The Entire History of Human Desire

Они похожи на меня. Я распоряжаюсь ими. Мне всегда удобнее винить других, так легче. Коронуйте же меня.

Ричард Сайкен

«Пейзаж с размытым пятном завоевателя»

—

      Прожевывая порцию хашбрауна с яичницей, Стив спросил:       — Знаешь, о ком я постоянно думаю?       Они сидели в IHOP — одной из тех блестящих новых сетевых забегаловок, что прикатили в город вместе с торговым центром — присосавшись к нему, как паразиты. Сейчас эти сети казались еще большей диковиной, потому что все понимали: они исчезнут так же быстро, как и появились, а их пустые коробки превратят в прачечные или пункты приема вторсырья.       — Думаю, я догадываюсь.       — Я думаю о Марти.       Очевидно, Робин подумала не на него. В знак этого, она наклонила голову набок, ожидая продолжения.       — Марти Макфлай. Тот мелкий кошак, который живет за мусорным баком и обожает комбо-обед номер три из Hotdog on a Stick, мы кормили его тунцом помнишь? — Стив снова ткнул вилкой в хашбраун. — Вообще, не помню, говорил ли я тебе, что я его так именовал.       Робин протянула «а-а», вспоминая о коте.       На днях, точнее в субботу, коллеги оказались возле торгового центра Starcourt Mall, присев за развалинами после бомбардировки и держа в руках полуоткрытую банку тунца.       « — Стив, если нас кто-то заметит, я уверена что они сначала будут стрелять, а потом задавать вопросы, — шипит Робин. — Моя мать и так в ярости из-за того, что я торчала у тебя допоздна, делая прическу. Кстати, она считает это наглой ложью и думает, что я уже успела залететь. Подозреваю, она не обрадуется, если я умру тут...       Тем не менее Робин без особого энтузиазма снова говорит «кис-кис», пока Стив пытается направить запах тунца в сторону торгового центра.»        Кота им так и не удалось выманить из-за вскрика Робин, когда ей показалось, что кто-то идет по их души.       — Ну, я даже об имени не знала, что уж говорить о предпочтениях в еде какого-то мусорного кота.       Стив возмущенно ахает.       — Марти — не «какой-то мусорный кот».       — Он живет на помойке, Стив. — вздохнула она, — Когда-нибудь мы серьезно поговорим о твоей любви ко всякому облезлому зверью. Кстати, забавно, учитывая что ты сам делаешь мелирование и пользуешься лаком для волос от Фарры Фосетт, — хихикает Робин. Она увидела этот лак вчера вечером и с тех пор не упускала случая его припомнить. — С тобой творится что-то очень странное, с точки зрения психологии.       Стив закатывает глаза.       — Обязательно передам Джонатану, что ты назвала его облезлым, когда увижусь с ним завтра вечером.       На мгновение Робин просто замирает с разинутым ртом. Затем, когда информация наконец обрабатывается, она переспрашивает:       — Когда ты что?       — Разве ты не рада, что я провожу этот вечер с тобой? — говорит он, самодовольно ухмыляясь.       — Выкладывай все. Сейчас же. — требует Робин, подчеркивая каждое слово тычком в чужое плечо.       Стив качает головой.       — Ну-у, не то чтобы я собирался прискакать к его дому на белом коне и позвать на свидание или типа того. Мне просто нужно за кое-что извиниться.       — За что-то, что ты мне уже рассказал? — спрашивает Робин, прищурившись.       — Нет, не только.

