Cowboy Like Me

perched in the dark

telling all the rich folks

anything they wanna hear

like it could be love

Мебель в номере Марка постоянно двигали, превращая пространство то в бар, то в ресторанный зал, то в узкий лифт. На столе стояли две бутылки: одна с водой, другая — с колой, которая имитировала крепкий алкоголь в их стаканах. Саша сидела на кровати и играла роль публики. Марк стоял у окна, оценивая происходящее со стороны. Андрей где-то копался в проводах, лишь изредка бросая заинтересованные взгляды. Женя и Аня расположились в центре комнаты. Между ними — три шага дистанции. Это их первая тренировка, на которой им предстоит отработать тонкую динамику разлагающегося брака — публичную ненависть, которая должна выглядеть абсолютно правдоподобной. — Начнём с простого, — говорит Женя, его голос лишён эмоций. — Пересечение в холле. Ты выходишь из лифта. Я иду навстречу. Мы замечаем друг друга. Аня кивает и отступает к отметке на полу. Делает вдох. Когда она поднимает голову, в её осанке уже появляется та самая усталая, едва уловимая строптивость Маргарет Грант. Прежде чем начать, Женя проделал несколько незаметных со стороны, но отточенных движений: провёл ладонью по подбородку, будто проверяя щетину, затем этой же ладонью слегка помял воротник рубашки. От него уже начинало веять небрежностью. Но главный трюк был в другом. Из кармана он достал маленький пульверизатор с бесцветной жидкостью. Два лёгких нажатия — на ладонь, и один — едва касаясь ворота рубашки. В воздухе тут же повис слабый, но стойкий запах выдержанного виски. Будто он только что сделал глоток или пролил несколько капель на себя. Они начинают движение навстречу. Он идёт твёрдо, взгляд устремлён вперёд, но расфокусирован, как у человека, поглощённого своими мыслями о деньгах и провалах. Она смотрит куда-то в сторону, будто разыскивая в толпе кого-то более интересного. Они сходятся. Проходят мимо. И тут он, будто наткнувшись на невидимый барьер, замедляет шаг. Не останавливается. Просто корпус его слегка разворачивается в её сторону, а голова поворачивается на счёт «три». Она чувствует это движение спиной. Её плечи инстинктивно напрягаются. Она тоже не останавливается, но её шаг становится чуть короче, а подбородок — чуть выше. Она не смотрит на него. Но она видит его. Всем телом. — Слишком очевидно, — раздаётся голос Марка из темноты, где он наблюдает. — Напряжение должно быть внутренним. Снаружи — только лёгкое отвращение. Женя молча возвращается на исходную. Аня делает то же самое. Их взгляды встречаются на долю секунды. — Заново, — говорит он. Они сходятся во второй раз. Теперь он почти не поворачивает голову. Лишь его глаза, холодные и острые, скользят по её профилю — быстрая, цепкая оценка, полная презрения. Она, в свою очередь, позволяет губам сжаться в тонкую, брезгливую ниточку, едва заметную. Они расходятся, не обменявшись ни словом, но воздух между ними кажется выжженным. — Лучше, — заключает Марк. — Теперь сцена у лифта. Эрик агрессивен, но сдержан публично. Маргарет пытается сохранить лицо, но её терпение на исходе. Они стояли спиной друг к другу в условном углу, обозначенном лентой на полу. Тишина должна была быть ледяной, насыщенной взаимным отвращением. — Нужна фраза-провокация, — задумчиво произнесла Саша. — Что-то, что он бросает в пространство, не глядя на неё. Оскорбление, завуалированное под констатацию факта. — Кажется, этот лифт стал ещё медленнее с тех пор, как ты в него вошла, — не глядя на неё, произнёс Женя. Аня, не оборачиваясь, ответила, глядя на воображаемые цифры над дверью: — Всё, к чему ты прикасаешься, замирает, Эрик. Это твой дар. Марк кашлянул: — Слишком умно. Слишком остро. Маргарет в этот момент не хочет блеснуть умом, она хочет его ранить. Попробуй что-то более простое. Ударь по больному. Аня задумалась, её взгляд невольно встретился со взглядом