Cowboy Like Me

Воздух в комнате Марка был спёртым, пахло бумагой, кофе и нервным напряжением. Ребята сидели полукругом на сдвинутой кровати и стульях — редкий момент, когда они были в одной комнате физически, а не по связи. Женя стоял у стены, на которой висела детализированная схема пентхауса Восса, дополненная вчерашними данными. Его лицо в свете восходящего солнца было непроницаемо. — Сегодня последний день подготовки. Завтра, 23:30, мы действуем. Окно Андрея — 22 минуты. После этого система безопасности перезагрузится, а значит, всё, что не должно быть замечено, будет замечено. Он указал на схему. — Аня. Твоя задача — быть в его поле зрения сегодня. Подтвердить «романтический» интерес. Но не давить. Идеальный вариант — ланч у бассейна. Легко, непринуждённо. Но при этом дать понять, что твой «муж» — проблема, от которой ты хочешь избавиться. Это наше алиби на случай, если послезавтра тебя здесь не окажется. Он сделал паузу, воздух в комнате стал ещё гуще.

hustling for the good life

never thought I'd meet you here

— Не забудь про вечер. Бар «Обсидиан». Ты и Эрик Грант. Мы разыгрываем финальную сцену нашего семейного краха. Ту, что репетировали. Всё ради того, чтобы Восс, наблюдая это со своего столика, увидел в тебе жертву, которую хочется спасти. Наша сцена должна привести его к мысли, что завтрашний вечер ты должна провести не в одиночестве своего номера, а в безопасности его пентхауса. Это приглашение и нужно нам. Аня слушала, глядя прямо в глаза лидеру команды. Она кивала, впитывая инструкции, но внутри всё холодело при воспоминании о той репетиции. О том как его пальцы смыкались на её запястье, а её слова находили самые болезненные точки. Она помнила не только текст. Она помнила жар, который оставляли его взгляды, и ту странную, опасную синхронность, когда они почти переставали играть и начинали по-настоящему фехтовать. — Я помню, — сказала она, и её голос прозвучал чуть тише, но твёрже, чем она ожидала. — Вопросы только по деталям: насколько публично и громко? — Достаточно громко, чтобы быть замеченными, но не вызвать охрану отеля, — ответил Женя. Его взгляд скользнул по её лицу, будто ища признаки слабости или, наоборот, излишнего возбуждения. — Мы должны выглядеть как богатые постояльцы, у которых случилась очередная, но не менее грязная разборка. — Поняла, — Аня опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях, чтобы скрыть внезапную дрожь на кончиках пальцев. — Дальше по завтрашнему плану. Пока Аня занимает Восса, Марк и я проникнем через служебный лифт, используя код, который Андрей восстановил по аудиозаписи. Наша цель — кабинет, сейф. По данным, документы лежат в синей картонной папке с логотипом «Phoenix Holdings». Ничего лишнего не берём. — Андрей. В 23:25 ты дистанционно отключаешь камеры в коридоре на этаже и в самом кабинете на 22 минуты, подменяя петлёй. Гарантируешь, что наша активность в сети отеля выглядит как помехи. Саша, ты — наша внешняя сигнализация и алиби для Ани на случай форс-мажора. С 23:00 будешь в лобби-баре, на связи. Он обвёл взглядом всех. — Вопросы? Вопросов не было. Было только общее, почти физически ощутимое напряжение — как перед первым прыжком в произвольной программе. Они обменялись кивками.

