Теряя себя

      «Ты постоянно куда-то бежишь, торопишься и спотыкаешься об свои же ноги. Ты слишком сильно норовишь сбежать, при этом путаешься в самых открытых местностях.»       «Это ли геройство?»       «Это ли ты, Егор Линч?»       Линч действительно бежал и действительно спотыкался. Казалось, бродил по лабиринту и в то же время по обычной поляне. Всё размазывалось, сливалось в одну бесцветную кашу, прилипало к ногам и склеивало их.       Линч не смел останавливаться, потому что это не в его манере. Он не привык стоять, не привык сдавать назад и не привык замедляться. Он рвался, выгрызал себе путь, рвал его в клочья. А затем терялся среди своих же обрывков.       Что-то мешало ему свободно двигаться вперёд. Что-то, кто-то, он сам.       «Твой голос разума.»       Вытравить бы все эти мерзкие факты, выгнать бы самые тёмные мыслишки и раскрыть крылья, да вот только Линч не знал, как именно это сделать. Он, в принципе, немногое для собственной помощи знал.       Он знал, что так нельзя. Знал, что это нужно исправлять, что нужно хоть как-то себе помочь. Никто, кроме себя, не поможет. Никто не поймёт, что нужно помочь. Никто не заглянет в самое пекло, чтобы это понять. Никому нет никакого дела до какого-то Линча.       Линч чувствовал, как по руке стекала капелька, затем ещё одна.       Он чувствовал, как кожу жгло. Чувствовал, что зашёл слишком далеко. Так всё-таки нельзя. Это опасно, это может перерасти в зависимость, это ненормально. Его наверняка за это осудят, если ненароком увидят.       Как хорошо, что за рукавами рубашки ничего не видно.       Вместе с каплями стекали неуверенность, нервозность, тревожность. Всё это сочилось из раны на руке, из пробоины в душе. Линч возненавидит себя за это пристрастие, но что уж поделать, когда другого выхода попросту нет.       Он один со своей грудой гнили.       «Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка…»       Нельзя так. Нужно вкладываться, пытаться. Нужно искать хоть каплю какого-то счастья. Жаль только, что у Линча ничего не получилось. Он больше не таил в себе надежды на лучшее, больше не желал всё наладить.       «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — Такая пустая и глупая шутка…»       Линч, конечно, в этом не признается. Он всё ещё будет противиться Лэмбтону, доказывать, что его система ужасная и что тот дрессирует людей, а не помогает им. Вот только огонёк внутри уже погас. И, увы, вряд ли будет возможность зажечь его вновь.       …Линч ёрзал на сидении машины, что-то бурчал и кидал не очень довольные взгляды на Лэмбтона рядом. Одежда будто бы прилипла, хотя стоило привыкнуть — Линч ходил в подобном ежедневно. Возможно, потому что на сей раз деталей было куда больше, качество ткани лучше, а ещё костюм уж больно был похож на костюм Лэмбтона.       Тяжёлое, почти величественное, пальто наброшено на плечи. Мех у воротника добавлял объёма, делал силуэт шире, массивнее. Увереннее.       Ни одной складки. Линч невольно фыркнул.       Тёмный жилет со странными фиолетовыми пуговицами, что цепляли глаз. Едва виделась белая рубашка и чёрный галстук. Слишком идеальные рубашка и галстук. Перчатки — тоже белые, под которыми скрывались грубые пальцы. Длинные. Линчу грубыми они не казались.       Наверное, если коснуться их чуть дольше пары секунд, если погладить, позволить переплестись, то они покажутся мягкими, нежными.       Линч мотнул головой.       Он задержал взгляд чуть дольше, чем стоило. А затем посмотрел на себя.       То же самое.       Пальто — такое же. Та же длина, тот же мех. Но на нём оно не лежало, а висело. Словно его просто повесили на плечи, и оно в любой момент может соскользнуть. Рубашка слишком белая, слишком заметная. Бабочка вместо галстука. Жилета нет, из-за чего грудь казалась пустой, открытой. А Линч — уязвимым.       У него было почти то же самое. Но почему-то разница ощущалась куда сильнее.       Линч понятия не имел, куда, зачем и почему он ехал. На все вопросы Лэмбтон отвечал лишь «важная встреча». Ну конечно, говорить прямо — не по его части.       