—

      Можно утверждать, что Стиву было за что извиняться перед Джонатаном еще задолго до времен охоты на монстров и телефонных звонков. Безусловно, в то время было немало плохих вещей, сделанных Харрингтоном то ли нечаянно, то ли специально. Они копились и наслаивались, пока всё не сошлось в одной точке, в одном дне и одной фразе.       Но Стив надеялся, что между ними было и нечто такое, что они оба могли бы счесть хорошим. Ну, или хотя бы терпимым.       Хоть чем-то.       Например, день святого Валентина — недели через две после того, как Нэнси его бросила. Сам день сложно было назвать прекрасным. Стиву пришлось наблюдать, как Нэнси шагает мимо его шкафчика с охапкой праздничных открыток-леденцов, и мириться с тем фактом, что куча народа — даже придурки из школьного оркестра — влюблены, а он нет.       Но в их солидарности с Джонатаном было некое утешение. Тот сказал Стиву, что день святого Валентина выдумала корпорация Hallmark, чтобы продавать открытки. Это раззадорило Стива, и он неделями грозился отправить ему анонимный леденец.       — Я напишу что-нибудь совсем тошнотворное, типа «Ты такая СЛАДУЛЬКА». Все твои крутые друзья-бунтари решат, что ты позер, а остальные подумают, что у тебя есть тайная поклонница.       Он едва не добавил: «...и девчонки сочтут это жуть каким таинственным», но он не хотел портить и так отличный вечер. Они ели уцененный шоколад, который мисс Байерс урвала в магазине Мелвальда, и подслушивали Уилла. Тот думал, что скрывается, шепотом болтая по рации с друзьями, когда ему уже полагалось спать. Стив сидел на кровати Джонатана, а сам Джонатан — в кресле. Это была новая схема рассадки, которую они только-только начали пробовать. Называлась она "где угодно, но не на одной кровати". Слишком уж она была тесной и узкой.       Джонатан рассмеялся.       — Клянусь, если ты это сделаешь, я умру прямо на месте.       — От счастья?       Джонатан принялся загибать пальцы, перечисляя все причины смерти, не имеющие никакого отношения к счастью:       — Позор. Смущение. Гнев. Публичное унижение...       — А какие еще праздники Hallmark придумали для продаж? — перебил его Стив, отчасти чтобы не дать Джонатану дойти до тех пунктов, которые могли бы его задеть. Например, до «отвращения».       Джонатан по новой начал загибать пальцы.       — День матери и день отца — это из крупных. И всякая хрень типа дня учителя.       С той самой ночи в ноябре они почти не говорили о своих отцах, если не считать пары брошенных вскользь фраз. Но Стиву показалось, что взгляд Джонатана на долю секунды задержался на нем, когда прозвучало «День отца».       — Вот против какого праздника тебе стоит восстать, — сказал Стив. — Кажется, я не встречал никого, кому бы вообще нравился собственный отец. Не говоря уже о желании вручить ему открытку или кружку с надписью «Лучшему папе в мире».       Джонатан покрутился в кресле — привычка, за которую он обычно высмеивал Стива. Повернувшись лицом скорее к стене, чем к кровати, он спросил:       — А какой у тебя отец? Про моего-то и так все знают.       Знания Стива о Лонни Байерсе были приобретены не самым честным путем. И почти все они касались его выходок. В основном, он узнавал про него по обрывкам сплетен, которые Кэрол подслушивала в маминой парикмахерской.       Что-то вроде: «Она опять пришла на работу прихрамывая» или «Он так зашугал пацанов, что при них и руку поднять нельзя». Какое-то время после этого, Томми считал забавным зажимать Джонатана у шкафчика или в столовой. Он даже не бил его — просто резко вскидывал руку, будто собираясь ударить, чтобы посмотреть, вздрогнет ли тот.       Стив никогда так не делал. Но он был там. Стоял чуть поодаль и смотрел. Чаще всего ему было просто скучно — хотелось поскорее пойти на тренировку или пообедать. Скучно было от этого Джонатана Байерса, про пугливость которого, знала чуть ли не вся школа.       Вспоминать Томми таким казалось почти кощунством. Вспоминать его жестоким. По большей части Стив просто избегал этого. Он не мог примирить того Томми с парнем, который разрешал ему ночевать у себя всё лето и хотел стать его кровным братом. Хоть и весьма странным путем.       Он и сейчас предпочел избежать темы, внезапно проявив жгучий интерес к выбившейся нитке на одеяле. Стив теребил её, бормоча:       — Да так, просто обычные заскоки богатых деток.       — Ты сказал, что ненавидишь его. Не все богатые дети ненавидят своих отцов.       Минуту Джонатан просто крутился, а Стив — накручивал нитку на палец.       — Думаю, дело в том, что... У меня такое впечатление, что я ему не особо нравлюсь. Вообще-то я понял это совсем недавно. До этого я думал, что это можно как-то заслужить или отвоевать в драке.       Он сразу добавил:       — Не то чтобы он меня избивал или типа того... Ну, в смысле, пару раз он приложил меня довольно крепко. — Стив коснулся сначала губы, потом правого глаза, надеясь, что Джонатан поймет, и уже чувствуя себя идиотом. — Я имею в виду, что это сработало. Мы особо не спорили с того случая. Я просто не попадаюсь ему на глаза.       Джонатан перестал крутиться и подкатил кресло ближе к краю кровати. Когда их взгляды встретились, Стиву показалось, что тот выглядит почти застенчивым.       — Ты давал ему сдачи?       — Что? Боже, нет. — Он посмотрел на Джонатана. — А ты?       Тот кивнул.       — Господи, Джо. — Но Стиву нужно было знать больше, прежде чем делать выводы, — То есть ты просто ударил его в ответ? Прямо в лицо?       Джонатан снова кивнул. Теперь он смотрел в пол, позволяя челке упасть на лицо.       — Уложить старого алкаша не так сложно, как кажется. Один раз я вырубил его, и Уилл испугался, что я его убил. Заставил меня проверять пульс.       Стиву показалось, что Джонатан звучит гораздо более пристыженным, чем следовало бы. Он хотел это сказать.       Но вырвалось другое.       — Туда бы ему и дорога, ну, если б убил.       Джонатан поднял голову.       — Ты правда так думаешь?       Он не злился — просто нервничал, оглядываясь через плечо, будто отец мог подслушать, вышибить дверь и схватить его за шкирку.       Стив наклонился вперед так близко, что видел как дрожат чужие ресницы и двигаются зубы, прикусывающие изнутри губу.       — Я уверен в этом. К черту его.       В конце концов, Джонатан облегченно кивнул.       — Да. К черту. И твоего отца тоже.       И вот они снова к этому пришли. «К черту наших папаш». Но на этот раз Стив не хотел просто сказать «аминь» и перевести всё в шутку. Это ощущалось как своего рода клятва между ними, признание.       Я здесь. Я понимаю тебя. Я такой же, как ты.       Поэтому Стив продолжал смотреть, склоняясь к Джонатану, который сгорбился в кресле и смотрел в ответ. У него промелькнула мимолетная мысль:       Будь на месте Джонатана девушка, с которой он встречается, сейчас наступил бы момент для поцелуя, когда бы он втерся к ней в доверие своей жалостливой историей.       Вот только в ту минуту это не казалось ему просто «жалостливой историей».       Это был первый раз, когда он не просто бросил «да он меня разок приложил» и замял тему. Он впервые указал на свой глаз, фактически сказав: вот, он ударил меня сюда. А я даже толком не помню, за что.       Джонатан смотрел на него одним из своих «особых взглядов». Не с отвращением — в те дни Стив видел его всё реже — и не с недоумением. Сначала Стив подумал, что это жалость, но он уже видел ее когда парень случайно наступал Честеру на лапу или когда Уилл возвращался измотанным после терапии. Жалость — это была складка в углу рта и слегка приподнятые брови.       Этот же искристый взгляд выражался в другом. В том, как он, кажется, перестал моргать. Он больше не кусал губу, а будто пересчитывал зубы, обдумывая что-то еще напряженнее, чем обычно.       Стив понимал, так на него еще никогда не смотрели.

