Лекарство от смерти

Я медленно брела по коридору, прокручивая в голове строчки из найденной статьи о мисс Уайт, примеряя ее на себя и с каждой новой мыслью ужасаясь все больше. “Нападения и преследования лишь в ее голове” “Воздействие запрещенных веществ” “Ложные воспоминания” Что если все это время эти таблетки… Наркотики в крови Трейси, ее сережка у него под диваном, следы на ее теле… Я нервно коснулась шеи, вспоминая, как утром в зеркале нашла почти такой же… Моя пропавшая лента… Голова гудела от слишком большого количества информации, от осознания. Все это время я говорила с убийцей Трейси. Один на один. – Как доклад, Анна? Я подняла глаза, снова натыкаясь на Маркуса на входе в аудиторию. Точно не помнила, как оказалась здесь так быстро. – Ч-что? – теряясь переспросила я. Беззаботное выражение его лица тут же сменилось встревоженным. – Твой доклад для мистера Блума, – напомнил Маркус, снова хмурясь. – А, это… Я… Мне нужно тебе кое-что рассказать… Противный резкий звук звонка заглушил мои последние слова, и я разочарованно умолкла, поджимая губы. Маркус заинтересованно и обеспокоенно глядел на меня, не двигаясь с места и преграждая путь в кабинет, а я испуганно смотрела на него исподлобья. – Молодые люди, – позвала мисс Робинсон, заставляя меня вздрогнуть и отвести взгляд. – Так и будете стоять в проходе? Урок уже начался. Маркус нехотя развернулся, затем шагая к своему месту, а я, немного помедлив, все же последовала за ним. Расскажу все, что узнала, после уроков. – Сегодня вы представите свои доклады о “Фантастической симфонии” Берлиоза… – начала мисс Робинсон, а я слишком громко выдохнула, начиная нервно ерзать на стуле и почти не слушая, что преподаватель говорит дальше. Черт. Совсем забыла про это. Прикусив губу, я судорожно сжала пальцы в кулаки под партой. Ничего страшного, всего лишь плохая оценка, Аннет. Не первая в твоей жизни, и никто не станет ругать… Тёте вообще наплевать. Только… Я обернулась, виновато смотря на Маркуса, который одарил меня спокойной, очаровательной улыбкой. Может, он нашел себе другую пару? Первые несколько минут урока прошли уныло. Выступления ребят, выбравших часть “Мечтания – Страсти”, были нудными и скучными. Сухие фразы, безликие предложения и слишком простые слова о том, что совершенно точно достойно большего. Будто написанные для галочки. Не в попытке понять, услышать тонкий, скрытый смысл, а зачитать доклад и, увидев одобрительный кивок мисс Робинсон, удовлетворенно вернуться на место, навсегда забыв о злосчастном Берлиозе и его творении. Когда мы добрались до второй части, я уже и не надеялась услышать что-то стоящее, как вдруг, отвечать вызвался Маркус. Я удивленно приподняла бровь, потому что до этого мы условились на другую часть. Вероятно, он решил все полностью поменять. Маркус уверенным шагом проследовал к доске, разворачиваясь к ней спиной, и, опустив голову, несколько секунд сосредоточенно смотрел в свои заготовленные листы, чуть сжимая на бумаге пальцы, отчего слышался тихий хруст. Я затаила дыхание, рассматривая его и ожидая вступления. – Для начала я бы хотел сказать, что… – он поднял глаза, врезаясь в меня взглядом и разбивая холодные льдинки, из под осколков которых теперь совершенно отчетливо виднелся яркий всполох теплого, не обжигающего, а живого пламени. – Этот доклад мы готовили вместе с Анной, но… – поворачивая голову на мисс Робинсон, продолжал он, а я нервно закашлялась, обращая на себя внимание, кажется, всего класса. – Она неважно себя чувствует, поэтому сегодня перед вами выступлю только я. Прошу считать мисс Моне полноценным участником группы. Мисс Робинсон, прищурившись, коротко посмотрела на меня, словно пытаясь поймать на лжи, а затем на Маркуса. Я же в полном смятении смотрела сквозь них обоих. Почему? – Рассказывайте, Маркус, – наконец, согласилась она, откидываясь на спинку своего кресла и раздражающе стуча аккуратными ногтями по лакированной деревянной поверхности его подлокотников. – Представьте себе зал, где