Часть 6
***
Письмо, которое он написал той ночью, не было запечатано. Он не использовал титулы. Он не называл ее мисс Фезерингтон и не использовал формальный язык виконта. Он писал просто, прямо… как человек, который теперь знал ее секрет и любил ее за это еще больше.«Пенелопа,
Ты должна была мне сказать. Не потому, что ты была мне это должна, а потому, что я хотел бы разделить с тобой эту ношу.
Теперь я знаю, что ты сделала для Элоизы. И чем ты рисковала. Не думаю, что многие мужчины смогли бы поступить так, как ты, тем более с такой точностью, с таким спокойным блеском.
Спасибо.
За твою смелость. За твою верность. За то, что ты осталась собой, даже когда мир заставил тебя за это заплатить.
Я говорил, что восхищаюсь тобой. Я говорил, что хочу тебя. Но теперь я скажу кое-что еще: я уважаю тебя. Больше, чем я когда-либо уважал кого-либо.
Если ты можешь в это поверить, если в тебе еще осталась частичка, которая позволяет мечтать, то я снова спрашиваю:
Ты рассмотришь мою кандидатуру?
Не из отчаяния. Не из-за драматизма. А как мужчина, который видит тебя.
Который видит тебя всю.
И хочет быть рядом с тобой, что бы ни случилось.
Твой
Энтони.»
***
Следующее письмо пришло в самом маленьком конверте из всех. Не отказ. Не согласие. Просто одна тонкая страница, сложенная вдвое, с слегка размазанными чернилами… как будто ее руки задержались над ней, слишком долго не решаясь отпустить ее. Энтони медленно открыл его, его сердце билось в предвкушении… а потом появилось что-то более тихое, что-то более грустное.«Энтони,
Я не знаю, как тебе ответить.
Ты говоришь такие вещи. Ты пишешь, как будто я кто-то, кого ты видишь. Кто-то, кого ты хочешь. Но я не могу не думать, что ты все еще обращаешься к той версии меня, которая существует только в этом странном, ярком уголке твоего воображения. К той версии, которую ты создал после разбитого сердца, размышлений и многочисленной переписки.
У тебя были бриллианты в руке. Ты удерживал взгляд красавиц, которые могли бы иметь королей.
И теперь ты говоришь, что хочешь меня?
Меня, чье само присутствие является поводом для насмешек в салонах Мейфэра.
Меня, которая скрывается за чернилами и вымышленными именами? Меня, на которую ты до сих пор ни разу не смотрели так.
Дело не в том, что я не хочу тебе верить.
Просто я не знаю, как.
С уважением,
Пенелопа.»
Энтони тихо выдохнул. Она не отталкивала его… не по-настоящему. Она все еще ждала, когда проснется, когда ей скажут, что все это была шутка. И теперь ему предстояло не убедить ее, а показать ей. Правдой. Воспоминаниями. И, возможно, искренним желанием.***
На этот раз письмо писалось по частям. Он трижды переписывал первые строки… зачеркивал их, проклинал про себя и, наконец, начинал заново. Не как виконт. Не как кающийся. Даже не как поклонник. А как человек, который больше не мог притворяться, что его желание только что зародилось.«Пенелопа
Ты сказала, что я, наверное, шучу. Что я не могу тебя хотеть, не после всех тех бриллиантов, красавиц, живых картин, которые я выставлял напоказ на балах.
Хорошо. Позволь мне говорить прямо.
Твои волосы — не недостаток. Это неукротимый и великолепный огонь. Я представлял, как мои руки погружаются в них, кулаки, полные огня.
Твоя кожа, бледная, как сливки, так легко краснеет, как розы, и я хотел поцеловать каждое место, где расцветает этот румянец.
Твое тело не маленькое. Оно пышное. Бедра, созданные для того, чтобы их обнимать, чтобы в них зарываться. Грудь, которая заполняет твой корсет, как будто бросая вызов жестоким лондонским стандартам кружева и костей. Я видел, как ты идешь, и представлял, каково было бы прижать тебя к двери.
И твой рот, Боже, помоги мне, твой рот. Я не буду теряться в описаниях. Знаешь, когда я впервые заметил его? По-настоящему заметил? Тебе было шестнадцать. Ты зашла в Обри-Холл с Элоизой, обе промокли до нитки из-за внезапной грозы. Твое платье было из тонкого бледно-желтого муслина, почти прозрачного, облегающего твою кожу так, что у меня кровь закипела и одновременно застыла в жилах.
Ты смеялась. Дико. Несдержанно. Капли дождя на твоих ресницах.
Твои руки сжимали ткань, как будто скромность была второстепенной мыслью, а не правилом.
А я?
Я отвернулся.
Не потому, что не хотел смотреть. А потому, что ты была слишком молода. Еще не вышла в свет. Я не мог думать о тебе в таком ключе.
Но я помнил.
Я всегда помнил.
И была еще одна причина, по которой я держался на расстоянии.
Потому что в течение многих лет всем было ясно, что ты предпочитала Колина.
Ты смотрела на него так, как никто никогда не смотрел на меня — так открыто, так нежно, как будто ему стоило только попросить, и мир был бы его. Я наблюдал, как ты наклонялась к нему, как солнечный свет на закрытом цветке, и я думал, что он опомнится. Что однажды Колин оглянется и увидит, что ты ему предлагаешь.
А я… Ну, я не имел привычки жаждать того, что мой брат еще не завоевал.
Даже если бы я хотел.
Я сказал себе, что я выше этого. Что я могу это вынести. Что я просто воображаю, когда вижу, как сжимается моя грудь каждый раз, когда он заставляет тебя смеяться. Когда ты надевала желтое, и его взгляд никогда не задерживался… а мой всегда. Когда он уехал в Грецию, и ты казалась тише, как-то меньше, я хотел быть тем, кто поговорит с тобой. Написать. Предложить тебе что-то большее, чем молчание.
Но это не было моим делом. Я был виконтом. Ты была девушкой, которая обожала моего брата.
А я…
Я был ревнивым. Не только к нему. К тому, как легко ему это давалось. К тому, как легко ему было бы завоевать твое сердце, если бы он только заметил.
Я завидовал его слепоте, Пенелопа.
Потому что я видел тебя. И я хотел смотреть больше. Ты говоришь, что я не мог тебя хотеть. Но, Пенелопа, я уже хотел и хочу. В течение многих лет я хотел тебя и держал это в секрете, скрывая за долгом, за приличием, за всеми проклятыми причинами, которыми мужчина убеждает себя в своей благородности. Но больше нет.
Ты просила правду. Это моя правда.
Энтони.»
На этот раз он дал чернилам высохнуть медленно. Он хотел, чтобы она почувствовала это… а не просто прочитала. И тем самым поняла, что желание никогда не принадлежало только красоте. Оно принадлежало ей.