—

      Всё, что назревало между ними в ту ночь, закончилось разочарованием: Честер начал скулить и скрестись в дверь, просясь на улицу. Они стояли, прислонившись к стене дома и ежась от холода, наблюдали, как пес обнюхивает двор. Стив закурил и предложил сигарету Джонатану, после чего выяснилось, что та сигарета у похоронного бюро была «каким-то странным заскоком, через который я прошел, когда думал, что Уилл умер. На самом деле они ужасно противные».       — Она кстати до сих пор лежит где-то у меня в кармане. Кажется, в том костюме.       — Фу. Она целиком и полностью твоя.       Разговоры об отцах не вошли у них в привычку, но это помогло им начать обсуждать что-то, кроме музыкальных групп, одержимости Стива своими волосами или туманных намеков на то, что случилось в ноябре.       Это позволило Стиву признаться, что у его матери свои причуды: она спонсирует врача, который, как все знают, торгует рецептурными таблетками направо и налево. Вероятно, чтобы она могла и дальше терпеть его отца.       Это позволило ему рассказать Джонатану историю из времени, когда ему было шесть — он был еще совсем мал и иногда хвостиком ходил за матерью. Один раз она упала с лестницы, рассекла лоб, и наотрез отказалась ехать в больницу, игнорируя громкий плач Стива.       Это позволило Джонатану выпалить, что иногда он злится на мать за то, что она так долго не уходила от Лонни. Она тянула до тех пор, пока он не вырос настолько, что стал социально отсталым, и к тому времени, когда он перестал жить в зоне отцовских боевых действий, заводить друзей казалось уже невозможным.       Это позволило Стиву ответить, что они, вообще-то, друзья, так что это не совсем невозможно.       Сидеть на кровати вместе запрещал какой-то негласный кодекс, но Стив иногда спрыгивал с неё к Джонатану, пока тот сидел на полу, перебирая кассеты или чистя камеру. Однажды их лбы почти соприкоснулись, когда Джонатан обернулся, не ожидая увидеть его так близко. Стив притворился, будто не заметил, как Джонатан отшатнулся, словно напоролся на электрическую изгородь.       К середине марта всё внимание Джонатана переключилось на день рождения Уилла. Примерно за неделю до праздника Стив, лежа на чужой кровати и свесившись вниз головой, заглядывал через плечо друга и наблюдал, как тот перебирает фотографии за много лет.       Джойс хотела развесить на холодильнике как можно больше снимков, потому что, по словам Джонатана — «У нее есть этот ежегодный мазохистский ритуал: она по часу пялится на них, пускает слезу из-за того, как он вырос, а потом мне приходится всё убирать на место».       Но там вправду было, над чем прослезиться: Уилл с друзьями в прошлогодних хэллоуинских костюмах, Уилл, украшающий елку, Уилл и Честер, свернувшиеся калачиком на диване и дремлющие каким-то ничем не примечательным днем.       Стив никогда не видел столько фотографий одного ребенка.       — Это всё ты снял? — спросил Стив.       Джонатан кивнул, раскладывая несколько фотографий по стопкам. Он остановился, чтобы рассмотреть снимок, где Уилл был совсем наггетсом — как выразился бы Стив, — и притворялся, что разделывает индейку. Затем он протянул его Стиву.       — Все, кроме старых полароидных снимков. Те мамины.       На заднем плане фотографии виднелся другой мальчик, держащийся за спинку кухонного стула, на котором стоял Уилл. У них были одинаковые стрижки под «горшок», вязаные вручную свитера и одно и то же мрачное, сосредоточенное выражение лица. Им не могло быть больше четырех и восьми лет соответственно.       В конце концов Стив сказал:       — Ты выглядишь... ответственным.       Он видел Джонатана таким довольно часто, когда дело касалось Уилла, но считал, что это недавнее изменение. Оно появилось после возвращения Уилла с того света или, может, после ухода их отца.       Джонатан пожал плечами, положив снимок в стопку «возможно».       — Наша мама была в ужасе, что стул выскользнет из-под него, и он напорется на разделочный нож. Вот я и держал его.       Стив попытался вспомнить, о чем он сам беспокоился в том возрасте. Вероятно, о новом велосипеде или о том, разрешат ли родители ему остаться ночевать у Томми.       Из-за Томми и Кэрол, примерно в то время, он перестал мечтать о братьях или сестрах, о ком-то, с кем можно было бы посетовать на то, какой папа злой или как мама всё время спит. Потому что они были во многом лучше, чем брат с сестрой. У него было два других дома, куда можно пойти, и две другие пары родителей, которые всегда, казалось, хотели накормить его ужином, у которых «случайно» всегда оказывалось слишком много печенья или лишний билет в кино.       Он задумался, был бы ли он другим, если бы у него был брат? Кто-то, чей стул он должен был держать. Способен ли он вообще на такое?       Но было поздно, и он не хотел вникать в это прямо сейчас. Возможно, боялся того, что Джонатан скажет о склонности Стива к эгоизму или опять сведет все к муравьям.       Поэтому он сменил тему:       — А есть тут снимки только с тобой? Портреты юного гота?       — Может, засунуты куда-то в сумку, где и забыты. — Джонатан ухмыльнулся, глядя на него сверху вниз. — У тебя-то наверняка целый фотоальбом, да? «Мои волосы в разные эпохи».       В ответ Стив драматично вздохнул и сказал:       — Знаю, это может тебя шокировать, но моих фотографий до обидного мало. Некому их делать.       Это было правдой, если не считать редких снимков из фотокабинки и фотографий для ежегодника. Томми шутил, что можно подумать, Стив умер в семь лет, потому что на этом моменте все семейные фотографии Харрингтонов заканчивались.       Джонатан отодвинулся назад. Откинувшись в кресле и прищурившись через маленький квадрат, который он сделал пальцами.       — А вот это может быть интересно... «Мальчик вверх ногами».       — «Мужчина вверх ногами», — поправил Стив.       Джонатан потянулся за камерой, вынимая её из чехла и проделывая десятки манипуляций, которые Стиву всегда казались сложнее, чем перезарядка пистолета.       Харрингтон почти успел сказать «Не ослепи меня вспышкой», как Джонатан сделал именно это.       — Я моргнул?       — Наверное, — задумчиво и неопределенно отозвался Джонатан. — Увидим, когда проявим. Не думаю, что этот кадр подойдет для твоего альбома причесок.       Он пожал плечами, пока Стив, который теперь сидел нормально, тер обожженные вспышкой глаза.       — Не каждому дано носить фирменный «горшок» семьи Байерсов, — съязвил тот.       Он сразу понял, что ступил на опасную тропу: всегда было трудно угадать, что Джонатан сочтет как подкол по поводу бедности, или сам Стив ляпнет что-то такое, даже не имея этого в виду.       Но Джонатан, возясь с камерой, лишь усмехнулся.       — Зато практично.       Приободренный отсутствием резкой реакции, Стив продолжил:       — Это что-то в духе Битлз — не очень по-готски, но по-британски. Так что в твой образ вписывается. Ты мог бы закосить под Роберта Смита, если б захотел. Хоть раз лаком для волос пользовался?       Вернув камеру на книжную полку, Джонатан сказал, не оборачиваясь:       — Помнишь ту зеленую армейскую куртку из секонд-хенда, в которой я ходил в средней школе?       Стив подумал — «Ну вот оно», но вслух сказал:       — Да.       — Вы с Хагеном всю зиму звали меня рядовым Джо и «Армией спасения».       — Я тебя так никогда не называл, — возразил Стив, вовремя прикусив язык, чтобы не ляпнуть что-то вроде «да и Томми мертв» или «я теперь с тобой вежлив».       — Ладно. Но ты там был. Суть в том, что я, пожалуй, лучше останусь при своем «горшке».

