Похотливый единорог

Утро в Джуре Темпест, несмотря на хаос кипучей деятельности и бесконечный бег гонцов, всегда отличалось для Бенимару тем особым, безмятежным настроением, когда время замедляет ход и всё вокруг кажется исполненным сонливой неторопливости. Только в это время — за пару часов до ежедневного совета — Бенимару получал возможность оставить вместе с латами непосильную ношу ответственности, и обратившись ещё одним жителем чудесного городка, посвятить себя любимым занятиям. Для этого Бенимару отправлялся в додзё, обыкновенно пустое в ранний час, ещё хранящее стылое дыхание уходящей ночи, и уединившись в оружейной, где стены следили за ним портретами известных куноичи, принимался за ежеутренний ритуал. Сбросив кимоно, Бенимару оставался в одной лишь набедренной повязке — ничто не стесняло движений, позволяя чувствовать малейшую отдачу тела. Он усаживался поудобнее и раскладывал перед собой весь необходимый арсенал: крошечные баночки с ароматными маслами, камушки из слизи разной твёрдости, мягкие тряпицы для полировки и прочие сокровенные приспособления. Только наличие всех инструментов под рукой гарантировало, что священнодействие будет выполнено по всем правилам. Он начинал с того, что бережно, кончиками пальцев, проходился по нагретой за ночь поверхности, каждым прикосновением пробуждая дремлющие силы; движения его были неторопливы, даже томны — Бенимару знал, что спешка здесь неуместна, ибо только дилетант торопится закончить процедуру, в то время как настоящий мастер отдаётся делу всем существом, сливаясь со своим оружием в одно целое. Пробудив силы, Бенимару принимался за самый сокровенный этап — умасливание: он брал флакон с особым, вязким и прозрачным, словно утренняя роса, составом, извлеченным из глубин тролиных нор, и начинал медленно, со смаком, наносить его на поверхность, растирая теплом своих ладоней до тех пор, пока масло не переставало быть чем-то инородным, заставляя клинок влажно и тускло засиять в пламени настенных фонарей. Когда каждый миллиметр был покрыт скользкой, текучей влагой, Бенимару переходил к финальной, самой интимной стадии — обтачиванию; зажав орудие крепко, но с той нежностью, которую демонстрируют лишь истинные профессионалы, он принимался водить вдоль лезвия точильным чехлом, выполненным из мягкой слизи, задавая жесткий, пульсирующий ритм — вверх и вниз, вверх и вниз, — прислушиваясь к аккомпанементу сердца, к тому, как твердость встречается с твердостью, отдаваясь пульсацией под подушечками пальцев. С каждым движением он всё глубже погружался в то состояние, где не существует ничего, кроме этого священнодействия. Ритм становился единственной путеводной нитью между миром внешним и миром внутренним, связывая чехол с клинком, а клинок— с чехлом. Вбирая в себя всю мощь сосредоточенной воли, слизь трепетала в его ладони, готовая вот-вот достичь той самой грани, за которой заточка превращается в искусство, а искусство — в откровение. Отсветы фонарей румянили портреты куноичи. Погружённый в работу, Бенимару чувствовал их пристальные взгляды. Он представлял, как они сходят со своих полотен, прекрасные в лёгких свободных нарядах, и присоединяются к его мистерии со свойственной восточным женщинам ласковой участностью, разделяя этот важный труд под строгим надзором мастера. Но даже рассматривая портреты, Бенимару не терял сосредоточенности. Работа требовала полной отдачи: на лбу выступала испарина, дыхание сбивалось, становясь прерывистым и тяжелым. Только пройдя через этот томительный процесс закалки терпением, можно было достичь того состояния абсолютной боеготовности, когда тело, наполненное спокойствием, дышит вместе с миром, сливается с воздухом, с журчанием ручья и лучами солнца. В такие мгновения каждый вдох — это выдох мира, а каждый выдох — вдох природы. С последними движениями приходило спокойствие. Напряжение, достигнув пика, отпускало мышцы, возвращая телу ту обманчивую легкость, что приходит лишь после истинно проделанной работы. Бенимару замирал на несколько минут, позволяя утихнуть бешено колотящемуся сердцу. Он оставался в этом пространстве между «ма» и «кай» — несколько долгих, тягучих мгновений, где время протекало иначе, а воздух казался гуще обычного. В завершение, Бенимару проводил большим пальцем по идеально отполированной поверхности. И только убедившись с присущим ему педантизмом, что священный ритуал ухода за главным достоянием завершен, он подтягивал набедренную повязку, запахивал кимоно и отправлялся в оружейную, где его дожидался висящий на стене меч.