Жени, который он бросил через плечо. В его глазах читался вызов: «Сможешь?» — Пахнет, — тихо сказала она. — От тебя всегда теперь пахнет поражением. И дешёвым виски, чтобы его залить. Женя медленно повернул к ней голову. Он не сказал ничего в ответ. Просто смотрел. И в этом взгляде была не только ярость Эрика, но и что-то иное — глубокая, почти болезненная оценка её удара. Он кивнул, один раз, коротко. Принято. Было видно, как сжались его челюсти. — Идеально, — прошептала Саша. — Он даже отвечать не должен. Этот кивок — признание поражения. Это сильнее любых слов. Теперь они сидели на стульях, лицом к лицу, изображая светскую беседу в баре, которая вот-вот треснет по швам. Эта сцена была особенно важна: её реализация приходилась на вечер накануне главного ограбления. Она должна была пройти идеально на глазах Восса или его людей, чтобы легенда Ани окончательно подтвердилась и все возможные рода зрения с неё спали. Женя отрабатывал невербалику: он не смотрел на Аню, а разглядывал свой бокал, но всё его тело было развёрнуто к ней, напряжено, как у животного перед прыжком. Он периодически подносил бокал к губам, но почти не пил — лишь смачивал губы, оставляя на стекле мнимые отпечатки, и снова брызгал ароматизатором на запястье, поддерживая ауру. — Ты сегодня особенно стараешься, — сказал он, наконец подняв на неё глаза. Взгляд его был тяжёлым, имитирующим алкогольную затуманенность. — Платье новое? Или просто надежда на новое… внимание? Аня улыбнулась. Это была не улыбка, а оскал, прикрытый лёгким движением губ. — Я просто пытаюсь соответствовать уровню заведения. Жаль, что моё окружение делает это невозможным. Она произнесла это, и между ними снова пробежала та самая, почти интеллектуальная искра — как между двумя фехтовальщиками, оценивающими силу удара соперника. Женя замер, и уголок его рта дёрнулся — не в усмешке Эрика, а в чём-то, что было похоже на странную, мгновенную гордость. Хороший выпад. — Стоп, — Марк подошёл ближе. — Аня, твой голос. Слишком много металла. Помни, ты на публике. Твои слова должны звучать сладко, ядовито-сладко, чтобы только он слышал в них яд. Попробуй прошептать. Сделай это интимным ударом. Аня закрыла глаза на секунду, перестроилась. Когда она повторила фразу, её голос стал тихим, почти ласковым, но каждое слово было отточено, как бритва. В комнате повисла тишина. Женя смотрел на неё, и его собственное дыхание на мгновение сбилось. Он отвёл взгляд, сделав глоток из своего «бокала», пытаясь вернуть контроль. Этот момент молчаливого, взаимного признания силы друг друга был настолько плотным, что его можно было потрогать. — Вот, — тихо сказала Саша. — Вот это и есть та самая химия, которую не сыграть. Запомните это ощущение. Оно должно просачиваться в каждую вашу сцену, даже самую враждебную. Потому что вы ненавидите друг друга не как чужие люди. Вы ненавидите друг друга как те, кто слишком хорошо знает, где болит. Как бывшие союзники. Она сказала это, глядя прямо на них. Женя резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. — Достаточно на сегодня, — его голос снова стал ровным, оперативным, но в нём слышалась хрипотца. — Материал отработан, завтра продолжим. Всем отдыхать. Аня осталась сидеть, чувствуя, как дрожь от последней сцены всё ещё живёт в её кончиках пальцев. Она смотрела, как Женя уходит в ванную, очевидно, чтобы смыть с рук и ворота навязчивый запах виски и, возможно, сбросить напряжение. Когда он вышел, его лицо было влажным, волосы на лбу чуть тронуты водой. Он прошёл мимо, не глядя на неё. Аня прислушалась к затихающим шагам. Воздух всё ещё хранил отголоски их вымышленной вражды, но теперь он был насыщен чем-то бесконечно более сложным и опасным. И она понимает, что самая трудная часть легенды — это не изображать ненависть. Это скрывать то странное, молчаливое понимание, которое возникло между ними сегодня.