—

      Позже, когда они ждали Честера на заднем дворе — что уже стало их ночным ритуалом — Стив выпалил:       — Слушай, я знаю, что не всегда был с тобой мил.       Он чуть было не обманул самого себя, решив на этом остановиться, мол, извинение и так подразумевается, но все же выдавил:       — Прости меня, чувак.       Джонатан не смотрел на Харрингтона, подчеркнуто пристально вглядываясь в сторону сарая. Стив, в общем-то, тоже на него не глядел. Так, косился краем глаза, непозволительно долго пытаясь зажечь сигарету.       Он секунду наблюдал за тем, как облако пара вырывается изо рта и как чужие острые лопатки вздрагивают от холода под тонким свитшотом.       Стив вспомнил Джонатана в той зеленой армейской куртке. Тогда он вечно ходил с опущенной в пол головой. В тот же год любимым развлечением Томми было заставлять его вздрагивать, замахиваясь кулаком. Стив обычно подпирал ближайшую стену, разглядывая ногти или завязывая шнурки.       Он косился на Джонатана и изо всех сил старался выглядеть откровенно скучающим, чтобы Томми поскорее отстал.       Впервые он позволил себе вспомнить это по-настоящему:       Джонатан — маленький, съежившийся мальчик, эмоции на его лице ничего не выражают, но тело не в силах скрыть реакцию на резкое движение.       Он вспомнил Томми — улыбающегося, с занесенным кулаком.       Томми, который погиб, которого он любил.       Томми, который был беспощадно жесток почти ко всем остальным.       И он вспомнил себя — того, кто ничего не сделал, чтобы это прекратить. Был жестоким по доверенности. По-своему.       Больше всего ему запомнилось болезненное любопытство от того, что Джонатан никогда не огрызался и уж тем более не бил в ответ. Просто замирал на месте, а при первой возможности улепетывал, как испуганный кролик. В конце концов он научился их избегать, и Томми ворчал, что весь азарт пропал.       Стив откашлялся. Попробовал снова. Теперь он смотрел прямо на него.       — Прости, Джонатан. За всё.       А когда он подумал о том, как Джонатан дергался от Томми, и простое «прости» показалось жалкой отговоркой, он добавил:       — Ты не заслуживал того, чтобы тебя терроризировали два гребаных придурка, которые возомнили себя крутыми типами, потому что шпыняли тебя.       Три, если считать Лонни, но Стив был уверен, что Джонатан и так об этом думает. А если нет, то и напоминать не стоит.       — Ты должен меня ненавидеть. Я вообще не понимаю, почему ты позволяешь мне…       — Я ненавидел тебя долгое время, — резко оборвал его Джонатан. Наконец-то он смотрел в ответ. — И если бы я всё еще тебя ненавидел, тебя бы здесь не было. Так что не начинай.       Стив понимал, что не имеет права обижаться или говорить что-то типа «А я тебя никогда не ненавидел». Его правда была хуже. До того как Томми пропал, он вообще о Байерсе не думал.       Без слов он боком шагнул в сторону Джонатана, ожидая от того реакции, будто от удара током. Когда ее не последовало, он задел чужое плечо своим, и так и остался стоять, прижавшись к нему.

—

      В выходные, после дня рождения Уилла и многочисленных заверений Джойс в том, что бассейн точно с подогревом и заплыв в конце марта вовсе не моржевание, Стив наконец сдержал обещание и пригласил их поплавать.       Они редко зависали вместе при свете дня, даже по выходным, а тусоваться у Стива дома и вовсе было чем-то неслыханным. Вид Джонатана и Уилла, неспешно бредущих по дорожке к дому с полотенцами на плечах, казался противоестественным. Но Стив еще не растерял навыки гостеприимства со времен «Короля вечеринок». Он встретил их широким жестом и фразой: «Прошу, джентльмены».       Уилл оказался в воде за считаные секунды. Футболка и обувь на бегу полетели в сторону, когда Уилл еще даже не достиг порога задней двери. Он больше не ежился в присутствии Стива, что было заметным прогрессом, но по-прежнему чаще держался особняком, человек он немногословный.       Стив видел, как тот по-настоящему расслаблен, лишь пару раз, в те редкие ночи, когда партия D&D переносилась на кухню Байерсов.       Джонатан наблюдал за ним, улыбаясь, но с явным напряжением. Стив готов был поспорить, что мать велела ему прыгать в воду и делать искусственное дыхание при малейшем всплеске. При этом он всё еще оставался в джинсах, кроссовках и своем излюбленном свитшоте.       Стив ткнул его куда-то под ребра.       — Обувь-то хоть снимешь?       — Религия не позволяет, — с каменным лицом отозвался он. Но всё же стянул свитшот и скинул кроссовки, оставшись в майке и носках.       — Ты как капуста.       Сам Стив уже был в плавках, но футболку снимать не спешил. Было как-то неловко раздеваться, пока Джонатан стоит полностью одетый.       Старший Байерс хмыкнул, наклонился и, смешно подпрыгивая, стянул носки. Плавки оказались прямо под джинсами — «очень практично», подумал Стив.       Так они и стояли: оба в футболках, пока позади них Уилл с брызгами прыгал в воду бомбочкой.       — Кто последний, тот тухлое яйцо? — вяло попытался пошутить Стив. Но к бассейну не двинулся и футболку не снял, только теребил край подола. Ждал.       — По-моему, так уже никто не говорит.       Внезапно всё стало казаться нелепым и постыдным. Стив даже не мог понять почему. Он сотни раз переодевался и принимал душ в раздевалках при других парнях. Но здесь был тощий Джонатан, у которого позвонки можно пересчитать сквозь свитер, а Стив, блядь, просто оцепенел.       Наконец Байерс повернулся спиной и стянул футболку. Стив отвел глаза и сделал то же самое.       Почему-то это было похоже на экзамен, который он провалил.