Машина остановилась у роскошного здания с охраной у ограждения. Лэмбтон вышел первый, Линч нехотя поплёлся следом, проигнорировав протянутую Лэмбтоном руку. Сам дойдёт, не маленький.       Охрана лишь кивнула Лэмбтону и кинула на Линча какой-то презрительный взгляд, после чего без слов пропустила. Не стоило удивляться, что Лэмбтона уже знали. И что Линч своей кислой миной уж больно выделялся.       Внутри было ещё более неуютно, чем снаружи, на входе.       Высоченный потолок давил своей роскошью: тяжёлые лепнины, щедро покрытые позолотой, и огромные хрустальные люстры. Коридоры тянулись до раскинувшихся залов. Всё давило своей величественностью.       Мимо проходящие люди, с которыми Лэмбтон не упускал возможности поздороваться, не внушали никакого доверия. Как видно, все приходили сюда со своими прицепами. Линч — прицеп. Другие — прицепы. И лишь важные особы здесь что-то представляли.       Господство, конечно.       «Завидно?»       Нет, Линч попросту такому противился.       И знай он о таком мероприятии заранее, сделал бы всё, чтобы Лэмбтон его сюда не тащил. Ублюдок. Прекрасно ведь видел отвращение. Эти мучения Линча ему, что ли, удовольствие доставляли?       — Мы долго тут будем? — негромко спросил Линч, выравнивая шаг за Лэмбтоном.       — Пару часов, — ответил тот, пожимая плечами. — Уверен, Вам это не составит труда.       Линч лишь пробубнил что-то в ответ, больше ничего не спрашивая. Всё равно ведь ответа не получит. Потому молча разглядывал интерьер и людей, пока они не дошли до главного зала, где меж столов и важных особ ходили официанты с напитками и закусками.       Лэмбтон побрёл к какой-то тройке важных, а Линч следом.       Как будто у него мог быть выбор. Нет, у него больше никогда не будет выбора. Он ведь подписал тот несчастный контракт, фактически ему это запрещающий. Контракт, отнимающий волю, стирающий личность, крепко сковывая в невидимых оковах.       Особы говорили на языке, которого Линч не знал. Кажется… немецкий? Да, точно немецкий. Гортанные «р», резкие «х» — прямо-таки кошачье шипение. «Но как же Лэмбтону подходит немецкий, согласись?» Глупости… «Нравится!»       Нравится, нравится, нравится. Мерзкое слово, Лэмбтон его не заслуживал. Лэмбтон вообще ничего, кроме отвращения, не заслуживал. Таких ублюдков нельзя поощрять приятным.       — Er ist bei Ihnen? Wer ist das? — Одна из дам указала на Линча. Тот удивлённо вскинул брови, не ожидая, что на него вообще обратят внимание.       — Oh, das ist mein Mann, — улыбнулся Лэмбтон. Дама «а-а-акнула», тут же отводя взгляд. Смутилась.       О чём шла речь вообще?       «Тебя наверняка поливают грязью при тебе же.»       Нет, Лэмбтон вряд ли опустился бы до такого. «Они ведь специально говорят на другом языке, подумай.» Нет-нет, всё не так. «А ты переспроси. Может, они всё ещё о тебе, а? К чему такая уверенность?»       Лэмбтон бы сумел отозваться о нём плохо? Линч же смог. Линч постоянно так о Лэмбтоне отзывался, чем тот хуже? С каких пор совесть была на его стороне?       «Нет, Генри Лэмбтон, раз у тебя нет совести, то не забирай чужую.»       — Извините, — Линч резко прервал уже ненавистный разговор, после чего дёрнул Лэмбтона за предплечье. — У тебя спросили что-то обо мне? Что ты сказал?       — Мистер Линч, это невежливо.       Невежливо было тащить Линча сюда, невежливо было отрывать его от семьи, невежливо было появляться в его жизни, невежливо было. А это? А это всего лишь вопрос.       — Что ты сказал? — повторил Линч уже твёрже, сжав челюсти.       — «Mein Mann», — выдохнул Лэмбтон. — Назвал Вас важным человеком.       — А если ты врёшь? Почему вы говорите на немецком?       — Мистер Линч… — Лэмбтон тяжело вздохнул, коснулся плеча Линча, склонился к его уху и шепнул едва слышно: — Мы поговорим об этом с Вами, когда вернёмся. Извините, у меня важная встреча. Вы может походить и поискать себе собеседника.       Линч не дышал. Смог слабо кивнуть лишь в момент, когда Лэмбтон выпрямился, произнёс «Entschuldigen Sie», и диалог важных всё-таки продолжился. И Линч никуда не ушёл.       