***

Ланч у бассейна прошёл по сценарию. Солнце, шезлонги, лёгкая беседа. Восс был обаятелен, но в его внимании появилась новая нота — не просто интерес, а что-то более личное, почти нежное. Он ловил её взгляд, смеялся её шуткам, его рука «случайно» коснулась её, когда он передавал соль. — Маргарет, — сказал он вдруг, отставив бокал, — послезавтра у меня небольшой вылет в Цюрих. Всего на пару дней. Но вид из моего гостиничного номера там, как говорят, завораживает. Было бы… менее одиноко, если бы у меня была компания, способная его оценить. Это было прямое предложение уехать с ним. Сердце Ани ёкнуло — не от волнения, а от ледяного страха. Их план не подразумевал, что он захочет увезти её до того, как они всё провернут. — Это звучит заманчиво, — осторожно сказала она. — Но Эрик… он устроит скандал на весь отель, если я просто исчезну. Мне нужно… как-то уладить это. Лицо Восса омрачилось. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти ревнивое. — Этот человек тянет вас на дно. Я не понимаю, что вас удерживает. Приличия? — Он произнёс это слово с таким презрением, что оно стало звучать как ругательство. — Запутанные финансы, — солгала Аня, опуская глаза. — И его… непредсказуемость. Я боюсь, что он может навредить, если почувствует, что теряет контроль. Восс медленно кивнул, его взгляд стал холодным и расчётливым. — Помните, что любую слабость можно устранить. Подумайте о моём предложении, Маргарет. Швейцария — прекрасное место, чтобы начать всё с чистого листа. Он ушёл, оставив её с неприятным ощущением, что игра вышла за рамки. У Леонарда появилась привязанность. И эта привязанность делала этого человека опасным.

***

it could be love

Бар «Обсидиан» наполнялся звоном бокалов и голосами разной громкости и тональности. Играл рояль, но Эрик и Маргарет Грант исполняли свой собственный дуэт у стойки. Их ссора, начавшаяся с холодных перешептываний, уже набрала громкость, необходимую для скандала в дорогом заведении. Женя, в образе Эрика, был идеален. Его дорогой костюм выглядел чуть помятым, как будто он провёл в нём несколько бессонных ночей. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица белой рубашки расстёгнута. От него исходил слабый, но стойкий запах выдержанного алкоголя — тот самый, химический, но неотличимый для обоняния на расстоянии. Его глаза, обычно такие ясные и острые, были слегка затуманены искусной имитацией усталости и выпивки. — Ты думаешь, я не вижу твоих жалких попыток? — голос Жени звенел, как натянутая до предела струна, срываясь на низкий, презрительный смешок. Он сделал глоток виски, не отрывая от неё тяжёлого, колючего взгляда. — Каждый взгляд, брошенный в его сторону, каждый этот нарочитый смешок — это такое дешёвое, такое предсказуемое представление. Ты похожа на начинающую актрису в дешёвом ночном клубе, Маргарет. Аня выпрямилась на стуле. Она была воплощением человека, пытающегося из последних сил сохранить контроль над ситуацией. Девушка надела тёмное, облегающее платье, которое подчёркивало каждую линию её напряжённого тела. Её пальцы обхватили ножку бокала с белым вином так, что костяшки побелели. — Представление? — её голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная льдинка. — Что ты называешь представлением? Твою вечную игру в обиженного гения, твои вздохи о неудавшихся сделках, твоё постоянное, утомительное самосожжение? О, прости, я забыла — это же не представление. Это просто твоя натура. Он побледнел: кровь отхлынула от его лица, оставив кожу серой под барным светом. Это была реакция настоящего Жени на точность её удара. — Моя натура, — Женя медленно поставил бокал, его пальцы слегка дрожали, — по крайней мере, не продаётся за пару любезных взглядов и намёков на богатство. Ты готова распластаться перед любым, у кого толще кошелёк и который посмотрит на тебя без той брезгливости, которую я уже не в силах скрывать. Это было ниже пояса. Глаза Ани вспыхнули холодным огнём. В её взгляде не было ни капли игры — только чистая и беспощадная ярость женщины, которую задели за живое. — Брезгливость? Это ты, Эрик Грант, осмеливаешься говорить о брезгливости? — она произнесла это почти шёпотом, но так, чтобы ближайшие гости услышали. — Человек, который за три года ни разу не прикоснулся ко мне без того, чтобы от этого не пахло виски и отчаянием! Ты не муж. Ты — дорогая мебель в моей гостиной, которую мне приходится регулярно вытряхивать! — А ты — украшение, которое я когда-то купил в порыве глупости! — он вскипел, его тело резко подалось вперёд, а голос перерос в хриплый рык, от которого пара за соседним столиком содрогнулась. — И, как любое безвкусное украшение, ты блестишь, только когда на тебя падает свет чужого внимания. Без него ты — просто холодный, никому не нужный камень! Она вскочила. Весь её вид излучал ледяную ярость. Движение было резким, но исполненным грации и окончательного решения. — Прекрасно. Тогда освобождаю тебя от необходимости таскать с собой этот «холодный камень». Наслаждайся своим виски и своим одиночеством. Оно тебя к лицу. Аня сделала шаг, чтобы уйти. И тут Женя двинулся. Быстро, неожиданно, с пьяной, но цепкой решимостью. Его сильная рука схватила её за запястье. Прикосновение было жёстким, властным, обжигающим через тонкую ткань её платья. Аня замерла, глядя на его пальцы, впившиеся в её кожу. Её лицо на короткий миг выразило замешательство, но девушка быстро собралась. Без лишней суеты она вырвалась, но задела свой бокал — хрусталь со звоном разбился о стойку, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и оставив на тёмном дереве влажное пятно. В этот момент Леонард Восс, наблюдавший за всей сценой со своего столика в глубине зала, невольно сделал шаг вперёд, его лицо потеряло маску равнодушия. Но его телохранитель Краузе мягко, но твёрдо положил руку ему на плечо, останавливая. Этого было достаточно. Аня, не оглядываясь, с высоко поднятой головой прошла между столиками, оставляя за собой волну шёпота. Женя, после короткой паузы, в течение которой он стоял у стойки и тяжело дышал, глядя вслед ушедшей супруге, последовал её примеру. Спектакль был окончен.