***

На следующее утро Аня проснулась очень рано. Солнце только появлялось на горизонте, а её мысли уже душили, не оставляя шансов на сон. В попытке привести голову в порядок Щербакова надела легкий спортивный костюм и вышла на улицу, отмечая непривычную для Вегаса тишину и пустоту. Воздух был прохладным и свежим, с едва уловимым запахом хлорки от ночной мойки бассейна. Засмотревшись на лучи восходящего солнца, девушка села на небольшую скамейку в самом отдалённом углу внутреннего сада отеля. Голову заполнили не столько мысли о завтрашнем дне и её задании, сколько о давнем прошлом — о том, что её привело на эту скамейку в Лас-Вегасе, с чужим именем и целью в сердце. Ностальгию и неприятные воспоминания прервал звук шагов поблизости. Аня инстинктивно обернулась и увидела приближающегося Семененко. Вздох облегчения девушка успела подавить, наблюдая, как он замедляет шаг, заметив её. В его движениях не было ни капли сонливости — он шёл легко и собранно, как человек, для которого ранние подъёмы давно вошли в привычку. На нём были простые тёмные тренировочные штаны и футболка, объёмные наушники на голове. Он явно возвращался с пробежки: лёгкая испарина блестела на висках, дыхание было чуть глубже обычного. Его глаза встретились с её в немом вопросе. «Можно?» Щербакова лишь кивнула, вновь возвращая взгляд горизонту. Он опустился рядом, не касаясь её, и снял наушники. Тишина повисла между ними, но она не была неловкой — скорее, приглушённой, как сад вокруг. — Не спится? — спросил Женя после нескольких минут молчания, вытирая лоб краем футболки. — Можно сказать и так, — ответила Аня. — Волнуешься по поводу завтрашнего дня? — она почувствовала, как он повернул голову и посмотрел на неё. — Нисколько, — ответила девушка, уверенно приняв его взгляд. — Я, скорее, думаю о прошлом и будущем. Не верится, что смогу избавиться от необходимости поступать так, как поступаю сейчас. Не уверена, что месть можно изжить, — Щербакова не успела прикусить язык и замолчать. Невероятным образом она только что самолично рассказала чужому человеку мотив своих действий. Почти раскрыла все карты. Внутри всё похолодело. Тишину, окутавшую скамейку в розовеющем свете зари, можно было бы назвать романтичной, не зная обстоятельств. Однако она давила на девушку, заставляя мысли метаться по кругу в ожидании его реакции. Аня одновременно отчаянно хотела, чтобы он прервал её ожидания и сказал уже хоть что-нибудь, и боялась этого. А Женя смотрел. С тем же сосредоточенным интересом, с каким изучал план отеля. Щербакова не могла поднять глаза и встретить его взгляд, но чувствовала его всей кожей. Надеялась, что щёки краснеют из-за восходящего солнца, а не от мыслей о невыносимой близости с мужчиной рядом. — Я бы хотел разгадать тайны, которые ты несёшь в себе, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, почти бережным. Аня вновь подавила вздох, чуть не раскрыв ему своего удивления его ответом. Она внимательно посмотрела на мужчину рядом. При близком рассмотрении в его облике читалась лёгкая усталость — не физическая, а та внутренняя, что копится годами. Тонкие морщинки у глаз, чуть более жёсткая линия сжатых губ, чем обычно. Он не требовал объяснений и правды. Женя не требовал от неё откровений. Он будто лишь намекал, что видит за её маской что-то большее и что… в случае необходимости будет рядом не как утешитель, а как союзник. Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно притягательной. — Поверь, тебе это не нужно, — слова так легко выходят изо рта. Потому что говорит правду. Потому что не хочет взваливать на его спину груз своих призраков. Потому что не хочет оставаться в дураках, потратив тузы в рукавах на глупую надежду. На то странное чувство, что теплилось внутри при каждом его приближении — смесь страха, вызова и тяги к родственной, закалённой в огне душе. — Настолько всё ужасно? — Ты даже не представляешь насколько. Но... Я справляюсь, а значит могу потерпеть ещё, — Аня замолчала на мгновение, неуверенная, стоит ли задавать следующий вопрос. Но солнце уже поднялось выше, и в его свете казалось, что можно рискнуть. — А что случилось с тобой? Почему ты оказался здесь? У тебя было много перспектив. Настоящих. Парень усмехается так обворожительно, с лёгкой горечью в уголках губ и внезапной теплотой в глазах, от которой Щербакова чувствует рассыпавшиеся по оголённым предплечьям мурашки. — Обещаю открыть свои замки́ после того, как раскрою твои, — сказал он, и в его голосе прозвучала не игра, а тихая, твёрдая договорённость. Он встал, потянулся, и мышцы спины напряглись под тонкой тканью футболки. — А сейчас — завтрак и последние приготовления. Не засиживайся, солнце скоро станет жарким. Он кивнул ей, повернулся и пошёл обратно к отелю тем же лёгким, энергичным шагом. Аня смотрела ему вслед, держа в руках невысказанные вопросы и странное ощущение, что в этом коротком диалоге они обменялись чем-то гораздо более важным, чем слова. Воздух всё ещё был прохладен, но внутри у неё горело.

