрамов на бёдрах, где он рисовал извивающиеся лозы и цветы. Обычно он не любил на них смотреть, не любил напоминать о том, что он делал, когда был в своих самых мрачных состояниях. Но некогда свежие раны зажили, и больше не были так видны. Сидя в постели и вытирая волосы полотенцем, его мысли, снова, возвращаются к Салли Фейсу. Потому что это всегда их неизбежная остановка. Или, может быть, ему следует сказать Сал? Нет, нет, нет, это было слишком лично. Это казалось слишком близким. Быть близким к Фишеру было невозможно. Разговор в школьном туалете был быстрым и, по сути, ничего не значащим. По крайней мере, для Салли. Трэвис же не мог выбросить его из головы, снова и снова прокручивая сказанные слова, и... Он снова щёлкает резинкой на запястье. Но это не помогает избавиться от слова «подтекст», которое навязчиво стучит в его памяти. И, по иронии судьбы, когда Трэвис засыпает той ночью, синий цвет снова вторгается в его мозг. Он не совсем уверен, сон это или кошмар, ставший реальностью.