The Faultline.

На помосте стояла женщина. Высокая, прямая, словно ствол векового кипариса, удивительно стройная. В её осанке читалась спокойная, нерушимая уверенность, что не меняется с годами, а лишь оттачивается временем. Возраст угадывался в жёстких складках, запечатлевшихся у сжатых губ, и в седине, тщательно спрятанной под изящной тёмно-зелёной шляпой с остроконечным верхом. Её поступь по скрипящим доскам была бесшумной и лёгкой, как будто та не шла по старому дереву, а скользила над ним. Длинные мантии из тёмного бархата, цвета хвойной чащи в сумерках, ниспадали с плеч тяжёлыми, идеальными складками, словно отлитыми из самой ночи. Женщина бросила на меня сначала беглый, удивлённый взгляд, а затем — пронзительный и пристальный. Подойдя к «Хагриду», она приподнялась на цыпочки и что-то беззвучно шепнула ему на ухо. Великан склонил голову, и густая шевелюра на мгновение скрыла оба лица от моих глаз. В это время луч света из высокого арочного окна замка скользнул по их силуэтам, выхватив из сумрака отдельные пугающие черты. Я попятилась назад, почти оступившись с края помоста. Ещё миг — и могла бы рухнуть в чёрную воду. Сказка и мимолётный восторг испарилась в одно мгновение, словно их и не было вовсе. Лицо мужчины, освещённое тёплым светом, было… до мучительной узнаваемости идентично лицу Рубеуса Хагрида из всеми любимого детского фильма, засмотренного до дыр. Тот же самый широкий, немного приплюснутый нос, покрытый сеточкой прожилок, несколько маленькие, относительно черт лица, блестящие чёрные глаза, обрамленные густыми ресницами и массивными широкими бровями. Добродушная полуулыбка над спутанной, едва седеющей бородой. Женщина рядом была видна в профиль: острый подбородок, прямой нос, высокие скулы, строгий изгиб бровей. Я отрицающе помотала головой, пытаясь развидеть в ней профессора Макгонагалл. Что-то здесь совсем не складывалось. Дело было не в гриме высочайшего качества. Не в контактных линзах или париках. Живые, дышащие люди, чьи лица совпадали с образами из фильмов с пугающей, невозможной точностью, смотрели прямо на меня. Я почувствовала, как по спине, под тёплой тканью пальто, проползла ледяная стая мурашек. Звёзды, прикованные к тёмному бархату неба, вдруг сорвались с места и закружились в медленном тошнотворном хороводе. Даже доски под ногами потеряли опору, стали мягкими и вязкими, будто я проваливалась сквозь них в зыбкую болотную трясину. Либо недосып, тяжелейшее похмелье, обезвоживание и общая усталость старательно работали против моего восприятия, либо я стремительно начала терять рассудок. Женщина теперь уже обратилась к «Хагриду» вслух, и её голос обрёл режущую ясность: — Мистер Хагрид, проведите, пожалуйста, первокурсников в замок. Их уже ждут. Великан согласно кивнул, бросил на меня последний озадаченный взгляд и, окликнув детей, медленной тяжёлой поступью повёл их к громадным дубовым дверям. Затем женщина повернулась ко мне. Её острый взгляд, сквозь овальные очки в тонкой оправе, был подобен скальпелю. — А вас, мисс, я попрошу задержаться. Сердце не просто ушло в пятки — оно сорвалось в свободное падение, пробило гулкий настил, каменную толщу утёса и кануло в бездонные, ледяные глубины озера. Я не могла вымолвить ни слова. Не могла даже кивнуть. Мысли в голове превратились в рой бестолково бьющихся о стены сознания слепней. Женщина, не дожидаясь ответа, сделала короткий, повелительный жест рукой. — Прошу следовать за мной. Я поплелась за ней, будто марионетка на расхлябанных, ослабевших нитках, борясь с подкатывающей тошнотой, тёмными кругами, плывущими по периферии зрения и настойчивым желанием убежать в лес. Она увела меня в сторону от шумной процессии, свернув на узкую, выложенную булыжником тропинку, ведущую не к парадному входу, а вдоль могучей крепостной стены. Мы вошли в небольшой, замкнутый дворик-колодец. Воздух словно застоялся внутри него — тянуло вековой пылью, сыростью и замшелым камнем. Лунный свет, просачиваясь сквозь арочную галерею, отбрасывал на землю резкие тени. Где-то неподалеку, с размеренной тоской, глухо капала вода. В гулкой давящей тишине мы прошли с десяток шагов, пока женщина не остановилась перед неприметной дубовой дверью, обитой полосами чёрного железа, почти сливавшейся с тенью ниши. За ней последовал длинный узкий коридор, освещаемый факелами, закреплёнными в железных кольцах на стенах. Живое, трепещущее пламя отбрасывало пляшущие тени на каменную кладку, и дымный смолистый запах мгновенно заполнил пространство. Мысль о вай-фае здесь казалась уже не просто наивной, а откровенно кощунственной. Именно в месте пересечения с другим коридором, из полумрака показалась сутулая угловатая фигура, движущаяся неровной шаркающей походкой. Человек нёс на согнутом плече что-то объёмное и, судя по всему, тяжёлое. — Мистер Филч! — голос женщины прозвучал резко, эхом отозвавшись под сводами. Фигура остановилась, развернулась, и всё той же кривой, крадущейся походкой, поспешно направилась к нам. Чем ближе он подходил, освещённый неровным светом факелов, тем сильнее во мне крепла чудовищная, безумная догадка: виски был не просто дешёвым. Он был откровенно палёным. Передо мной разворачивался самый настоящий, полноценный алкогольный делирий. Мужчина выглядел тощим, костлявым, был одет в поношенный грязноватый пиджак. Его лицо, испещрённое морщинами и нездоровой желтизной, искажала гримаса брюзгливого недовольства. Знакомое до боли лицо Аргуса Филча, смотрителя Хогвартса. На его плече, грамотно сгруппировавшись и положив пушистый хвост на лапы, сидела огромная лупоглазая сибирская кошка лесного окраса. Большие, невероятно выразительные глаза светились в полумраке умным взглядом зловещего красного цвета, словно два тлеющих уголька. Я стояла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как третье за десять минут невозможное лицо материализуется передо мной воплоти. Во рту пересохло. Дыхание стало частым и поверхностным. Женщина обратилась к смотрителю, её тон был безупречно официальным, лишённым всякой теплоты: — Проводите, пожалуйста, девушку в приёмную на втором этаже и дожидайтесь моих дальнейших распоряжений. Обеспечьте, чтобы её никто не беспокоил. Мужчина склонил голову в нечто, отдалённо напоминающее поклон. Его голос прозвучал сипло и подобострастно: — Будет сделано, директор Макгонагалл. Директор, блядь, Макгонагалл. Нанять