***

we could be the way forward

and I know I'll pay for it

Тишина в коридоре их этажа была оглушительной после шума, оставшегося в баре. Мягкий ковёр глушил шаги. Аня остановилась у своей двери, судорожно пытаясь вставить ключ-карту. Руки дрожали — не от злости, уже нет. От опустошающей, леденящей внутренней пустоты после сказанного. Она знала, что это игра. Но слова... слова были подобраны слишком точно. Они резали по её живому, и по его, наверное, тоже. Задевали те самые места, которые оба так тщательно скрывали под слоями легенд и профессионализма. Женя подошёл к ней совсем неслышно. — Ты видела, как он на тебя смотрел? Его голос прозвучал прямо за её спиной, тихо, почти беззвучно, но от его близости по спине пробежали мурашки. Она обернулась, прижимаясь спиной к холодной поверхности закрытой двери. Он стоял в двух шагах. Ни барной стойки, ни свидетелей между ними не было. Только длинный, пустой, тонущий в полумраке коридор и невысказанное эхо их только что сыгранной ненависти. — Он был готов разорвать меня за тебя. Ты влезла ему под кожу. Глубоко, — продолжил Женя. Его голос был лишён интонации Эрика, но в нём появилась новая, тревожная резкость. — Это и было задачей, — вырвалось у неё, голос сорвался на хрипоту. — Или ты думал, я буду флиртовать с ним как с ледяной статуей?! — Я думал, ты будешь контролировать ситуацию, а не тонуть в ней! — он резко шагнул вперёд. — Он предлагает тебе уехать с ним в Цюрих! Ты понимаешь, что это значит? Он не отпустит тебя просто так. Он будет искать. И если найдёт следы… Если обнаружит малейшую несостыковку… — Чего ты хочешь, Женя? — выдохнула она, и в её голосе не осталось ни «Маргарет», ни яда. Только усталость. — Контратаки? Новых обвинений? Сцена сыграна, Восс клюнул. В чём проблема? Он не ответил. Просто смотрел на неё, и его дыхание было чуть учащённым. Исчезла напускная холодность стратега, стёрлась маска презрительного Эрика. Осталось только странное, пристальное внимание, в котором она вдруг с ужасом узнала то самое чувство, что давило ей на грудину все эти дни, мешало дышать, заставляло ловить его взгляды и тут же отводить свои. Оно было здесь. Наяву. И оно было направлено прямо на неё. — Ты... — он начал и резко запнулся, будто слова застряли в горле, и он впервые за всё время не знал, какие подобрать. — Ты сегодня перешла черту. — Мы оба перешли, — она прошептала, не в силах оторвать взгляд от его лица. Её сердце колотилось где-то в висках. Он сделал ещё шаг вперёд. Пространство между ними сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Прохлада двери за спиной и его тепло создавали невыносимый контраст. — В этой игре нет ничего простого, Аня, — его голос был низким, глухим, будто он говорил сквозь какую-то внутреннюю преграду. — И ты это знаешь. Ты знаешь это с первой тренировки. Ты видишь сейчас. Она не отрицала. Не могла. Это правда висела между ними, огромная и неоспоримая. Она кивнула, почти незаметно. Губы её были сухими, язык будто прилип к нёбу. — Я вижу. И не знаю, что с этим делать. Это... мешает. Всему — Да, — просто сказал Женя. — Мешает. Ещё полшага. Теперь девушка чувствовала исходящее от него тепло всем телом, слышала его дыхание. Запах искусственного виски смешался с его естественным запахом кожи. Бежать было некуда. Да и не хотелось. Страх смешивался с чем-то нестерпимо острым и желанным, что пульсировало в глубине её живота. Семененко медленно, будто давая ей последний шанс отпрянуть, поднял руку. Чтобы коснуться её. Его пальцы, тёплые и твёрдые, чуть шершавые от постоянной работы с техникой и оружием, легли на её щеку. Они скользнули вдоль линии скулы к виску. Прикосновение было нежным. Вопреки только что произнесённым словам, вопреки первому правилу, вопреки её собственной, годами выстроенной броне. От этого прикосновения по всему её телу пробежала волна мурашек, и Аня невольно прикрыла глаза, подавив предательский