***

Женя и Марк нырнули в бассейн, Андрей твердо решил методологически испробовать всю коктейльную карту бара, чем и занимался, разговорившись с барменом о тонкостях соложения виски. Девушки устроились на шезлонгах под широким зонтом. Щербакова, натянув солнцезащитные очки, осмотрела обстановку, подмечая небольшое количество отдыхающих в этот знойный день. Её взгляд скользнул к Саше и задержался. Рыжеволосая лежала, откинув голову, но её взгляд был направлен не в небо, а на водную гладь. Пристальный, сосредоточенный, почти отрешённый. Он был прикован к той части бассейна, где Женя мощными, размеренными гребками рассекал воду, двигаясь как торпеда. — Он тебе нравится? — будто невзначай спросила Щербакова. Саша обернулась так резко, словно её дёрнули за невидимую нить. Её взгляд, обычно такой открытый и игривый, на секунду стал острым — точно у человека, пойманного с поличным на месте самого немыслимого преступления. — Кто? — её голос почти не дрогнул. Почти. Но Аня уловила микроскопическую задержку дыхания в доли секунды. И чувство, вспыхнувшее у неё в груди при этой догадке, было холодным и очень, очень неприятным. Пугающе знакомым — как зависть. — Женя. Аня никак не ожидала, что ответом на её вопрос будет… смех. Не смущённый, не саркастический, а искренний, громкий, идущий из самой глубины живота смех Саши, от которого она даже согнулась пополам. Через несколько секунд он затих, а девушка, вытирая пальцем выкатившиеся слёзы, лукаво улыбнулась, её взгляд стал мокрым и пронзительным: — Неужели ревнуешь? Аня думала, что разучилась смущаться по настоящему. Но в этот момент она буквально физически почувствовала, как жар волной поднимается от шеи, заливая щёки густым румянцем. Солнцезащитные очки были её единственным спасением. — Конечно нет! С чего бы? — ей удалось выжать из себя достаточно сухой, почти раздражённый тон, взяв себя в руки. Но, судя по ещё более весёлому блеску в глазах Саши, та не купилась на эту показную холодность. — Ну конечно же! Нет, так нет, — Саша откинулась на шезлонг, её лицо стало серьёзнее. — Ладно, не буду травить. Вот моя правда, раз уж спросила: между мной и Женей нет и никогда не было ничего романтического. Я, скорее, чувствую к нему... ну, любовь братскую. Благодарную и безусловную. Он ведь действительно стал моим старшим братом. Вытащил меня из такого дерьма, ты даже представить не можешь. Она помолчала, глядя куда-то поверх пальм, в прошлое. — Я торговала, — начала она, и в голосе её не было стыда, лишь усталая констатация. — По-глупости, по молодости, решила, что можно быстро заработать большие деньги. Родители развелись, мать сутками пропадала на трёх работах, чтобы прокормить нас. Никому не было дела. Никто не остановил. Я боюсь думать, во что бы это вылилось, если б не Женя. Чистая случайность. Он проходил мимо нашего района, когда ко мне пристали... не просто пристали. Их было трое, взрослые мужики. А я — малявка, всего пятнадцать. Он мог пройти мимо. У него своих проблем было выше крыши. Но он не прошёл. Саша перевела дух, её голос стал тише, но твёрже. — Я никогда не смогу отплатить ему за это. Никогда. То, что я делаю сейчас, работая с ним — это наименьшее, что я могу. Это моя благодарность. И моя верность. Он для меня — семья. Единственная, которая имеет значение. У Ани неожиданно предательски