Дамблдора денег у них не хватило? Смотритель повернулся ко мне. Его покрасневшие от бессонницы, или даже злобы, глаза бегло оценили меня с ног до головы, задержавшись на явно немагическом пальто и рюкзаке. На лице мелькнуло что-то вроде презрительного снисхождения — ещё одна проблема, дополнительная помеха в его и без того нелёгкой жизни. — Пройдемте, — коротко бросил он и, не дожидаясь, заковылял вперёд по коридору. Я, почти безвольно, поплелась следом. Мой взгляд сосредоточился на двух красных точках на плече смотрителя. Глаза кошки тоже были прикованы ко мне. В них не было животной незамысловатости — читалось лишь настороженное проницательное понимание. В данный момент, честно говоря, в кошачьих глазах, простите, Миссис Норрис, пылающих в полутьме, виднелось куда больше осмысленности и ясности, чем в моих собственных, затуманенных паникой и абсолютным, всепоглощающим ахуем. Мужчина открыл тяжёлые скрипучие двери и жестом пригласил зайти в комнату. Едва оказавшись внутри, следом услышала как дверь закрылась. Я оторопела на месте и бросилась назад. Столкнувшись с холодной поверхностью двери, отдернула от ручек онемевшие пальцы. Щелчок ключа, поворачивающегося в замке, прозвучал как приговор. Я замерла, слушая, как удаляющиеся шаркающие шаги сливаются с навязчивым ритмичным тиканьем часов на моём запястье — единственным звуком в немой тишине. Внезапная ярость ударила в виски. Я резко сбросила рюкзак с плеча. Он глухо шлёпнулся на каменный пол. Затем рванулась к двери, ухватилась за холодные, кованые ручки и изо всех сил дернула на себя. Дверь не сдвинулась ни на долю дюйма. Я толкнула её плечом, ощущая под тонкой тканью пальто жёсткость старого дуба и холод железа. Ничего не произошло. Я отступила, глядя на дверь и грубые, неприступные панели. Мне не помогли вернуться домой. Меня заперли. Я обернулась, окинув взглядом свою новоиспеченную клетку. Комната не была камерой в строгом смысле. Она напоминала скорее пустующий кабинет или библиотечный закуток. Небольшое помещение с высоченным потолком, частично перекрытым темными деревянными балками. Стены были выкованы из того же серого шершавого камня, что и коридоры, но здесь их почти целиком скрывали стеллажи, доверху забитые книгами, и огромный, почерневший от времени, дубовый шкаф. Воздух был спёртым, густым, пахло страницами книг, воском, золой от камина и вековой пылью, въевшейся в каждую щель. Единственным источником света были несколько свечей в высоких витых подсвечниках на массивном столе посередине комнаты. Они горели устойчивым пламенем, несмотря на мои хаотичные метания по замкнутому пространству. Невозможно описать, невозможно передать словами ту степень неистового первобытного ахуенеза, которая захлестнула меня с некоторым запозданием. Эмоции не коррелировались с растерянностью или страхом. Сейчас ощущалось, скорее, крушение всех фундаментальных законов реальности. Вчера в это же время я пила глинтвейн в лондонском пабе и составляла в уме список дел перед вылетом. Сейчас же была заперта в комнате, которая со всеми своими атрибутами кричала о том, что это не розыгрыш, не аттракцион и никакая, к черту, не экскурсия. Нервно прижав ладони к вискам, я пыталась физически сдавить безумие, бушующее в черепной коробке. — Рационализируй, — приказала я себе, голос звучал неестественно громко и чётко. — Рационализируй, твою мать! Масштабная, невероятно детализированная инсценировка для богатых неппо-бейбиз? Миллиардер-поттероман, выкупивший часть шотландских развалин, нанявший актёров-двойников, воссоздавший вплоть до запахов мир из книг? Всё это могло бы иметь хоть какой-то малейший смысл, если бы не те лица, которые мне довелось увидеть своими глазами. Возможно, я банально сошла с ума. Острый психоз, вызванный стрессом, недосыпом и палёным виски влиял безжалостно. Мозг, не выдержав давления, соорудил себе уютную галлюцинацию по мотивам любимого детского фандома. Самый логичный с точки зрения психиатрии вариант. Судорожным движением я вытащила из кармана телефон. Холодный, гладкий прямоугольник — последняя ниточка, связывающая с миром, который я понимала, последняя надежда на спасение от маньяков в мантиях. Экран ярко вспыхнул. Заряд показывал 34 процента. В верхнем левом углу красовался предательский, леденящий душу значок: «Нет сети». Я открыла настройки. Геолокация всё ещё не работала, карта не загружалась. Поиск сетей Wi-Fi выдавал пустой список. Я набрала 112 — международный номер экстренной помощи — и прижала трубку к уху. В ответ раздалась лишь тишина, а на экране высветилось «сбой вызова». С криком, в котором смешались ярость и отчаяние, я швырнула его на стол. Телефон скользнул по дереву и упал на пол с глухим стуком. Невозможность вызвать даже полицию окончательно довела меня до истерики. Я бросилась к узкому стрельчатому окну, ограждённому снаружи массивной кованой решёткой с причудливым растительным орнаментом. Вцепилась пальцами в холодный камень подоконника и прижалась лицом к стеклу, затуманенному дыханием изнутри. Вид из окна добил последние остатки разума и моральных сил. Внизу, в глубокой фиолетовой мгле наступающей ночи, угадывались очертания тёмного леса, чёрная гладь озера, отражающая россыпь звёзд. На соседнем крыле замка, возвышалась круглая башня, увенчанная остроконечным шпилем. Астрономическая башня. Я узнала её так же, как узнала бы Эйфелеву или Биг-Бен. Это не было декорацией. Масштаб воспроизведённого был слишком грандиозным, чтобы быть подделкой. — Твою ж мать, — судорожно прошептала я. Голос сорвался на хрип. Затем отступила от окна и, движимая слепым инстинктом, ударила себя ладонью по щеке, вызывая отравленный неведомой дрянью организм отрезветь. Боль ощущалась настолько же реально, как и пространство, в котором я находилась. Комната не дрогнула, зрение не исказилось. Отчаянно хлестанула себя ещё раз, потом ущипнула за предплечье. Окружение все равно оставалось незыблемым и бесконечно детализированным. Сомнения накатывали одно за другим. Я не могла быть уверена в том, что видела. Если всё это мракобесие было сном или галлюцинацией, то почему все ощущалось так последовательно? Почему я помнила каждую минуту этих двух суток — от пробуждения в отеле до вкуса пирожка и запаха озера? Сны, определённо, не работают таким образом. В них обязательно присутствует момент абстракции и диссоциации. Здесь