—

      Когда они оказались в воде, всё наконец наладилось — в основном благодаря Уиллу.       Он увлек их бесконечными играми в «Марко Поло» и заплывами наперегонки, пока не выдохся окончательно, оставшись просто дрейфовать на спине на мелководье.       Стив заказал еду, расплатившись родительской картой, и отправил гостей в гостевую ванную — смыть хлорку и переодеться в сухое.       Уилл вышел первым: на шее полотенце, с волос течет прямо за шиворот. Он так и сиял, глядя на Стива:       — Майк лопнет от зависти, когда узнает, что я тут плавал, а он — нет.       — Да неужели?       — Ага, — Уилл быстро огляделся по сторонам и прошептал, — Джонатан велел мне об этом не заикаться, но Майк раньше говорил, что если Нэнси встречается с тобой, то у него хотя бы есть шанс поплавать здесь летом. Но, видимо, не судьба.       Заинтригованный, возможно, не тем, чем ожидал Уилл, Стив переспросил:       — Джонатан просил не упоминать об этом?       Уилл закивал и заговорщицки придвинулся ближе:       — Он думал, это тебя расстроит, ну... Потому что Нэнси тебя бросила, — тут Уилл, кажется, что-то заметил в выражении лица Стива и поспешно добавил, — Вообще, заводить девушку — это, по-моему, ужасно. Джонатан говорит, что у него ее нет, потому что тогда у него совсем не останется свободного времени. Я думаю так же.       Стив согласно кивнул, изо всех сил стараясь не давать воли мыслям. Он старался не думать о том, каким именно «свободным временем» Джонатан так дорожит, если почти всё его они проводят вместе. И уж точно он не собирался задаваться вопросом, внезапно всплывшим в голове: почему это свободное время Джонатана волнует его гораздо больше, чем Нэнси?       Уилл выжидающе смотрел на него, склонив голову набок — скорее всего, надеялся услышать, что Стив не смертельно обижен.       — Свободного времени у меня теперь и правда завались, — признал Стив и откашлялся. — Можешь как-нибудь позвать Майка поплавать, если хочешь. Только обязательно скажи ему, что ты был первооткрывателем.

—

      Апрель принес с собой новый альбом Лу Рида и начало конца. Он, как и Роберт Смит, был одним из тех людей, о которых Джонатан знал всё. Он так и сыпал фактами, пока они второй раз прослушивали New Sensations: что у Лу Рида была дислексия, что по происхождению он еврей, что в семнадцать лет его лечили электрошоком, что он притворялся, будто колется прямо на сцене и что он дружил с тем парнем, рисовавшим банки супа «Кэмпбелл», которого они проходили на уроках искусства.       После этого они отправились в своего рода тур по его лучшим хитам: The Velvet Underground & Nico (который Стив уже видел раньше, но знал как «Альбом с бананом», а не под официальным названием), Coney Island Baby и Transformer.       Стиву музыка вполне понравилась, но, зная предпочтения Джонатана, это звучало как-то слишком... рок-н-ролльно. Когда он спросил об этом, Джонатан возмущенно сказал:       «Я с глубоким уважением отношусь к рок-н-роллу. А Билли Джоэл — не рок-н-ролл.»       Они были на кухне. Стив прислонился к столешнице, пока Джонатан мыл посуду. На Харрингтона нашло благодушное настроение, так что он схватил кухонное полотенце и принялся вытирать тарелки.       — Я просто говорю, этот твой Лу Рид делает классную музыку, и все такое. Под нее отлично моется посуда. Таким плебеям, как я, заходит, но ты...       — Плебеям? — недоверчиво перебил его Джонатан.       — Что, Байерс, мне теперь новые слова использовать нельзя? — спросил Стив, замахнувшись на него полотенцем, но так и не попав. — Мы сейчас проходим Цезаря у мисс Клик. Я теперь, вроде как эксперт по Древнему Риму.       Даже если они с Джонатаном и экспериментировали с совместными посиделками раньше десяти вечера, они никогда не обсуждали вопрос общения в школе. В те редкие моменты, когда они пересекались на переменах, было только «привет, чувак» или кивок в знак приветствия. Стив готов был поклясться, что чувствует на себе чужие взгляды, ползающие по коже как муравьи. Поэтому он по-прежнему обедал в кабинете Клик и, как следствие, был вынужден хотя бы пытаться учиться на её уроках.       Он также выучил имена всех шести её кошек и узнал, что она обожает какую-то певицу по имени Джони Митчелл, а её бывший муж живет в Индианаполисе с какой-то «молодой вертихвосткой». Когда-то он бы с радостью поделился этими фактами с Томми и Кэрол. Это стало бы неиссякаемым источником развлечений и поводом для многомесячных издевательских переглядок за её спиной.       Иногда Стив задавался вопросом: как бы тот человек, которым он был в прошлом году, отнесся к такому повороту событий? Споры о музыке с Джонатаном Байерсом (пусть и дилетантские) и посиделки с миссис Клик. У него было предчувствие, что тот Стив рассмеялся бы ему прямо в лицо и покрутил пальцем у виска.       Теперь же у него был Джонатан, которого, казалось, волновало лишь то, что классу Стива задали итоговое эссе по «Как важно быть серьезным», в то время как его классу достался «Джуд Незаметный».       — Не думаю, что у плебея была бы BMW, — протянул Джонатан, уворачиваясь от очередного взмаха полотенцем. — И музыка Лу Рида не вписывается в плебейские вкусы. Тебе нужно вслушиваться в тексты.       — В смысле, во всю эту тему с наркотиками? Ну, одногодки наших родителей могут притворяться, что это не так, но любовь, наркотики и рок-н-ролл — это вроде как главные темы для достижения популярности.       Джонатан замолчал, внезапно сосредоточившись на деле и до белизны костяшек вцепившись в пятнистую кофейную кружку. Прошлогодний Стив счел бы это вполне обычным поведением.       С тех пор как они повздорили из-за зеленой армейской куртки и Стив выдавил из себя извинения, их колючесть почти сошла на нет. Но, возможно, Стив не так уж сильно изменился, потому что та часть его мозга, которая вечно прыгает и орет «Я могу всё исправить!», ожила и заговорила его ртом.       — Чувак, я не принижаю Рида. Я просто привык, что ты показываешь мне вещи постраннее. В хорошем смысле, конечно. Я имею в виду, мне нравятся Cure, и я тебе этого не говорил, но я даже считаю, что это круто, что они...       — Он гей, — выпалил Джонатан. Он всё еще сжимал тряпку, пристально глядя в раковину. — Или был им. Он типа отрекся от этого, свалил всё на наркотики и теперь женат. Но суть в том, что до этого, все его действия и слова были протестом. Для многих людей.       Стив хотел списать то, что он сказал дальше, на свой неконтролируемый язык.       — А для тебя это... протест?       Или, может, он просто хотел знать.       — Думаю, это интересно, — очень осторожно произнес Джонатан.       — Интересно, — тупо повторил Стив, кивая. Он снова почувствовал, как лицо обдает жаром, и это ощущение сползает вниз по шее. — Как Холден Колфилд.