запершило в горле, и она, к своему ужасу, почувствовала, как на глаза накатываются горячие, неловкие слёзы. Она резко отвернулась, делая вид, что поправляет очки. — Я не знала, — прошептала она, и язык казался ватным, непослушным. Она не понимала, нужно ли говорить что-то ещё, и если да, то что. Любые слова казались фальшивыми. — Сейчас всё в прошлом, — Саша махнула рукой, и снова в её тоне появились знакомые жизнелюбивые нотки. — Я сижу в одном из самых пафосных отелей Вегаса, потягиваю отличный мартини, любуюсь красивыми мужскими торсами — вон, на Марка, например, можно глаз не оторвать, — и практикую свои актёрские способности под руководством близкого друга, которому обязана по гроб жизни. Неплохо для бывшей уличной крысы, да? — А что... что случилось с ним? — не удержалась Аня, голос её всё ещё был приглушённым. — Ты знаешь. Мы знакомы... давно. У нас есть точки пересечения в прошлом. Но я никогда бы не подумала, что он станет таким. Что окажется здесь. Саша на секунду задумалась, её взгляд стал осторожным, охраняющим. — Я думаю, что не вправе распоряжаться секретами моего друга. Он сам расскажет, если и когда захочет. Особенно... — она снова посмотрела на Аню, и в её улыбке появилась та самая хитрая, всепонимающая искорка, — особенно тебе, мисс скрытность. Потому что твои тайны нам пока неведомы, а игра в одни ворота — это неспортивно. Разговор был прерван всплеском — Женя и Марк вылезали из воды. Капли стекали по рельефным мышцам Жени, солнце золотило его кожу. Он откинул мокрые волосы со лба, и его взгляд, словно по наводке, сразу же нашёл Аню. Не Сашу. Её. Он смотрел несколько секунд — оценивающе, глубоко, без тени улыбки. А потом отвернулся, что-то незаметно пробормотав Марку. И в этот момент Аня осознала всю глубину своей проблемы с предельной ясностью. Она не просто хотела его. Она боялась этого желания. Боялась этой силы, способной сбить её с ног одним взглядом. Боялась того, что он видел в ней трещину, её уязвимое место. Всю неделю, что команда провела в новом месте, оттачивая умения, это чувство только росло. Оно было тенью за её спиной, липким, сладким комом в животе, который сводило судорогой каждый раз, когда их пальцы случайно соприкасались при передаче гаджета, когда она ощущала тепло его тела за своей спиной, пока он объяснял что-то на плане, когда слышала его низкий, редкий смех где-то рядом. Она пыталась отвлечься — на образ Восса, на тренировки, на болтовню Саши и технические споры с Андреем. Всё было бесполезно. Её внутренний компас, всегда такой безошибочный в оценке риска и выгоды, теперь безнадёжно сбился. Его стрелка, дёргаясь и содрогаясь, упрямо указывала только на одного человека — на обладателя стального взгляда, ледяного расчёта и той самой, сбивающей с ног харизмы. Вечером, у себя в номере, она стояла перед зеркалом и думала не о плане, не о документах, не о миллионах и, впервые за долгое время, не о мести. Она думала о том, как завтра им предстоит снова быть рядом, играть отвращение, и как она справится с этим, если одно его прикосновение теперь грозило не просто сбить с роли, а перевернуть весь её хрупкий внутренний мир с ног на голову. Операция начиналась завтра. А её главной слабостью оказался не какой-то посторонний мужчина, а её собственный напарник. И это было хуже, чем любая внешняя угроза.