же всё было связано жёсткой железной последовательностью. Даже моё собственное похмелье, тупая боль в висках и навязчивая тошнота ощущались слишком правдоподобно. Чтобы отогнать навязчивые мысли, я, почти на автомате, подошла к огромному шкафу и потянула за медную ручку, позеленевшую от времени. Дверцы с тихим скрипом отворились. Внутри, на полках, вперемешку с пыльными свитками и странного вида приборами (что-то напоминало барометр, но со стрелками, указывающими на руны), лежали книги. Я взяла первый попавшийся толстый фолиант в потёртой кожаной обложке. Золотые, слегка потускневшие буквы на обложке провозглашали : «Тёмные силы: руководство по самообороне». Я фыркнула, швырнула книгу обратно. Тут же взяла следующую, которая тоже ничем не порадовала: «Тысяча магических трав и грибов». Затем последовали «История магии» и «Превращения для начинающих». Последнюю особенно сильно хотелось прочитать и превратиться в какой-нибудь предмет мебели, просто для того, чтобы перестать существовать. Учебники выглядели старыми, пестрили пометками на полях, сделанными неразборчивым почерком. Я отшатнулась от шкафа, как от раскалённой печи. Рационализация трещала по швам. Ни одна инсценировка, ни один тематический парк не стал бы заморачиваться до такой степени, чтобы наполнять подсобные комнаты детально проработанными бутафорскими учебниками с историей использования. Спустя время я начала метаться по комнате, как загнанное животное, натыкаясь то на стул, то на край стола. Снова и снова хватала телефон, бесконечно ожидая появления гребанной сети, которого так и не происходило. За окном уже стало совсем темно. Фиолетовые сумерки сменились густой, бархатной чернотой, в которой лишь ярче горели звезды. Свечи в комнате отбрасывали на стены гигантские пляшущие тени. Тиканье часов на запястье теперь звучало как отсчёт чего-то неизбежного. Я медленно сползла по холодной каменной стене на пол, обхватив колени руками. Голова тяжело упала на них. Оставалось только ждать, когда дверь откроется, и я увижу, что или кто стоит за всем этим цирком. Вскоре за стеной действительно послышались шаркающие шаги. Они остановились прямо передо мной по ту сторону двери, и я замерла, прижавшись спиной к холодной стене. В узком пространстве между полом и деревом виднелись тень. Затем раздался щелчок, скрип железа, и дверь распахнулась. На пороге стоял Филч. Или тот, кто настолько убедительно им притворялся, что моему мозгу оставалось только капитулировать. Он держал в руках старый, потёртый деревянный поднос с едой. Из-под ног, ловко проскользнув, в комнату вошла кошка. Она бесшумно прошлась по периметру, пушистый хвост метёлкой обвил ножку стола, а красные, не моргающие глаза уставились прямо на меня. Затем она снова вернулась к ногам хозяина и потёрлась об поношенные брюки. Мужчина, не глядя на меня, молча переступил порог. Его лицо было отвратительно реальным в свете свечей — каждая морщина, каждая жёлтая прожилка на белках глаз. Он поставил поднос на край стола с таким видом, будто выносил помойное ведро. Затем развернулся и заковылял обратно к двери. Паника, замершая на мгновение где-то в глубине, снова вырвалась наружу и стало абсолютно плевать на то, как я сейчас буду выглядеть, проговаривая несуществующее имя вслух. Я замерла на месте: — Мистер Филч! — голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Мужчина не обернулся, продолжая двигаться к выходу.— Мистер! — я сделала шаг вперёд.— МИСТЕР ФИЛЧ! Он замер на секунду в дверном проёме. Отчаяние смешалось с яростью. Я никогда не была тактильным человеком и всячески предпочитала держать дистанцию во взаимодействии с людьми. Но в тот момент совершенно не думала. Я преодолела расстояние комнаты в несколько шагов и бесцеремонно схватила его за плечо. Мужчина не обернулся. Лишь резко повёл корпусом тела, чтобы высвободиться. Но я вцепилась мёртвой хваткой, словно утопающая. Зато кошка среагировала мгновенно. Она бросилась на мою ногу, впившись когтями в тонкий капрон и кожу под ним, затем рванула вниз. Я вскрикнула от боли и неожиданности, инстинктивно отпрыгнув назад. Колготки расползлись дырявой паутиной от щиколотки до колена. Мгновения хватило. Филч выскользнул за дверь. Она захлопнулась с таким же скрежещущим звуком, отрезав от меня и его, и зловещее создание с горящими угольками глаз. Я прислонилась спиной к холодной древесине двери и медленно сползла по ней на каменный пол. Боль от царапин на ноге была острой, но блекла перед всепоглощающим чувством абсолютной беспомощности. — Какого… — прошептала я, и голос сорвался. — Какого, блять, хуя вообще происходит? Типа что? Типа что вот это вот вообще?… Демонстративно даже не смотрела на стол с едой, будто объявила бессмысленную голодовку во имя, чёрт возьми, Гарри Поттера и всех его производных. Гордость — последнее убежище человека, у которого не осталось ни контроля над ситуацией, ни свободы, ни логики. Я встала на ноги и начала ходить — сперва бесцельными кругами, затем нервными зигзагами от стены к стене. Необходимо было чем-то заполнить тишину и занять мозг. Я попыталась напевать: сначала что-то из Ghost, затем перешла на обрывки поп-хитов, но голос звучал плоским и чужим, беспомощно разбиваясь о каменные своды. Тогда же стала с маниакальной сосредоточенностью бормотать стихи — сначала вслух, потом про себя, будто в этом был какой-то смысл. Но ритм ямба лишь снова и снова убеждал меня с жестокой ясностью: всё это происходило наяву. Все действия казались бессмысленными жалкими попытками закричать в звуконепроницаемой пустоте. И всё же, биология оказалась сильнее принципов. Внезапно я осознала острую нестерпимую пустоту в желудке, ведь не ела нормально почти двое суток. Тот пирожок от Ванды был лишь крошечной отсрочкой и никак не мог насытить организм, который, измученный холодом, стрессом, алкоголем и недосыпом, начал давать сбои. В висках застучало, в глазах поплыли тёмные пятна. Мой взгляд, против воли, скользнул к подносу. На нём лежал плотный кусок еще тёплого запечённого мяса с подрумяненной корочкой, крупно нарезанный картофель с травами, пахнущий маслом и чем-то пряным, ломоть хлеба с хрустящей коркой, небольшая миска с салатом из свежих овощей и тяжёлая керамическая кружка, из которой поднимался пар с запахом травяного чая. Желудок дал мучительный, громкий спазм, вынудивший меня согнуться пополам. Чувство