—

      Три дня спустя Стив так увлекся своим послеобеденным ритуалом, что приходилось полубегом добирался до кабинета мисс Клик. И в один день он спешил настолько, что не заметил Кэрол, пока она не прижала его к питьевому фонтанчику.       — Стиви!       Она положила руку ему на предплечье, пригвоздив к месту так эффективно, словно это был заряженный пистолет.       — Кэрол, — пискнул он.       Они не разговаривали с ноября, но Стив достаточно хорошо читал её, чтобы понять — на этот раз она не в ярости. У неё было то самодовольное, удовлетворенное выражение лица, которое всегда появлялось, когда она знала что-то, чего не знал он. Взгляд, который кошка бросает на мышь в своих лапах, говорящий: «У меня на тебя планы».       — Николь видела сегодня кое-что интересное, — начала она, выждав театральную паузу, и подняв брови, добавила, — Разве тебе не хочется узнать?       Она говорила так, словно Стив-мышь вот-вот попадет в ловушку с сыром. Он кивнул.       Она улыбнулась и наклонилась ближе, словно это был просто дружеский разговор.       Словно они всё ещё были друзьями.       — Она видела, как Байерс проявлял миленькую фотографию с тобой.       Он ждал подкола вроде — «Томми надерет тебе задницу, когда вернется. Он не поверит, во что ты превратился», — но ничего не последовало.       Даже если никто и не знал, что Томми мертв, все относились к нему как к покойнику. Его больше не принимали в расчет, даже абстрактно. Не было и речи о том, что Томми сделает со Стивом, когда вернется, потому что никто не верил, что он вернется. Даже Кэрол, которая всё ещё носила свое кольцо-обещание на одном из пальцев, теперь сжимающих предплечье Стива.       Частного детектива не видели уже несколько месяцев. Когда Стив в последний раз проезжал мимо дома Хагенов, машины брата Томми уже не было.       Кровь так громко била истоком в ушах Стива, что он едва расслышал, что Кэрол сказала дальше:       — Думаю, это объясняет, почему тебя больше не захотели брать в баскетбольную команду.       Но слова прозвучали как-то глухо. Без яда. И всё, чего ему на самом деле захотелось, это встряхнуть её за плечи и закричать:       «Ради кого ты делаешь это, Кэрол? Томми погиб. Томми думал, что делает всё правильно, и все его боялись, но ничего из этого теперь не имеет значения, потому что теперь он мертв!».       Кэрол отпустила его. Даже когда следы от её ногтей жгли, она внезапно выглядела очень маленькой и очень, очень уставшей.       Мгновение они смотрели друг на друга: Стив растирал больное место, чтобы восстановить кровообращение, а Кэрол теребила свое кольцо. Затем она бросилась вниз по коридору, прочь от него.

—

      — Грёбаная Кэрол Перкинс...       Стонет Робин, пока не замечает многообещающий клочок черно-белого меха, выползающий из-под куста. Стив шикает на неё, приложив палец к губам, на что она отмахивается, беззвучно произнося: «Фу, у тебя руки в тунце».       Кот останавливается в нескольких метрах от них, принюхивается, наклоняет голову, глядя на Стива, и бежит навстречу. Стив замирает, пока тот обнюхивает его ладонь, бодает руку лбом и трогает лапой банку с тунцом — которую Стив тут же ставит на землю, полностью отгибая крышку для удобства. Молча, он жестом просит Робин подать его старую толстовку, на которой она стояла коленями, пока они ждали в засаде.       Даже не верится, как легко удается завернуть Марти и затащить его в машину. Стив никогда не был так близок к кошкам, да и вообще к любым животным, кроме Честера. Его родители всегда были против питомцев. Против всего, что обязывало бы их регулярно бывать дома, ведь коты не умеют разогревать себе ужин в микроволновке.       Он не особо представлял, как они отнесутся к коту сейчас, хотя подозревал, что реакция будет как на доставучего соседа по комнате, который завел зверушку без спроса: раздражающе, но не до такой степени, чтобы его выкинуть.       Стив хочет везти его на коленях, но Робин заявляет, что не позволит Марти убить её именно сейчас. Особенно после того, как они спаслись от гнева армии США. Так что они едут в «Биг Бай», и Робин держит завернутого Марти на вытянутых руках, даже когда кот начинает ерзать и извиваться, желая исследовать салон.       — Он грязный, — строит гримасу она.       Стив бросает взгляд в их сторону. На белой макушке Марти видны ползающие блохи.       — А как бы ты выглядела, если бы жила на помойке? Мы его искупаем.       — Кошки не любят воду, Стив. Это же их главная фишка.       Стив задумывается об этом, но даже если четвероногий сожитель будет против, это всего лишь одно купание. В конце концов, один кот не сможет одолеть двух взрослых людей.

—

      Марти одолевает их — легко и не один раз.       Когда он в третий раз выворачивается из рук Стива и ныряет за унитаз, они признают поражение, хотя Стив настаивает, что это лишь таймаут.       Они обрабатывают свои раны спиртом и заказывают пиццу.       — Он переобуется, когда поймет, что его хозяин Стив печется о его же благе, — твердит парень.       Робин откусывает огромный, многозначительный кусок пиццы. Кусок, который красноречиво говорит — «Пожалуйста, не спрашивай мое мнение на этот счет».       На какое-то время Стив погружается в свои мысли. Пару месяцев назад по Discovery шел новый спецвыпуск о кошках, который он в посмотрел вместе с Уиллом и Дастином. Он почти уверен: там говорилось, что кошкам нужно забиться в какую-нибудь узкую щель, пока они не почувствуют себя в безопасности. Но если бы он только смог выманить Марти и дать ему понять все плюсы жизни без блох…       — Земля вызывает придурка, — говорит Робин, щелкая пальцами перед его лицом как раз в тот момент, когда он почти решается снова выманить Марти из укрытия. — Ты так и не рассказал мне, с чего это вдруг вы завтра вечером встречаетесь с Джонатаном.