Линч не осмелится отойти. Линч будет молча проклинать Лэмбтона, стоя за его спиной, ибо другого выбора у него не было. Быть послушным псом… Как унизительно, и как же Линчу не хотелось этого делать. Он ещё обязательно сорвётся с цепи, обязательно укусит хозяина, обязательно подхватит бешенство, обязательно умрёт в муках.       Карма? Да, скорее всего.       Да, ему плевать.       Лэмбтон двигался с места, посещал других важных, тоже с ними болтал. Линч молчал, ходил хвостиком, стараясь не реагировать на «случайные» прикосновения Лэмбтона, которые обжигали кожу сквозь плотную ткань.       Ему это нравится? Кому ему? Лэмбтону или Линчу? Нет, Линчу не нравится. Линчу вообще здесь ничего не нравится. Всё это мерзко, всё это вызывало лишь корм в горле и желание сбежать подальше и навсегда.       Линч мотал головой, когда Лэмбтон что-то предлагал. Линч мотал головой, когда разбирал сказанные слова, и мотал головой, когда не разбирал. Он был здесь, в этом роскошном здании, но в то же время был где-то за понятными рамками. Пропадал, хотя был здесь.       Лэмбтон ненавязчиво касался его плеч, притягивал к себе, иногда поправлял ворот рубашки, нарочно задевая шею. Линч лишь морщился.       — С Вами всё в порядке? — наконец спросил Лэмбтон, окидывая Линча взглядом.       Линч привычно мотнул головой.       — Мистер Линч? — Лэмбтон накрыл ладонями чужие плечи, смотря прямо в глаза. — Вы хотите домой?       Домой…       — Домой я хочу уже несколько месяцев, — хмыкнул Линч, стараясь не встречаться с Лэмбтоном взглядами. Тот тяжело вздохнул.       — Вам станет лучше, если Вы навестите семью?       «Издевается.»       — Мне станет чудесно. Вот только какое тебе дело, а? Совесть проснулась? — невесело усмехнулся Линч, всё-таки поднимая взгляд на Лэмбтона.       — Я могу Вам это позволить, — спустя несколько секунд молчания произнёс Лэмбтон. — Однако. Пожалуйста, будьте более приветливым на этом мероприятии. Единственное условие.       Линч замер, глупо хлопая глазами. Ему не послышалось? Это блеф? Не может быть всё так просто.       — Ладно, — прошипел Линч, резким движением сбрасывая с плеч чужие руки. Раз уж так, ему придётся принять правила. Ложь или правда… узнается лишь на практике.       Линч себя пересилит.       …Как там Лэмбтон его назвал… Mein Mann?       Mein Mann…       Пальцы быстро стучали по экрану телефона, набирая буквы на слух. Должно быть… Mein Mann, mein Mann, mein Mann…       — «Мой муж»?! — Линч удивлённо глядел на экран. Нет, конечно, нет. Он просто опечатался, да? Неправильно услышал? Нужно просто воспроизвести аудио, и…       Звучало так же. Блять.       На кой чёрт Лэмбтону так его называть? Ещё и публично. Это наверняка глупая шутка. Ладони невольно сжались в кулаки. Не смешно. Вообще ни сколько. Это глупо, ужасно, мерзко.       Слишком повышенное внимание. Слишком резко, он к такому не привык. Все эти касания, это «Mein Mann». Какая Лэмбтону от этого выгода? Привязать хочет, чтобы сломать потом? Ну уж нет. Линч не поддастся на такие уловки.       Ему всё равно. Конечно, всё равно. Абсолютно плевать. Просто пальцы подрагивали. Просто очень хотелось, чтобы это, наконец, закончилось. Чтобы закончилось побыстрее. Да, это ничего не значило.       Линч сделал глубокий вздох, затем выдох. Этой выходке не удастся его задеть и вывести на эмоции. По крайней мере, сейчас. Сейчас это уже не имело значения. Ему ведь позволили увидеть Джона. И Лили с Лукасом. Ему позволили покинуть территорию Лэмбтона.       Разве не прекрасно?       «Уверен, что тебе это поможет?»       Ещё бы! Это единственное его прихоть — увидеть родных. Он сможет позволить себе расслабиться. Это обязательно прибавит ему сил. «Желания убить Генри Лэмбтона.» Даст возможность хоть на мгновение забыть о всех проблемах.       Ему определённо станет лучше. Скорее всего, временно, но Линч согласен даже на это.       … — Вас отвезут через два часа. И за Вами заедут через три дня в это же время.       В чём смысл ради короткого оповещения тащиться в кабинет? Линчу не особо хотелось здесь появляться, однако сейчас он был вынужден сидеть перед Лэмбтоном в его кабинете, лениво оглядывая стены, лишь бы не встречаться взглядами.       — Да, я понял, — отозвался Линч. Множество книг на полках. Интересно, Лэмбтон читал все или это лишь для вида?       — Я также напомню, — произнёс Лэмбтон тише, — что Вы не должны рассказывать о здешней деятельности. Вам не удастся что-либо скрыть. У стен есть уши.       Линч закатил глаза. Именно это он и собирался делать: хвастаться, какую работу получил! И, конечно, тем, как она его раздражает, как он хочет убиться, лишь бы больше ни шагу не делать в сторону этого проклятого кабинета.       — Я читал контракт, — отмахнулся Линч. — Не собираюсь я ничего рассказывать.       — Меня радует Ваша внимательность, — Уголки губ дрогнули в попытке улыбнуться, но Лэмбтон вовремя себя остановил. — И Ваше поведение. Вы стали вести себя куда лучше.       — А у меня, по-твоему, есть другой выбор?       — Само собой, нет, — Лэмбтон усмехнулся. Произнёс он это так просто, словно это был чем-то естественным для всех, словно это не нарушало норм морали.       «Урод.»       Хотя какой это урод? Только если моральный, потому что оставлять живого человека без выбора, без возможности прямо выразить своё мнение, не получив санкций, — слишком. Линч не мог объяснить, что именно «слишком». Слишком жестоко, слишком ужасно, слишком грустно, слишком мерзко.       Когда-нибудь это обязательно закончится.       — Что ж, это всё, Вы свободны. Хорошей поездки.       …Увидев Линча на пороге, Лили не смогла сдержать слёз. Наверняка слёз счастья, вместе с которыми выходили вся боль, вся обида, весь страх. Она сразу кинулась ему на шею, бормоча, что скучала, что места себе не находила.       Линч лишь неловко улыбался, легонько гладил её по спине, шепча, что всё хорошо и он больше никуда не исчезнет.       «Сладкая ложь приятнее горькой правды, да? Сам хоть веришь своим словам?»       Линч хотел бы в них верить. Он обязательно выпросит у Лэмбтона право на встречи с родными. На регулярные встречи. Потому что без них он в край сойдёт с ума.       Простит ли его Джон? Примет ли объяснения, что Линч ни в чьи любовники не заделался? Наверняка Джону он противен. Его взгляд навечно отпечатался в памяти, постоянно напоминая о мерзком поступке. О плохом лучше не думать, однако иное никак не хотело появляться.       Джон…       Лили пригласила его, ничего о Линче не сказав. Сюрприз? Плохой сюрприз, но что поделать. Пусть это расстроит, зато даст возможность всё сказать.       Звонок в дверь. Лили поспешила открыть, Линч прятался за её спиной. Стоило Джону войти, как Лили рывком отошла. Джон впился взглядом. В нём не было ни отвращения, ни разочарования, ни злости. Что это? Жалость? Страх? Презрение? Скука?       Радость?       — Боже, Линч! — Джон кинулся ему на шею. Прям как Лили. Даже несколько капель скатилось по щекам. — Я так скучал, я… Прости.       Прости?       — За что ты извиняешься? — негромко спросил Линч, даже как-то растерянно.       — Я так злился на тебя! — Джон отстранился. — Я столько плохого про тебя надумал… Блин, ну почему ты не отвечал? Я звонил, писал, извиниться хотел!       — Мне запрещено с вами списываться, — Линч хмыкнул. — Прости. Рад, что ты в порядке.       В такой обстановке куда проще быть уязвимым и куда сложнее этого не показывать. Особенно в таком окружении, с людьми, с которыми ранее ничего не приходилось прятать. Линч терялся. Пальцы теребили рукав куртки.       — А ты-то в порядке? И почему вдруг приехал?       — Мне наконец-то позволили! Обещаю, я буду заглядывать чаще, я…       Куча этих «я», невыполнимых обещаний. Какие глупые надежды, но верить в них хотелось. А как иначе? Веру стоило сохранять до конца, даже в такие глупые вещи, даже если её хотят отнять. Генри Лэмбтон не отнимет. Теперь уже нет.       Потому что сейчас Линч разговаривал с Джоном, с Лили. А потом вернётся Лукас, и тот будет радостно крутиться около них, встревать в диалог и спрашивать вопросы, на которые ни у кого не будет ответов. Потому что сейчас Линч счастлив.       А где-то глубоко внутри что-то треснуло. Что-то очень важное, что только-только начало склеиваться воедино.       Лучше не станет.