стон, застрявший в горле. — Вот черт, — прошептал мужчина, и в его голосе прозвучала не злость, а полная капитуляция. Признание поражения в их молчаливой войне. Щербакова открыла глаза. Его лицо было так близко, что она видела золотистые вкрапления в его зелёных радужках, тень ресниц на скулах. Он смотрел на её губы, потом медленно поднял взгляд и снова встретился с её глазами. В его зрачках бушевала целая буря — борьба, запрет и то самое тягучее, тёмное притяжение, которое она видела в них раньше лишь краем глаза, но которое сейчас было выставлено напоказ, обнажено и беззащитно. Оно пугало и сводило с ума. Аня не знала, кто начал. Их губы встретились в первом, осторожном, почти вопросительном соприкосновении. Это было падение — медленное, неотвратимое, в ту самую бездну, которую они оба так старательно обходили. В этом прикосновении была тихая, всепоглощающая катастрофа. Признание поражения. Поцелуй углубился сам собой, стал увереннее, требовательнее и отчаяннее. Её руки обвили его шею, пальцы впились в короткие волосы у затылка, притягивая ближе. Женя обхватили её талию, прижимая к себе, стирая последние грани между их телами. Всё было иначе, чем в её тайных мыслях. Теплее. Настоящее. В тысячу раз страшнее и прекраснее. Девушка тонула в этом ощущении, в его вкусе, запахе. Лицом к лицу с тем самым запретным чувством, и оно оказалось реальным — вот этим учащённым биением сердца под её ладонью на его груди, вот этой дрожью в его сильных руках, вот этой полной, абсолютной потерей контроля над собой и над ситуацией. Они разомкнулись, чтобы перевести дух, но не отпустили друг друга. Лбы соприкоснулись. Дыхание сплелось в одно неровное, горячее облако в прохладном воздухе коридора. — Мы не можем, — выдохнула она, но это звучало как слабая мольба, а не как приказ. — Знаю, — хрипло, с усилием согласился он, но его руки не ослабили хватку. Его губы снова нашли её, в более коротком, но не менее губительном поцелуе, полном отчаяния и жадности. — Завтра, — прошептал он, отрываясь, и в его голосе, пробиваясь сквозь хрипоту, снова зазвучала знакомая собранность командира. — Всё по плану. Никаких сбоев. После этого… после этого мы разберёмся со всем этим. Он отстранился первым, и внезапно стало холодно. Его пальцы медленно разжались, отпуская её талию, как будто каждое движение требовало невероятного усилия воли. Он сделал шаг назад, потом ещё один, увеличивая дистанцию между ними. На губах Жени размазалась Анина красная помада, и его вид был таким привлекательным, что девушка впилась пальцами в ладони, чтобы не притянуть мужчину перед собой снова в свои объятия. Его взгляд, ещё секунду назад такой открытый, снова стал нечитаемым. — Спокойной ночи, Аня, — сказал он тихо, поворачиваясь к своей двери в конце коридора. Она не ответила. Не могла вымолвить не слова. Просто смотрела, как он растворяется в полумраке, чувствуя, как по её щеке, там, где только что были его пальцы, медленно скатывается предательская слеза. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Она с дрожью в пальцах вставила наконец ключ-карту, проскользнула в свой номер, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной, как к единственной опоре. Аня провела языком по своим губам, ещё влажным, опухшим, ещё чувствующим его губы. Правило было не просто нарушено. Оно было разбито вдребезги. Этот момент всё испортил. Или всё расставил по местам. Аня не знала. Она знала только, что завтра им предстоит обокрасть человека, который начинал испытывать к ней настоящие чувства. И что теперь ей придётся смотреть в глаза напарнику, к которому её влекло с такой силой, что это грозило смести все границы и цели. Игра стала слишком реальной. И цена возможного провала теперь включала в себя не только тюремную решётку или пулю в лоб, но и нечто более страшное — необходимость жить с этим разбитым, опасным чувством, которому не было места в их мире.