собственного достоинства, которое секунду назад казалось неприступной крепостью, рассыпалось в прах под натиском почти животного голода. Я подошла к столу, рухнула на стул и накинулась на еду. Ела жадно, почти не жуя, проглатывая тёплый, отборно приправленный картофель, отламывая куски хлеба и макая их в соус. Еда была достаточно вкусной и сытной. С каждым глотком чая тепло расходилось по телу, прогоняя внутреннюю дрожь. Головная боль отступала, мысли становились чуть менее хаотичными. Организм, получив топливо, начинал медленно приходить в себя, цепляясь за восполнение базовой физиологической потребности. Когда тарелки опустели, а от хлеба остались лишь крошки, я отодвинула поднос. Чувство сытости принесло не облегчение, а новую волну опустошенности. Вопросы «как» и «почему» вернулись, теперь уже подкреплённые энергией, добытой из пищи. Я больше не могла ходить. Не могла петь. Не могла даже думать связно. Просто соскользнула со стула на холодный каменный пол, уронила голову на колени и обхватила ноги руками, стараясь сделать себя как можно меньше, компактнее. Под руками ощущались порванные колготки и легкое жжение на коже. Я просто сидела и ждала, когда снова откроется дверь. Потому что больше ничего не оставалось. Ещё через несколько часов за дверью снова раздались шаги. Теперь уже не одиночные, а собранные в группу: несколько человек шли вместе. Камень под ногами отзывался глухо и уверенно, как будто сами стены знали, кто приближается, и заранее расступались перед идущими. Я напряглась всем телом, и рефлекторно отошла к окну, нечаянно задев рюкзак ногами. Он отлетел и тихо стукнулся о стену. Звук показался слишком громким в вязкой давящей тишине. Дверь открылась. В проёме стояла женщина, которая была настолько сильно похожа на профессора Макгонагалл, что у мозга не оставалось дополнительного пространства для безопасных интерпретаций. За ней возвышался Хагрид — огромный мужчина, едва вписавшийся в дверной проём, словно сама архитектура замка не до конца верила, что вместила в себя его габариты. Чуть поодаль стоял человек, поразительно похожий на преподавателя Защиты от тёмных сил из последних фильмов — профессора Слизнорта. И… Невилл Лонгботтом? Он выглядел слишком взрослым для ученика — намного шире в плечах, осанка стала гораздо прямее, черты лица значительно возмужали, — но пресловутая неуверенность никуда не делась. Она всё ещё читалась в его взгляде, в том, как он держал себя, словно заранее извиняясь за возможную ошибку. Теперь он был здесь учителем? Я оборвала себя на бредовой полумысли, внутренне отругав за нормализацию происходящего и попытку делать какие-то выводы из увиденной информации. Это все не могло быть правдой. Но Макгонагалл шагнула внутрь. Она не выглядела злой — но и дружелюбной тоже. Скорее, вела себя как человек, который привык к дисциплине и считал вежливость рабочим инструментом, а не проявлением теплоты. Я несколько раз моргнула, надеясь что мираж перед глазами растворится, и снова очнусь где-нибудь на Кинг-Кросс от светящего мне в лицо фонарика полицейского или бригады скорой помощи. Женщина глубоко вздохнула, выдержала паузу и заговорила: — Здравствуйте ещё раз. Должна признаться, что я несколько обескуражена данной ситуацией. В нашем учебном заведении подобное случается… не то чтобы часто, — она посмотрела на меня пристально, оценивающе, — Могу ли я узнать ваше имя? Я выдохнула, не в силах придумать ничего более остроумного, чем прямой ответ на ее вопрос. — Моргана Эмбергейлс. Даже мысленно не хотелось комментировать эту ситуацию, насколько все погано, паршиво и ненатурально ощущалось. Макгонагалл кивнула. — Отлично, Моргана. Мне бы хотелось, чтобы вы поделились с нами тем, как именно вы оказались в поезде, в вагоне с первокурсниками. У вас ведь не было билета, верно? — Билета у меня не было, — сказала я. — Но не то чтобы в поезде кто-то особенно рвался его проверять. Я довольно долго пыталась найти проводника, или хотя бы просто кого-то взрослого. — И всё же, — спокойно сказала она. — Вы помните, как оказались в поезде? — Помню. Я ожидала свой поезд до Хитроу. Мне нужно было ехать в аэропорт. Поезд приехал — я в него зашла. Видимо, произошла какая-то ошибка с рейсами. МакГонагалл вздохнула. И это ощущалось как целое заявление, полное скрытого смысла, который я не могла до конца расшифровать. Но интуиция, сжавшаяся холодным комком в груди, подсказывала: ничего хорошего не произойдет. В какой-то момент меня просто нахрен прорвало. Чем бы эта богодельня не являлась, мое присутствие здесь не имело ни малейшего смысла. Я лишь создавала проблемы — и себе, и им. А они, в свою очередь, создавали трудности для меня. — Послушайте, — слова вырывались сдавленно и прерывисто, вопреки моей воле. — Я не должна была здесь оказаться, верно? Совершенно точно не должна. Я ведь сказала, что ехала совсем в другое место. Почему бы вам просто… не отпустить меня? Слёзы подступали комом к горлу, и я изо всех сил сжимала веки, чтобы их сдержать. Ситуация достигла предела абсурда, а нервная система — предела прочности. Мне было уже плевать, кто они такие, что замышляют и чего хотят. Я хотела только одного — вырваться отсюда. Самый молодой член собрания стоял у стола, сжимая в руке тонкую палочку, нацеленную прямо на меня. Его взгляд был полон настороженности, граничащей с враждебностью. Возникало чёткое ощущение, что достаточно одного неверного движения — и ситуация окончательно сорвётся в неконтролируемое падение. Я внутренне сжалась в комок. Разумеется я не верила ни в магию, ни в волшебные палочки, ни во всю эту сказочную мишуру. Но инстинкты били тревогу: поза, направленный предмет, будто у спускового крючка, — подсознание кричало, что на меня наведено оружие. Хагрид, должно быть, заметил нарастающее напряжение. Он медленно подошёл к Лонгботтому и, без всякой резкости, опустил его руку, отложив палочку на стол. Этот жест был поразительно мягким, почти отеческим. Но лёгкость не наступила — внутри всё оставалось сжатым в тугой, болезненный узел. Затем он шагнул ко мне и сказал ровным, пониженным голосом, который едва пробивался сквозь гул в ушах: — Не переживайте. Никто не собирается вас здесь силой удерживать. Нам просто нужно кое-что прояснить. Макгонагалл пристально посмотрела на меня, затем обвела взглядом остальных и сделала короткий властный кивок. Лонгботтом