высокий потолок теряется в тени, своды, украшенные фресками с античными героями, огромные хрустальные люстры свисающие на тяжелых цепях, рассыпающие по стенам дрожащие блики, похожие на осколки льда, мраморный пол, напоминающий огромную шахматную доску, по которой скользят подошвы, блеск свечей, кружение пар, которое кажется бесконечным из-за гигантских венецианских зеркал в почерневших от времени золоченых рамах. В зале пахнет старым воском, лаком и сухими цветами. Все это кажется идеальным, оттого будто ненастоящим, праздником, но на самом деле перед вами ловушка, искусно написанная Берлиозом. Истощенный своей одержимостью, главный герой пытается забыться в толпе. В начале “Бала” можно услышать ритм вальса, который является самым опасным в произведении. Он зациклен, напоминая бег по кругу. От него кружится голова, а картинка становится нечеткой, слишком яркой, ненатурально блестящей. И вдруг, среди этого блеска возникает навязчивая мелодия, так называемая idee fixe, о которой уже говорили предыдущие ораторы. Та самая тема возлюбленной, тонкой нитью скользящая сквозь все произведение. Она не танцует с главным героем, мелькая в толпе, словно призрак. Для усиления эффекта Берлиоз здесь использует арфы, которые будто связывают героя, не давая ему уйти. Он видит свою возлюбленную повсюду: в изгибе чужого плеча, в случайном повороте головы, в неестественной улыбке или мимолетном взгляде. Для него бал – это не веселье, это галлюцинация. Он судорожно ищет свою возлюбленную, а невозможность прикоснуться к ней, делает музыку лихорадочной. Вальс ускоряется, становясь почти невыносимым. Герой пытается убежать, но его “идея фикс” – его любовь – становится его проклятием. Маркус замер, поджав на секунду губы, а затем опустил листы. Наши глаза снова встретились. Где-то внутри под ребрами я ощущала сумасшедшее сердцебиение, почему-то разгоняющееся все сильнее от каждого его слова, а теперь еще и взгляда. Он смотрел слишком серьезно, спокойно, заставляя теряться в ледяных осколках. – Берлиоз как бы говорит нам: нельзя спрятаться от того, что уже живет, пульсирует у тебя под кожей. Даже окруженный сотней других людей, ты все равно остаешься наедине со своим призраком. Даже обойдя всю землю… не найдешь покоя, если твоя музыка звучит лишь для одной. Аудитория погрузилась в хрупкую, почти осязаемую тишину, которую казалось способно прервать лишь биение моего трепещущего сердца, напоминающего сейчас крылья бабочки, пойманной сачком на маковом поле. Дыхание перехватило, а в горле застыл ком от слишком сильных, незнакомых мне раньше чувств, словно в бескрайнем темном небе без луны одновременно зажглись миллиарды звезд, освещая все вокруг спасительным мерцанием. Мир в их свете больше не казался таким страшным, наоборот – завораживал и восхищал. Хотелось исследовать его, держа Маркуса за руку, крепко сплетя пальцы. Осторожно. Шаг за шагом. Когда звонок вновь разрезал пространство резким, раздражающим барабанные перепонки звуком, мисс Робинсон тут же поднялась на ноги, будто все время урока ждала именно этого момента, скучая из-за посредственных докладов учеников. – Прогуляешь со мной историю? – загадочно улыбаясь, спросил Маркус, нависая надо мной, пока я не успела сориентироваться. Остальные одноклассники неспешно покидали аудиторию, немного толпясь у входа, а я поглядывала на них боковым зрением, надеясь, что никто не обратит на нас внимания. – Меня и так не было две недели, Маркус… – смущенно напомнила я. – Спасибо за… – Не мог не упомянуть тебя, ты же наш капитан, – не дав мне договорить, сказал он, продолжая склоняться надо мной и освещать всю аудиторию своей лучезарной улыбкой. – Еще один урок ведь ничего не решит? – Маркус… Его близость была неловкой. – Давай, Анна, – чуть тише попросил он. – Ты все равно не сделала свой доклад, а Блум тебя спросит, ты же его знаешь. – Почему ты пользуешься моими же уловками? – прищурившись, спросила я, чувствуя, что больше не могу сдерживать наползающую на лицо