***

and the skeletons in both our closets

plotted hard to fuck this up

Комната была залита холодным синим светом мониторов. На центральном экране в шестнадцати квадратах пульсировала жизнь отеля: лобби, коридоры, лифтовые холлы, камеры у бассейна. Андрей не смотрел на все сразу. Его пальцы бесшумно порхали по клавиатуре, вылавливая паттерны из камер. В ушах тихо шипел общий канал. Он слышал, как Аня и Женя разыгрывают ссору в баре. Слышал хриплый голос Жени, ледяные ответы Ани. План работал. Андрей видел их на камере бара: два силуэта, резкие жесты, разбитый бокал. Затем — их выход в коридор. Камера там была одна, в дальнем конце, довольно старая, поэтому давала размытый план. Андрей автоматически перевёл на неё взгляд, одновременно запуская скрипт для проверки, нет ли параллельного доступа к этому каналу со стороны службы безопасности отеля или, что хуже, людей Восса. Скрипт отрапортовал зелёным: камера в «слепой» зоне их контроля, запись идёт только в общий архив, доступ к которому есть только у него. Качество изображения было паршивым, но он видел, как Женя медленно подошёл к Ане со спины. В этот момент дверь скрипнула. Вошли Марк и Саша. От них пахло ночным воздухом и кофе с собой. — Ну что, технарь, как погода на радарах? — спросила Саша, ставя бумажный стаканчик на стол рядом с его клавиатурой. — Какао с маршмеллоу. Для подпитки серого вещества. — Тишь да гладь, — монотонно ответил Андрей, снова переводя взгляд на экраны. — Их спектакль в баре прошёл. Расходятся. Всё чисто. — Видели, видели, — Марк прислонился к стене, снимая пиджак. — Женя сегодня чуть не переиграл. Но, кажется, Восс купился. Хорошо, что Краузе его оттащил. — Аня тоже не подвела, — добавила Саша, устраиваясь на подоконнике. — Ледяная королева. Прямо жуть берёт. Андрей кивнул, его взгляд всё ещё был прикован к экрану с коридорной камерой. Силуэты не расходились. Они стояли слишком близко. Очень близко. Его пальцы замерли над клавиатурой. Он увеличил масштаб. Разрешение было ужасным, пиксели плясали, но контуры тел было разобрать можно. Это не было частью сценария. Андрей замер. Пальцы, летавшие по клавиатуре, остановились. На экране два силуэта слились в один. Не в драке. В объятии. В поцелуе. Таком, что даже через помехи и плохой угол было ясно — это не игра. Внутри у Андрея что-то щёлкнуло. Это было не удивление, а, скорее, холодное подтверждение гипотезы, которую он собирал по косвенным данным: задержанные взгляды на тренировках, микропаузы в разговорах по связи, неестественная резкость Жени, когда речь заходила об Ане. Данные сложились в паттерн. Паттерн теперь получил визуальное подтверждение. Высокорисковый фактор. Нарушение правила номер один. Угроза стабильности операции. — Андрюш, ты нас вообще слушаешь? — Саша махнула рукой перед его лицом. — Мы тут про стратегию на завтра… Ой. Он машинально переключил картинку с этой камеры на другую — вид на пустой служебный лифт. Потом медленно, очень медленно, поднял глаза от мониторов. Саша стояла рядом с ним со стаканчиком в руке. Она смотрела на тот самый, теперь уже пустой квадрат на мониторе. Её лицо было странным. Она встретилась с ним взглядом, и в её глазах он прочёл: «И ты видел». Андрей перевёл взгляд на Марка. Тот стоял спиной к экранам, но его плечи были неестественно