застыл на месте, будто парализованный. Только когда профессор положила руку ему на плечо, и он дёрнулся, будто очнувшись от глубокого ступора. Не сказав больше ни слова, вся группа развернулась и вышла в коридор, оставив меня наедине с гулкой тишиной. Дверь за ними тихо закрылась. Я так и осталась стоять посреди комнаты, будто прибитая к каменному полу ржавыми гвоздями. Подслушивать я не собиралась, но тишина в кабинете была настолько гробовой, что голоса из коридора долетали чётко и ясно. О моральных дилеммах не могло быть и речи — на кону стояла моя дальнейшая судьба. Я сделала едва слышный, крадущийся шаг к двери. — …очевидно, она оказалась здесь случайно, — тихо сказал мужской голос. Низкий, с хриплинкой, звучал нарочито спокойно, даже обыденно. — Она, без сомнений, всего лишь маггл. Маггл. Слово пронзило бессмысленной иррациональной обидой. Оно звучало холодно и слегка уничижительно. Каждый из нас в детстве хотел получить заветное письмо из Хогвартса — тот самый знак, который выделит тебя из толпы, откроет дверь в мир чудес. А магглы… магглы были лишь фоном для этого волшебства, обречёнными на обыденность. Я сжала губы, обрывая бессмысленный поток сознания. О чём я, чёрт побери, думаю? — …Но каким образом маггл вообще мог попасть на волшебную платформу? — прозвучал женский голос. Чёткий, выверенный, с холодной сталью интонаций — голос человека, для которого правила и были основой мироздания. А из всего «волшебства» на злосчастной платформе я вынесла лишь одно чудо: мне каким-то чудом удалось избежать штрафа за наглейшее распитие алкоголя, будь он неладен, на глазах у всей станции. Вот и вся магия. — …Что вы собираетесь предпринять, профессор? — снова раздался мужской голос. Затянулась небольшая пауза. Я почти увидела, как Макгонагалл выпрямляется, складывает руки и принимает решение. — …Всё согласно протоколу, — сказала женщина. — Мы доставим её на Кингс-Кросс и применим заклинание «Обливиэйт». Я отшатнулась от двери, словно от огня. Спина болезненно ударилась о каменную стену, вышибая из груди хриплый, бесшумный выдох. Какие, к чёрту, заклятия?! Мозг услужливо и немедленно подсунул справку из литературных глубин памяти: «Обливиэйт» — заклинание частичного стирания памяти, применяемое к тем, кто стал невольным свидетелем чего-то лишнего. И если — чисто гипотетически — всё это и впрямь не сон… то я, пожалуй, была бы даже не прочь забыть произошедшее. Стереть эту ахинею начисто. Потому что альтернатива — осознавать, что твой собственный разум способен создать настолько детализированный, устойчивый и жутко логичный бред, — куда страшнее любого заклинания. Но параллельно нарастало другое, странное чувство. Сейчас всё это действительно слишком походило на сон — ту самую фазу перед пробуждением, когда спящий мозг начинает метаться, пытаясь склеить разваливающуюся реальность: сейчас найдётся объяснение, сейчас всё свернётся, сейчас открою глаза. И в этом была почти научная любопытность — а смогу ли я удержать этот сон в памяти? Запомню ли, когда проснусь? Мой взгляд метнулся по комнате и вдруг намертво застыл на столе. Среди аккуратных стопок пергаментов, почтовых печатей и оставленной мною посуды лежала забытая Лонгботтомом волшебная палочка. Мысль возникла сама собой, идиотская и абсолютно нецелесообразная. Но если это на самом деле было лишь осознанным сновидением — какой дурак упустил бы шанс поколдовать? Я не раздумывала, не взвешивала. Рука потянулась сама, будто её вела чужая воля. «Левио́са» или «Левиосá»? Палочка ощущалась тёплой и гладкой под пальцами. Поначалу она казалась просто куском резного дерева — плотным, инертным, чуть шероховатым у рукояти. Но потом я почувствовала лёгкую вибрацию и едва уловимое сопротивление, будто внутри неё была натянута невидимая струна, и мое прикосновение потревожило её. По руке пробежала волна слабого, но отчётливого покалывания — не похожего на электрический разряд, а скорее на глухой отголосок, отдавшийся в нервных окончаниях. Я замерла, задержав дыхание. Это не было «волшебством» в привычном кинематографическом смысле. Не последовало вспышки света, не загорелось ни единой искры. Возникло лишь странное, почти осязаемое чувство отклика. Как будто предмет на долю мгновения… осознал моё прикосновение. Я медленно подняла палочку и нацелила её на льняную салфетку, лежащую на подносе. Абсурдность ситуации сдавила горло, почти лишая воздуха. Но раз уж это являлось осознанным сновидением, и я в нем была хозяйкой — стоило прожить его на всю катушку. Я сделала глубокий вдох, сфокусировалась на бежевом квадрате ткани и четко произнесла: — Вингардиум Левио́са. И палочка в руке дрогнула. Ощущение было чуждым и незнакомым — ничего подобного в моей жизни прежде не происходило. Создавалось чёткое впечатление, что предмет был функционален и жил своей собственной жизнью, но… отказывался мне подчиняться. Салфетка на подносе лишь слабо дрогнула и замерла. Сердце провалилось в пустоту. Со сдавленным вскриком я отшвырнула палочку прочь, будто проклятый артефакт. Она отскочила от каменного пола с глухим стуком. Рефлексировать времени мне не дали. Дверь распахнулась, и в проёме снова возник весь педагогический состав. Они уставились на меня удивлёнными перепутанными взглядами, будто я только что совершила терракт. Минерва Макгонагалл выглядела особенно поражённой. На лице не виднелось ни одной лишней эмоции, кроме настороженной концентрации. Господи. Какой же идиотской идеей было трогать чёртову палочку. Квинтэссенция кринжа, приправленная надвигающейся панической атакой. Напрягая каждую мышцу, я медленно присела, подняла палочку и, не поднимая глаз, протянула её Невиллу. — Простите… — голос сорвался на шёпот. — Кажется, это ваше. Он взял её растерянно, не понимая, что делать дальше. Макгонагалл бросила на него короткий резкий взгляд — и он тут же выпрямился, словно по команде. Затем снова посмотрела на меня. — Что именно вы только что сделали, мисс Эмбергейлс? — её голос разрезал тишину отточенным лезвием. Я сглотнула. — Н-ничего. Она молча забрала палочку у Невилла и протянула её мне. — Повторите ещё раз. Я отступила на шаг. Сердце колотилось где-то в горле. То, что я сделала, не имело никакого смысла ни в одном из возможных миров и их вариаций. Ещё более абсурдным было то, что мне показалось, будто палочка отреагировала. Но повторить? Нет. Ни за