улыбку. – А почему ты пользуешься уловками против меня? Его лицо теперь было совсем близко, а от запаха пачули без сладости смешанного с нотами перечной мяты немного кружилась голова, но не так, как обычно от паники или страха. Сейчас она кружилась из-за все сильнее захватывающих меня чувств. – Ты… – Прогуляешь со мной историю, Анна? Я замолчала, рассматривая его черты и ощущая, как меня все больше затягивает на глубину этого непредсказуемого моря. То умиротворенного, теплого, яркого из-за солнечных ослепительных бликов, то штормящего, загадочного и беспокойного, бьющегося об острые камни. Маркус протянул руку, напоминая мне о том дне, когда впервые решила довериться ему. Единственное, о чем мне никогда не придется сожалеть. Я вложила руку в его раскрытую ладонь, чувствуя, как прохладные пальцы Маркуса бережно сжимают мои. Сейчас это прикосновение казалось самым важным, оно помогало забыть о том, что в этом месте происходит что-то страшное, что что-то страшное происходит внутри меня. Коридоры были заполнены людьми, слишком шумными, назойливыми, они словно были лишними здесь, выбивались из тихой и мрачной обстановки. Их хотелось стереть, как неверно нарисованную линию ластиком на наброске, когда рука вдруг случайно дрогнула. Мы медленно пробирались между учениками, ловя на себе удивленные, осуждающие, липкие взгляды. Утайкой я поглядывала на Маркуса, который уверенно продвигался к какой-то своей цели, и, видимо почувствовав, что я наблюдаю, коротко посмотрел на меня, ободряюще улыбаясь. “Наслаждайся моментом” Никто и правда не знает, когда и как все закончится. Может быть, я успею отломать себе крошечный кусочек счастья, пока звезды не погасли? Шумные коридоры остались позади, а мы с Маркусом неожиданно остановились у двери в закрытый музыкальный класс. Я отрывисто выдохнула, смотря на запертую дверь и не понимая, почему мы здесь. – Прости, я обещал без дверей, немного ошибся, – тихо шепнул Маркус, прохладным дыханием обжигая кожу за ухом. – Ты что… – в растерянности начала я, хлопая глазами и глуповато смотря на него. – Я – твой ключ от всех дверей, – широко улыбнувшись, ответил он, в очередной раз прервав меня, а затем поднял руку. Тяжелый ключ в его пальцах блеснул в полумраке. Пока я пыталась заново себя собрать, борясь со странным желанием разреветься, Маркус занялся замком. Послышался тихий, еле слышный щелчок, а после дверь передо мной открылась. Из музыкального класса повеяло холодом и свежестью, а знакомые, вызывающие ностальгию запахи канифоли и старого дерева ударили в лицо. Я недвижно стояла на пороге, не решаясь войти и рассматривая незнакомое, но вместе с тем кажущееся каким-то родным помещение. Здесь на окнах не было решеток. Рассеянный, мягкий свет аккуратно ложился на мраморный пол, поглаживая его и все поверхности класса. Стены были до самого верха заставлены шкафами, на открытых полках которых томились книги с партитурами, некоторые их корешки были совсем новыми, выбиваясь из общей массы, другие давно выцвели и выглядели потрепанными. На темных стенах, в местах свободных от книжных полок, висели портреты композиторов в тяжелых рамах, собравшихся здесь, словно строгие судьи, наблюдать за каждым нашим движением. А посреди класса в бледном прямоугольнике света из окна замер рояль. – Если что, мы можем туда зайти, а не только стоять и смотреть, ты же знаешь, да? – стоя за моей спиной, насмешливо поинтересовался Маркус. – Прости, я просто… – я запнулась, чувствуя, как замирает сердце. – Спасибо. Мой голос тихим эхом разнесся по классу, растворяясь где-то наверху, теряясь под высокими потолками. – Всегда пожалуйста, Анна, – обойдя меня, сказал он, смотря с такой нежностью, что в нее немедленно захотелось укутаться. Взяв за руки, Маркус затянул меня внутрь, затем закрывая за нами дверь, а я молча осматривалась, вдыхая давно забытые запахи и чувствуя, как холод пробирается под шелковую ткань блузки. Свежий, морозный воздух поступал сюда через приоткрытое окно. Кажется, кто-то