—

      Прошло почти восемь дней с тех пор, как Кэрол прижала Стива в коридоре, прежде чем Джонатан наконец отдал ему снимок.       Он не стал рассказывать Джонатану ни про сцену у питьевых фонтанчиков, ни про то, как Николь шпионила в проявочной. После случившегося это казалось неважным. Всё, о чем Стив мог думать — это как выглядела Кэрол в те последние секунды. Словно из неё последние пять месяцев по капле выходил весь воздух, и теперь она окончательно опустела.       Стив сидел на кровати, скрестив ноги, и перелистывал «Как важно быть серьезным», когда фотография бесцеремонно упала прямо ему под нос.       — Я предпочитаю дождаться, пока накопится целая катушка, и проявлять всё разом, — бросил Джонатан, уже вернувшись к своему потрепанному экземпляру «Джуда Незаметного».       Стив замер, изучая снимок. Глаза, как он и подозревал, были закрыты, но он улыбался — или, по крайней мере, скалился. Это выглядело куда более счастливым моментом, чем любое фото из «Сирс», где вся его семья была облачена в одинаково колючие вязаные жилетки.       Он не совсем понимал как хвалить фотографии, на которых запечатлен ты сам. Весь его опыт арт-критика сводился к тому, чтобы говорить Уиллу, что его рисунки «крутые» или «улётные», но там-то были рыцари и драконы. Поэтому он просто сказал:       — Хорошо получилось. Что ты будешь с ней делать?       — Ничего. Она твоя.       Стив сморщил нос.       — И что мне делать с собственной фотографией?       — А мне что делать с фотографией тебя? — парировал Джонатан.       — Повесь в шкафчик или типа того. Что ты там обычно делаешь со своими снимками.       Со вздохом Джонатан загнул уголок страницы «Джуда» и повернулся к нему.       — В основном я храню их в коробках.       — Я что, недостоин твоей коробки для фото? — надулся Стив.       Джонатан демонстративно задумался, почесывая подбородок.       — Коробка обычно зарезервирована для более художественных объектов.       — То бишь только Уилл?       — Я не хожу за ним хвостом всё время, — защищаясь, бросил Джонатан. — В прошлом году в карьере была дохлая лиса. У меня вышли отличные кадры её скелета.       — Да её каждый встречный-поперечный палкой тыкал.       Кто-то из борцов рассказал об этом Томми, и тот настоял, чтобы они пошли посмотреть. Кэрол плакала, пока Стива выворачивало в кустах, но Томми просто пялился. Позже он сказал, что видел, как из её пасти вылезают опарыши, и заставил Кэрол плакать снова.       Джонатан выглядел искренне раздосадованным.       — Господи. Я — нет.       — Ты у нас такой почтительный, Байерс. Просто вместо этого пофотографировал её. — Стив запустил в него фотографией, как фрисби. — Этот парень на фотографии хочет в коробку.       В ответ Джонатан закатил глаза, но послушно подтянул к себе ближайшую коробку со снимками и бросил его туда. Позади них на магнитофоне докрутилась до конца «Coney Island Baby», и Лу Рид провозгласил, что бросил бы всё ради тебя.       Это всколыхнуло мысли, которые Стив давно пытался облечь в слова.       — Ты как Лу Рид, — заявил он. — Знаю, ты говорил, что я не могу знать, какой ты на самом деле, но теперь-то я тебя раскусил. Ты вылитый Лу Рид, чувак!       — О чем ты вообще?       — Ну, смотри: и ты, и Лу Рид оба хотите быть такими «мистерами протест», да? Но при этом тебе нравится фоткать младшего брата и собаку, а он в этой песне поет про какую-то девчонку, или парня, не знаю. Про того, с кем встречается. А это самая типичная тема в мире. — Стив просиял, наткнувшись на взгляд, который он бы описал как почти испуганный. Но он продолжил: — Я к тому, Байерс, что ты кажешься себе куда более непонятым, чем ты есть на самом деле.       Очень медленно Джонатан произнес:       — И ты думаешь, что ты... понимаешь меня?       Голос Джонатана не звучал сердито или колюче, что было бы плюсом, если бы он при этом не выглядел так, будто ему сейчас плохо.       Стив-то в глубине души надеялся, что всё это прозвучит как комплимент.       — Я говорю, что ты интересный, Джонатан. И самое интересное в тебе то, что за всей этой странной музыкой и тягой к фотографии ты просто парень, который безумно любит своего брата. И который знает о Смите и Риде больше, чем кто-либо во всем штате Индиана.       Стив придумал всё это несколько ночей назад. Из-за шторма родители остались дома лишнюю ночь, и на них снизошёл один из тех редких приступов мании, когда они требовали присутствия Стива на напряженном семейном ужине, за которым следовал неловкий семейный кинопросмотр, увенчанный запертой на все засовы входной дверью, за которой он был, мягко говоря, заперт. В довершение всего шторм оборвал линии электропередач, так что он даже не мог позвонить Байерсам.       Он не признался бы в этом даже под дулом пистолета, но Стив попытался воссоздать ту обстановку сна, к которой привык: он стащил одеяло и подушки на пол, слушал кассеты и прокручивал в голове диалоги, которые мог бы вести с Джонатаном. Эта мысль появилась на середине «Walk on the Wild Side», но в его голове Джонатан реагировал с благодарностью, пусть и застенчиво, принимая это как заслуженную похвалу.       В реальности же Джонатан хмыкнул и сказал:       — Не уверен, что ты вообще хоть что-то понимаешь, — и всё еще не звучал сердито. Просто устало.       — Ты мой лучший друг, Байерс, мог бы проявить хоть каплю уважения — возмущенно пробормотал Харрингтон. Это тоже было частью его спланированной речи, хотя в фантазии это задумывалось как момент тихой нежности.       По крайней мере, это возымело эффект: Джонатан осекся, не успев выдать очередную колкость.       — Так и есть, — повторил Стив, на этот раз тише. Он откашлялся. — В смысле, ты мой единственный друг, если не считать Уилла. Хотя я не уверен, что он считает нас друзьями.       Джонатан повернулся к нему спиной, вынимая кассету из деки, поэтому Стив не видел его лица, когда тот произнес:       — Уилл считает, что ты довольно крутой.       Стив подавил желание ляпнуть что-то незрелое в духе: «Ты тоже должен сказать, что я твой лучший друг, иначе я больше не буду с тобой тусоваться». Вместо этого он ограничился фразой:       — Ну, хотя бы один из братьев Байерс так считает.       Джонатан повернулся к нему, уперев руки в бока — живое воплощение изнеможения.       — Ты что, заставишь меня это сказать?       Стив уже неприкрыто дулся, но, раз это работало, он решил поддать жару.       — Было бы неплохо.       Со вздохом Джонатан выдавил:       — Мы друзья. Лучшие кореши. Нам что, браслеты сплести или типа того?       — Могли бы принести клятву на крови. Мы, технически, уже это сделали. — Стив поднял левую руку и пошевелил пальцами. После паузы Джонатан отзеркалил его жест.       Тогда Нэнси было обидно, что она осталась в стороне, но она оказалась единственной, кто не побоялся взять в руки пистолет, а бинт бы ей только мешал. В глубине души Стив был рад. Ему и так хватало того, что Нэнси каждый раз проносилась мимо него в школьном коридоре, даже не удостоив взглядом. Ему не нужно было, чтобы они ходили с одинаковыми шрамами.       — Одной клятвы на крови, пожалуй, достаточно, — сказал Джонатан. Он опустил руку и засунул её в карман пижамных штанов. — Помнишь, как ты даже садиться здесь не хотел?       Он указал на свою кровать.       — В мою защиту скажу: это место выглядело как угроза здоровью.       — Ты просто не хотел сидеть со мной.       — А теперь ты сидишь на полу, лишь бы не сидеть со мной, — парировал Стив. Вообще-то, это было их негласным правилом, но в последнее время Стиву казалось, что всё «негласное» между ними — лишь плод его воображения.       Он похлопал по краю кровати, надеясь, что этот жест выглядит приглашающим.       — Я тебе не Честер, — отрезал Джонатан, но всё же опустился на дальний угол. — И вообще, это моя кровать.       — Когда ты сидишь на полу, ты технически сидишь на моей кровати.       — У тебя есть кровать. У тебя дома.       Стив отмахнулся.       — Это выставочный образец. Я вчера даже на ней не спал.       « Я просто лежал на полу и представлял, как разговариваю с тобой » — умолчал он.