***

Поздно вечером накануне первого дня их операции воздух в комнате Марка, на их настоящей «базе», был наэлектризован сосредоточенной тишиной перед боем. Команда собралась — всё было готово. Андрей в последний раз прогонял тесты на устройствах, Саша аккуратно раскладывала на столе подобранные для завтрашнего завтрака аксессуары для Ани: часы с полым ремешком, серьги-гвоздики, элегантную кожаную папку для газеты. Марк бесшумно проверял связи на рациях. Аня сидела на краю кровати, впитывая эту атмосферу, пытаясь растворить в ней собственное внутреннее напряжение. Завтра в девять утра — первая точка контакта. Леонард Восс, как ожидается, спустится на завтрак в основной ресторан отеля в сопровождении телохранителей и финансового советника. Её задача — быть там в это время. Женя, стоявший до этого у окна, наблюдая за ночным городом, развернулся к комнате. Его движение было настолько плавным и уверенным, что разговор сам собой затих. — Завтра начинается, — сказал он. Голос был ровным, негромким, но слышным в каждом углу. — Аня, ты должна привлечь его внимание, но не вызвать лишних подозрений. Один взгляд, легкое, случайное скольжение глаз, и возврат к своей газете. Не показывай ему своей заинтересованности. Он сделал паузу, его взгляд медленно обвёл всех присутствующих, но в конечном итоге остановился на Ане. — У нас есть несколько правил, — продолжал он, и хотя обращался ко всем, слова явно были направлены на одно ухо в комнате. — Ребята с ними давно знакомы, но тебе они пока неизвестны. Думаю, важно их проговорить. Аня кивнула, и Семененко перешёл к перечислению правил. — Первое. Никаких чувств в рабочем поле. Ни к цели, ни между собой. Личные симпатии, антипатии, дружба и влечение — всё это остаётся за порогом этого номера и не имеет права влиять на работу. Эмоции делают нас предсказуемыми, а привязанность — уязвимыми. Это самый быстрый способ провалить операцию и подставить под удар команду. Аня почувствовала, как под его взглядом слегка замирает дыхание. Он словно адресовал это правило напрямую ей, видя те смутные, ещё не оформившиеся тревоги, что крутились у неё на задворках сознания после разговора с Сашей у бассейна. Было стыдно и жутко от этой проницательности. — Второе. Ваша легенда — это ваша кожа. Вы становитесь ею. Все личные мотивы, все истории, вся боль или злость остаются здесь. На задании нет места вашим демонам. Они тяжелы, пахнут страхом или гневом, и их чуют. Завтра за завтраком ты — Маргарет Грант. Скучающая, утонченная, слегка циничная. Не Аня Щербакова. Разделение должно быть абсолютным. Саша тихо кивнула, ловя взгляд Ани и одобрительно подмигнув. Она знала этот путь. — И третье, самое важное после первых двух, — Женя сложил руки за спиной, — полное доверие к информации команды, — продолжил Женя, переведя взгляд на Андрея, потом на Марка. — Если Андрей говорит, что камера слепа ровно три минуты, значит, она слепа три минуты. Не две пятьдесят, не три десять. Если Марк указывает путь отхода, вы идёте по нему, даже если ваш инстинкт шепчет иное. Мы проверяем всё на этапе подготовки. Если в момент действия сомневаешься, то делаешь, как договаривались изначально. Марк молча кивнул, Андрей выпрямил спину, польщённый и серьёзный одновременно. — Это то, что держит нас на плаву. Техника, планы, гаджеты — это инструменты. Без них можно справиться. А без законов мы просто группа авантюристов с дорогой аппаратурой. Всё понятно? В комнате прозвучало тихое, но единодушное «Понятно». Аня кивнула, встречая его взгляд, слова застряли в горле. Правила безжалостно отрезали всё лишнее, всё человеческое, что могло помешать. Они превращали их из людей в детали безупречного механизма. Это было страшно. И… освобождающе. В рамках этих правил не нужно было думать о том, что чувствуешь. Нужно было просто работать. — Хорошо, — Женя отклонился от стола, сигнализируя, что формальная часть окончена. — Завтра утром начинаем. Всем выспаться. Когда Аня вышла в пустынный коридор, три правила ещё кружились. Они были железным каркасом, клеткой, но в этой клетке внезапно стало спокойно. Не нужно было гадать, сомневаться, анализировать свои сбивающие с толку реакции. Есть цель. Есть правила. Есть команда. Всё остальное — шум, который нужно заглушить. И этот шум, включая беспокойный трепет где-то в районе солнечного сплетения при мысли о её напарнике, она решила заглушить в ту же секунду. Нажатием воображаемого выключателя.