все же бывал здесь время от времени. – Как ты узнал? – спросила я, медленно, словно боялась спугнуть инструмент, приближаясь к роялю. – Ты одна ответила тогда на уроке. Про программную музыку. Подумал, тебе здесь понравится, – ответил он, наблюдая за мной. Дрожащими от волнения пальцами я коснулась крышки, обнажая полоски клавиш. – А ты… – Нет, не умею играть. – М-м… Я завороженно рассматривала рояль. Корпус глубокого черного цвета, поблескивающий в рассеянном освещении, на углах стертый до самого дерева, клавиши цвета слоновой кости, слегка пожелтевшие от времени. Осторожно я прикоснулась к одной из них, встречая приятное, но ощутимое сопротивление, а затем тихий, но пробирающий до мурашек звук. – Сыграешь что-нибудь? Я вздрогнула, одергивая руку и чувствуя себя так, словно только что пыталась что-то украсть, и испуганно посмотрела на Маркуса. – Если не хочешь, не нужно, просто спросил, – виновато приподнимая руки и демонстрируя раскрытые ладони, сказал он. – Нет, я… Просто слишком давно этого не делала, – призналась я, опуская глаза. – Я не выгоню тебя из класса, если ошибешься, Анна, – спокойно отозвался Маркус, сохраняя между нами дистанцию, а я улыбнулась. – Тогда побудь рядом, – тихо попросила я. Маркус сел со мной, и тепло, исходящее от него, согревало и успокаивало. Сейчас, здесь, рядом с ним, в этом незнакомом, но до боли близком мне пространстве, впервые за долгое время хотелось просто “быть”, а не исчезнуть. Занеся кисти над клавиатурой, я помедлила несколько секунд. От волнения пальцы казались мне чужими, немного ватными, но когда я опустила их на клавиши, они сами нашли нужную позицию, будто и не было этих нескольких лет разлуки, будто это так же просто, как дышать. Раз-два-три… Раз-два-три… Простой вальсовый ритм в левой руке и чистая, такая же, как льдинки в глазах Маркуса, мелодия, прервавшая тишину класса. Moon river… Звуки осторожно, плавно вытекали из под крышки рояля, сначала неуверенно, кое-где мимо нот, что каждый раз отзывалось уколом стыда в груди, а затем все легче, свободнее, заполняя пустое пространство между стеллажами с партитурами. Я прикрыла глаза, следуя за мелодией куда-то далеко, в нашу гостиную в небольшом домике в Ле-Пеке. Туда, где она звучала из старенького фортепиано, согревая лучше горящих поленьев в камине, потрескивающих, как аккомпанемент. Туда, где тихий, растекающийся, словно мед, голос отца еле слышно доносился позади меня. – Two drifters off to see the world… There's such a lot of world to see… – напевает он себе под нос, делая вид, что читает газету, на самом деле внимательно вслушиваясь в каждую ноту. Пальцы продолжали скользить по клавишам, и на мгновение мне показалось, что узел из мыслей в голове становится чуть слабее, проще, понятнее. Маркус же все это время сидел не двигаясь, внимательно наблюдая за каждым движением моих пальцев и, кажется, задержав дыхание. Последний аккорд я взяла совсем тихо, позволив ему раствориться в тишине. – Я думала, что все забыла, – выдохнула я, слегка разворачиваясь к Маркусу, с детским восторгом смотря на его слишком сосредоточенное лицо, и тут же хмурясь. – Что? Тебе не понравилось? – Очень понравилось, – еле слышно отозвался он, затем касаясь моей скулы и притягивая к себе. Прежде чем наши губы вновь встретились, Маркус коротко заглянул в мои глаза, словно задавая немой вопрос. Вместо ответа я подалась вперед, прикрывая веки и пальцами касаясь тыльной стороны его ладони, которая лежала на моей щеке. Казалось, что последний аккорд “Moon river” еще вибрировал в воздухе, заставляя струны рояля гудеть, а наше сбившееся дыхание в оглушающей тишине было самым громким звуком на свете. Наши губы были холодными, но в самом поцелуе скрывалось тепло, слишком уязвимое, нежное, как маленький огонек от зажигалки, который прячешь ладонью от ветра. Поцелуй, похожий на тихий шепот прямо в губы, а мы были отчаянными путешественниками, которые, наконец, нашли свой берег, но все еще боялись, что их накроет волной.