что. Я просто стояла и смотрела на них. Макгонагалл выпрямилась ещё сильнее. — Так дело не пойдёт, — сказала она и резко развернулась, затем скрылась в полумраке коридора. Оставшиеся переглядывались, словно вели между собой безмолвный диалог. Я застыла на месте, пытаясь превратить мысли в белый шум. Потому что если позволить себе осмыслить произошедшее — хотя бы на секунду, — психика могла и не выдержать. Я смотрела на них. Они — на меня. Преподаватели бесконечно переглядывались — медленно, почти церемониально, словно присутствовали не при допросе с пристрастиями, а на заседании древнего совета. В этом было что-то особенно унизительное: меня не игнорировали, нет, — меня взвешивали и оценивали. Я чувствовала себя опасным предметом с неочевидной ценностью, который перекладывают из ладони в ладонь, решая, выбросить или отложить до лучших времён. Я стояла неподвижно. Не потому, что была спокойна — наоборот. Любое движение грозило стать началом истерики, а истерика в помещении, полном людей с палочками, выглядела стратегически сомнительным решением. Макгонагалл вернулась с маленьким пузырьком в руке. Стекло было тонким, а жидкость внутри — прозрачной. Она держала его аккуратно, двумя пальцами, и смотрела на меня поверх очков. — В последний раз спрашиваю, — произнесла она. — Вы расскажете, как и зачем вы сюда попали, мисс Эмбергейлс? Я закрыла глаза и шумно выдохнула. Ситуация накалялась. — Я уже рассказывала вам всё, что знала, — сказала медленно, отчётливо, словно диктовала под запись. — Я не понимаю, где нахожусь и не понимаю, как здесь оказалась. Здесь нет никакого скрытого мотива. Добавить мне действительно нечего. — В таком случае, — продолжила она, не меняя интонации, — надеюсь, вы не откажетесь выпить это, если вам нечего скрывать. Я недоверчиво посмотрела на пузырек. Что ж, если это яд, то, возможно, он станет самым логичным финалом всего происходящего. По крайней мере, не придётся объяснять психиатру, почему мне мерещатся профессора из Хогвартса. — Что это? — спросила я. — Сыворотка правды. Она лишает возможности утаивать факты или сознательно говорить неправду. Зелье безопасно для организма, об этом можете не беспокоиться. Я нервно усмехнулась, подавляя желание расхохотаться в голос. — Простите, но в сложившихся обстоятельствах у меня нет ни одной рациональной причины вам доверять, — сказала я. — Вы — люди, которых, я абсолютно не знаю, предлагаете мне выпить неизвестную жидкость, удерживая меня в замке, куда я, по всей видимости, попала по ошибке. Макгонагалл чуть склонила голову. — Боюсь, — сказала она, — что у вас нет выбора. Нам необходима правда. Взгляды снова сомкнулись на мне. Воздух будто стал плотнее, тяжелее. Стало трудно глотать. Либо это чёртова галлюцинация, либо осознанный сон, с контролем которого я справлялась крайне скверно. В обоих случаях сопротивление выглядело жалко. Макгонагалл взяла стакан воды со стола и отмерила в него ровно три капли, передав мне после. Я взяла стакан. Стекло было холодным, жидкость внутри — ничем не отличимой от обычной воды. Затем выпила все несколькими крупными глотками, проклиная тот день, в который родилась на свет. Вкус оказался абсолютно нейтральным, словно я и пила обычную воду. Через несколько секунд внутри стало пусто и ясно, будто кто-то вымыл мысли горячей водой и выставил их сушиться на свет. — Вас действительно зовут Моргана Эмбергейлс? — спросила Макгонагалл. Я почувствовала, как слова из уст прорываются сами, без какого-либо усилия с моей стороны. — Да. Меня действительно зовут Моргана Эмбергейлс. — Вы родом из Соединённых Штатов Америки и находитесь в Британии в качестве туристки? — Не совсем. Я родилась в Соединенном Королевстве, но выросла в США. Сейчас же приехала в Великобританию как туристка. — Тогда расскажите подробно, — сказала она, — как вы оказались в поезде. Я вдохнула. Хотелось замолчать. Хотелось исчезнуть. Но чертов язык уже не принадлежал мне. — Я собиралась ехать в аэропорт, — начала я. — В тот вечер была в баре и познакомилась там с несколькими людьми. Мы разговорились, выпили, и в какой-то момент они предложили проводить меня до вокзала Кинг-Кросс. Затем показали мне девятую платформу, на которую должен был прибыть мой транспорт и ушли — у них был свой поезд. Я сглотнула, внутренне умоляя себя попридержать дальнейшие постыдные подробности, но действие этой дури было неумолимым. — Я осталась ждать. Было холодно, я замёрзла и выпила ещё. Потом заметила, что в мою сторону приближаются сотрудники вокзала, и испугалась, что меня могут задержать, ведь была не совсем трезва. Затем попыталась спрятаться, прислонилась к стене, но не рассчитала расстояние и потеряла равновесие. Я упала. В груди что-то сжалось. Замолчи, Моргана! Замолчи! — Потом поднялась и продолжила ждать поезд. Когда он подошёл, я вошла в вагон и уснула, так как была сильно пьяна. А когда проснулась… увидела детей. Я замолчала. Слова повисли в воздухе — такие жалкие, унизительные, слишком личные для всеобщего обозрения. Я не понимала, как смогла рассказать это вслух, перед незнакомыми людьми, которые выглядели как персонажи книги. Пьянство, правонарушения и прочее дерьмо, что обычно остаётся за гранью приватности, теперь лежало на каменном полу между нами. — Вы использовали заклинание левитации при помощи палочки мистера Лонгботтома? Голос Макгонагалл рассёк тишину. Я подняла на неё взгляд. Высокая, сухощавая, в тёмно-изумрудной мантии, которая сидела на ней так, будто была частью ее личности. Она смотрела прямо, не моргая. Не обвиняла — просто фиксировала факты. Я сглотнула. — Да, — сказала я. — Я действительно использовала его палочку. Невилл дёрнулся, будто слово «использовала» прозвучало слишком дерзко. Он стоял чуть в стороне, неловко ссутулившись. Лицо было бледным, почти землистым, глаза — огромными, тревожными, будто тот всё ждал, что я сейчас превращусь во что-то зубастое. — Зачем вы это сделали? — продолжила Макгонагалл. Прекрасный вопрос. Очень хотелось ответить: «Потому что моя жизнь в этот момент напоминала плохо смонтированный трейлер к чужому фильму». Но сыворотка внутри не позволяла выкручиваться. — Я сделала это без какой-либо цели, — сказала я честно, и от этого стало только хуже. — Была уверена, что ничего не произойдёт. И не ожидала результата. Его ведь, строго говоря, и не было в полноценном смысле. Я увидела, как