напряжены. Он смотрел в пол, и его профиль был жёстким, как из гранита. Он тоже знал. Возможно, не видел прямо сейчас, но почувствовал смену атмосферы, прочитал всё по их лицам. Тишина в комнате стала густой, тягучей, нарушаемой лишь тихим гудением системных блоков. Шёпот из наушника о том, что Аня и Женя «чисты» и расходятся по номерам, прозвучал как насмешка. — Дайте секунду, — тихо сказал Андрей. Его пальцы снова ожили, застучав по клавиатуре. Он не отводил глаз от экрана, но теперь его задача изменилась. — Что делаешь? — спросил Марк, развернувшись и подходя ближе. — Убеждаюсь, что этот… эпизод, — Андрей выбрал нейтральное слово, — останется между нами. Архив отеля пишет всё в зашифрованный буфер. Раз в час идёт выгрузка в центральное хранилище. Я встраиваю в поток этой камеры петлю за последние пять минут. На записи они просто разошлись в разные стороны. Он работал быстро, почти на автомате. Через двадцать секунд на экране вместо двух слившихся силуэтов были видны Аня, разворачивающаяся к своему номеру, и Женя, уходящий в противоположном направлении. Чисто, сухо, согласно легенде. — Готово, — выдохнул Андрей и откинулся на спинку кресла. — Запись чиста. Ни отель, ни Восс этого не увидят. Никогда. В комнате повисла тишина, но теперь она была другой. Не напряжённой, а… принимающей. — Ну что ж, — первым нарушил молчание Марк. Его голос был низким и спокойным. — Значит, так. — Да, — согласилась Саша. Она вздохнула, и в её вздохе звучала странная смесь тревоги и чего-то вроде облегчения. — Так. Они же не роботы в конце концов. Даже Женя. Особенно Женя. — Рисковый фактор, — автоматически заметил Андрей, но уже без прежней холодности. — Но управляемый. Если… если это не повторится в критический момент. — Не повторится, — уверенно сказал Марк. — Он — профессионал. Она — тоже. Сегодня был… сброс давления. Завтра они будут готовы. Должны быть. — А мы, — Саша вдруг улыбнулась, чуть криво, но тепло, — мы будем следить, чтобы у них всё получилось. И прикроем их, если что. Как всегда. Андрей, спасибо. За… бдительность. Она имела в виду не только защиту записи. Она благодарила за молчание. За понимание, которое теперь висело в воздухе между ними тремя — тяжёлое, невысказанное, но общее. Андрей кивнул, снова глядя на теперь уже спокойные экраны. На пустые коридоры, где ничего не происходило. Он спас не только операцию от потенциальной утечки. Он, возможно, спас что-то хрупкое и непредсказуемое, что только что родилось в том самом коридоре. И впервые за долгое время его безупречная логика не протестовала против этого. Потому что данные были обработаны, угроза нейтрализована. А всё остальное… всё остальное было уже не его областью компетенции. Это была область людей, с которыми он работал и которым доверял. Пусть даже их логика иногда давала сбой в виде поцелуя в тёмном коридоре. — Всё по графику, — повторил он, но теперь это звучало не как констатация, а как обет. — Системы готовы. Я на связи. И, сделав глоток остывающего какао, он снова уставился в мониторы, в безопасный, цифровой мир пикселей и кодов. Но теперь он знал, что за пределами этого мира бушует настоящая, живая буря, которая может в любой момент обрушить всё, что они так осторожно строили. И он, вместе с Марком и Сашей, только что стал её молчаливым соучастником.