Хагрид нахмурился. Огромный, как скала, с бородой, в которой мог бы поселиться отдельный биом, он смотрел на меня с выражением тихой, почти детской тревоги, будто я была не угрозой, а потерявшимся зверьком, которого ему позже придется выхаживать. — Откуда вам известно это заклинание? — спросила Макгонагалл. — Я прочитала о нём в книге. Господи, ради всего святого, пускай она не спросит, в какой именно книге. Потому что ответ будет достоин ритуального сожжения на костре, или же скармливанию какому-нибудь Василиску. — В учебнике по дисциплине «заклинания»? — уточнила она. — Нет, в художественной книге, — сказала я. Вот теперь тишина стала по-настоящему густой. — Какие ещё заклинания вам известны? — спросила Макгонагалл после короткой паузы. Я была готова броситься к ней и расцеловать, за то, что та сама увела вопрос от моего триумфального разоблачения. Но мозг, вместо того чтобы отпраздновать некоторое подобие спасения, открыл ящик Пандоры и высыпал всё подряд. — Вингардиум Левиоса, — начала я, чувствуя, как слова выстраиваются в очередь и толкаются локтями. — Акцио. Экспекто Патронум. Ступефай. Риддикулус… Империо. Круцио. Авада Кедавра. Хагрид тихо ахнул. Невилл побелел окончательно. Макгонагалл напряглась — это было заметно по тому, как её плечи чуть приподнялись, а пальцы сжали край мантии. Но она лишь коротко кивнула остальным, давая понять, что ситуация под контролем. — Вы понимаете значение этих заклинаний? — спросила она. — Перечислите их ещё раз с объяснением. Я никогда в жизни не могла представить, что прочтение детской книжки о волшебниках может поставить меня в столь идиотскую и, к тому же, совсем небезопасную ситуацию. — Заклинание левитации поднимает предметы в воздух, — сказала я ровно, словно отвечала на экзамене в университете. — «Акцио» призывает объект к заклинателю. «Экспекто Патронум» используется для защиты от дементоров. «Ступефай» оглушает и дезориентирует. «Риддикулус» искажает образы страхов, превращая их во что-то нелепое. «Империо» подчиняет волю. «Круцио» причиняет сильную боль. «Авада Кедавра» убивает. Я замолчала. Где-то на границе сознания мелькнула мысль, что всё звучит куда хуже, когда произносишь это вслух. — Знаете ли вы, мисс Эмбергейлс, — спросила Макгонагалл, и голос её значительно стал ниже, — что последние три заклинания относятся к непростительным? И применяли ли вы когда-либо любое из них при помощи волшебной палочки? — Да, я знаю, что заклинания непростительны, — сказала я. — И нет, я никогда не применяла ни одно из них с помощью палочки. Иногда произносила их вслух просто в шутку. Я почувствовала, как напряжение в комнате стало почти осязаемым. Хагрид выглядел несчастным, будто того заставили смотреть марафон новостей, кишащий пропагандой. Невилл казался откровенно напуганным. И только сейчас до меня начало доходить, насколько глубоко я себя закопала. Макгонагалл не спросила, почему я знаю эти слова, не уточнила контекст. Для них такие «шутки» не были репликами из книг и фильмов, не казались частью массовой культуры. Это были рабочие инструменты — опасные, реальные, смертельные. А для меня… для меня это было лишь фикцией. Буквально каждый человек, читавший Поттериану, хоть раз произносил эти слова вслух. Взять хотя бы того же Питера на вокзале. — Вы когда-либо посещали занятия школы Ильверморни? — спросила она. — Нет, — ответила я. — Я понятия не имею, что это такое. И в этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула. — Профессор Макгонагалл! — заорал красный, взмокший Филч, влетая в помещение. Его голос дрожал от паники. — Первокурсники Гриффиндора покинули спальни и забрели в запрещённую секцию библиотеки! Макгонагалл закрыла глаза и тяжело выдохнула. Затем окинула взглядом преподавателей и, наконец, вернулась ко мне. — Благодарю вас, Мисс Эмбергейлс, — сказала она сухо. — на сегодня достаточно. Она повернулась к Хагриду: — Мистер Хагрид, будьте добры, отведите девушку в гостевую спальню. Затем положила руку на плечо Невилла — мягко, почти по-матерински. — Идёмте, профессор Лонгботтом. Посмотрим, что ваши ученики успели натворить. Они удалились вместе с Филчем. Слизнорт пробормотал что-то вроде пожелания спокойной ночи и растворился в коридоре. Я осталась стоять рядом с Хагридом. Каменные стены дышали холодом. В воздухе пахло пылью, старым деревом и пряностью. Хагрид будто очнулся от долгого оцепенения и шагнул ко мне. Пол под его тяжёлыми ботинками глухо отозвался. — Возьмите свои вещи, мисс Эмбергейлс, — сказал он мягко, почти виновато. — Нам пора идти. Я не смогла ответить. Сейчас даже не была уверена, что всё ещё умею говорить. Тело отказывалось подчиняться, мысли застряли где-то между «это невозможно» и «кажется, я окончательно ебанулась». Из горла вырвался какой-то жалкий, нечленораздельный звук. Хагрид не стал настаивать. Он просто наклонился, поднял мой рюкзак с пола и снова сказал: — Ну же. Идёмте. Я с трудом сдвинулась с места и поплелась за ним. Ноги казались ватными, будто шла не по каменному полу, а по вязкой трясине. Бежать не имело смысла. Если всё происходящее действительно было реальным — а каждая минута упрямо на это намекала, — то за стенами замка меня ждало что угодно: лес, полный тварей, которых не существует, озеро, в котором плавают какие-нибудь зубастые русалки. Этот мир явно не был предназначен для таких, как я. Убегать отсюда — всё равно что выбежать ночью на трассу с закрытыми глазами. Слёзы потекли сами. Я не собиралась плакать. Они просто прорвались, затуманили взгляд, и мир стал расплывчатым, будто кто-то плохо протёр линзы. Сквозь пелену я всё же различала коридоры: высокие, каменные, холодные, с узкими стрельчатыми окнами и лестницами, которые вели не столько вверх или вниз, сколько куда-то в сторону, словно архитекторы замка плевали на евклидову геометрию. Факелы горели ровным, тёплым светом, отбрасывая тени, которые жили своей собственной жизнью. И — что удивительно — вокруг всё ещё не происходило ничего откровенно ебанутого. Ни движущихся портретов, ни летающих предметов, ни призраков, проносящихся сквозь стены. Это давало крошечный, почти жалкий шанс на то, что я всё ещё нахожусь внутри галлюцинации. Тяжёлой, детальной, убедительной — но всё же галлюцинации. Если закрыть глаза, сослаться на стресс, алкоголь и абстинентный бред — можно было бы попытаться спасти остатки рассудка. Если бы не выпитая дрянь. Чёртова сыворотка, которая уже минут двадцать держала мой язык на коротком поводке, не позволяя ни солгать, ни смолчать, ни красиво выкрутиться. Контроль над собственной речью — одна из базовых иллюзий взрослого человека. И её у меня отняли. Состояние было, мягко говоря, паршивым. Я тихо и сдавленно всхлипнула, как будто плач тоже был чем-то запрещённым. Хагрид остановился и обернулся. Я замерла, как ребенком, пойманный на шалости. — Мисс Эмбергейлс? — спросил он осторожно. Я стояла, глядя пустыми глазами ему в грудь — выше смотреть не получалось, — и вдруг спросила, сама не понимая, откуда во мне взялись силы на слова: — Почему вы просто не отпустите меня? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие. — Здесь никто не хочет причинить вам вреда, — ответил он после паузы. — Но территория вокруг замка… она может быть небезопасной. Я горько усмехнулась сквозь слёзы. — А здесь, значит, безопасно? — спросила я, и в голосе прозвучало больше усталости, чем сарказма. — Профессор Макгонагалл действительно хочет поступить как лучше, — сказал он, словно повторяя фразу, которую говорил себе не в первый раз. Мы сделали ещё несколько шагов, и я снова заговорила — уже тише: — И завтра меня тоже не отпустят, да? — Та информация, которую вы сообщили… — Хагрид запнулся, подбирая слова, — она требует уточнений. Я вдруг устало фыркнула. Сарказм вернулся неожиданно — как последняя линия обороны. — Вы правда думаете, что я собираюсь использовать какие-то непростительные заклятия? — спросила я. — Серьёзно? — Сам факт того, что вы их знаете, — ответил он, — не даёт нам права просто вернуть вас на вокзал и стереть память. Я остановилась. — И что теперь со мной будет? — голос сорвался. — У меня нет палочки. У меня никогда её не было. Что вообще происходит? Хагрид посмотрел на меня сверху вниз с выражением, в котором смешались жалость и что-то похожее на надежду. — Возможно, — сказал он осторожно, — вскоре она у вас появится. Я только выдохнула. Спорить не было сил. Отрицать — тоже. Всё внутри будто выгорело дотла. Только вот личной палочки мне сейчас и не хватало. Он открыл дверь, занёс мой рюкзак в комнату и сказал: — Постарайтесь не думать ни о чём и хорошо выспаться. Совет звучал издевательски. «Не думать» сейчас было задачей уровня «остановить вращение планеты вручную». Я вошла в комнату. — Спокойной ночи, мисс Эмбергейлс, — сказал Хагрид. Я не чувствовала от него угрозы. Кем бы он ни был — великаном, галлюцинацией, плодом моего рассыпающегося разума, — в нём не было злобы. — Спокойной ночи, — сдержанно ответила я. Дверь закрылась. Через секунду раздался отчётливый щелчок ключа. Очевидно, что меня снова заперли. Я застыла. Потом медленно выдохнула и подбежала к окну. Теперь за ним было гораздо темнее. Уличное освещение почти не работало. Этаж был высоким — это ощущалось глазами, физическим телесным восприятием: в лёгком давлении в груди и странном холоде под кожей. Камень подоконника был ледяным, шершавым, будто впитавшим в себя века одиноких ночей. Откуда-то снизу тянуло сыростью и дымом. Ветер шевелил занавеску, и за стеклом темнота была плотной, насыщенной, живой. Где-то внизу глухо плескалась вода, и звук почему-то пугал сильнее вида. Каменные стены уходили вниз отвесно, теряясь в черноте, и казалось, что замок стоит не на земле, а на самом краю огромного и бездонного океана. Башни и переходы едва угадывались в темноте. Это был Хогвартс. Сомнений почти не осталось. Мне стало по-настоящему страшно. Я действительно когда-то мечтала сюда попасть. Как любой ребёнок, который верит в сказку, ждала письма, ждала знака, что моя будущая жизнь — это не только бытовая рутина и взрослые компромиссы. Но годы прошли. Магия детской наивности во мне умерла навсегда. Я отпустила её, как отпускают несбыточные фантазии — с лёгкой грустью и без особого сожаления. Теперь я была взрослой. У меня была своя жизнь. И психика отчаянно сопротивлялась осознанию того, что каким-то блядским чудом оказалась в Хогвартсе. Что я, движимая отчаянием и идиотизмом, взяла палочку Невилла Лонгботтома — человека, который вообще не должен был существовать, и скомпрометировала сама себя. Что такая же несуществующая профессор Макгонагалл допрашивала меня с сывороткой правды, и это действительно работало. Это было не просто безумием. Это было издевательством над реальностью. Я метнулась влево и увидела дверь. Отчаянно дёрнула ручку со всей силы. Дверь легко открылась, но за ней оказалась всего лишь ванная. Каменная, просторная, с массивной чугунной ванной на лапах, медными кранами, зеркалом в тяжёлой раме и стопкой аккуратно сложенных полотенец. Никакого выхода. Никакого спасения. Я судорожно выдохнула и перестала думать. Просто достала из рюкзака полотенце, чистую одежду для сна и зашла внутрь. Горячая вода полилась из крана. Мне оставалось лишь отчаянно надеяться, что её греет бойлер, уголь, дрова — что угодно, только не магия. Затем легла в ванну. Мысли растворились в воде. Сознание то проваливалось, то возвращалось, будто я несколько раз подряд теряла связь с телом. Потом собралась с силами, встала. Вытерлась, переоделась. Сил хватило лишь дойти до кровати и накрыться тяжёлым пледом. П.с. Разгоняем обороты 😏. Не знаю, зачем мне захотелось написать этот фанфик, но фантазия неумолимо начала работать, а концепция, которая пока еще не известна вам — закручиваться. Пока что я кайфую от написания. Надеюсь, прочтение дается вам так же легко. Отдельным своим достижением считаю создание длинных сюжетных видео к каждой главе. Настоятельно рекомендую всем ознакомиться. С нетерпением жду отзывов. Делитесь своими впечатлениями в комментариях. Это всегда великолепная подпитка вдохновения. Иллюстрации к главе: https://ibb.co/21HS1K2C https://ibb.co/wZh4Q1x0 https://ibb.co/S4SFyK35 https://ibb.co/JwPkWGwW https://ibb.co/mrBX2y1t https://ibb.co/TD1nTWNY https://ibb.co/3mLDQnNp https://ibb.co/GQBr2MDM https://ibb.co/xb6Rmq2 https://ibb.co/Y77fwb8Q https://ibb.co/j95cWgGg https://ibb.co/VWSGYDdh https://ibb.co/kgwryB3k https://ibb.co/0jLNFkXP https://ibb.co/8nw48Ywv https://ibb.co/QjPgWggK https://ibb.co/8LpCFHvr https://ibb.co/Ng8m2W3t https://ibb.co/PZ913FFm https://ibb.co/SX8HJgxB Видео к главе: https://vt.tiktok.com/ZSmoEF13w/ Телеграм-канал: https://t.me/shadowsofforks Всем желаю хорошего настроения и удачного дня 🪄