—

      Стив навсегда запомнил ту ночь, когда ему впервые приснился поцелуй с Джонатаном. Отчасти потому, что это случилось накануне теста по Цезарю у мисс Клик. В итоге он с треском его провалил, и она даже отвела его в сторонку после уроков.       — Ты же читал за Брута, — сказала она так, будто одно это должно было исключить возможность провала. — Стив, я не видела у тебя таких оценок весь семестр.       Стив закрыл лицо руками, чтобы не смотреть на пылающую красным «F» вверху листа.       — Я просто очень паршиво спал сегодня, мисс Клик.       Такие словечки были в новинку в их общении, но Стив чувствовал себя спокойно, позволяя им проскакивать — с тех пор как она на его глазах прибила палец степлером и вопила «твою мать» или «черт» на всю школу.       Она смерила его взглядом и слегка кивнула, что он истолковал как: «Выглядишь ты и правда хреново».       — Будешь пересдавать, — заявила она, пододвигая тест к нему. — Понедельник, обеденное время. Я дам вариант для тех, кто болел, так что не вздумай просто зазубрить этот. Повтори материал с кем-нибудь из друзей.       Он был благодарен ей за то, что она не назвала имен. Пару недель назад Джонатан заглядывал к ним во время обеда, чтобы одолжить её личный экземпляр «Ста лет одиночества», который он, судя по всему, читал для души. Мисс Клик тогда спросила, знакомы ли они, на что Стив глупо и с энтузиазмом выпалил «да».       Если бы она упомянула Джонатана сейчас, Стив, наверное, провалился бы сквозь землю.       Ему приснилось, что они сидели вдвоем на кровати и рассматривали фотографии. Они сидели, скрестив ноги, касаясь друг друга коленями — что само по себе должно было подсказать Стиву, что это сон. В реальности они всегда садились как можно дальше друг от друга, иногда Джонатан даже подкладывал подушку в пустое пространство между ними.       Во сне Джонатан держал фото, где Стив свесился с кровати. Стив ляпнул какую-то глупость, рассмешил его, а потом потянулся к нему и поцеловал. Так, будто это была самая нормальная и правильная вещь в мире. Будто он был девочкой.       Он был почти уверен, что дело пойдет дальше поцелуев, но Джонатан разбудил его, тряхнув за плечо и сказав, что Стиву, похоже, снится кошмар. И это было своего рода милосердием. Единственное, что могло сделать ситуацию еще позорнее — если бы сон стал мокрым. Но в тот момент всё, о чем Стив мог думать, это лихорадочно повторять       «Я только что целовал тебя во сне».       Поэтому он отпрянул резче, чем следовало, и выбрался через окно в половине пятого утра.       Весь день Стив колебался между тем, чтобы инсценировать собственную смерть или притвориться, что всё в порядке. Но Джонатан собирался привести Уилла и его разношерстную компанию по D&D поплавать в бассейне после школы, так что вариант со смертью отпадал.       В реальности всё и было «в порядке». Ему и раньше снился Джонатан: от кошмаров с Демогоргоном, до бреда про побег из дома, чтобы стать цирковыми клоунами. Ни один из тех снов не включал поцелуи, конечно, но все они были одинаково ненастоящими, мозг просто перемешивал обрывки информации, которые днем стояли на своих местах, а ночью пускались в пляс.       Скорее всего, это просто значило, что ему пора с кем-нибудь переспать. Задача усложнялась тем, что девушки на него больше особо не смотрели после исключения из команды и расставания с Нэнси. Внешне Стив никак не изменился, но фактически стал социальным изгоем — просто изгоем с отличной прической.       Даже девчонки из оркестра и школьной газеты — те, которых Кэрол раньше в шутку называла его «подружками», когда их ловили на разглядывании Стива с задних парт, — не стали бы его жалеть. Все они дружили с Нэнси.       Да и сам Стив не особо заглядывался на девушек. Да и вообще на кого-либо, кроме Джонатана. Он заглядывался на него на кухне, в бассейне, на кровати, с его стрижкой под горшок, острыми коленями и вечно недовольным лицом.       Стив хотел бы достичь того уровня аскетизма, на котором находился Джонатан. Когда единственными земными потребностями были пара альбомов и чашка кофе в день. Джонатан, который был настолько выше всего этого, что не мог даже обсуждать привлекательность кого-то, кого он никогда не встретит — например, Сьюзи Сью.       Самым тревожным сном Джонатана, вероятно, было что-то вроде размотавшейся кассеты.       Вечером у бассейна, пока Джонатан в своей привычной манере заминался и странно себя вел, когда нужно было раздеться, Стив прыгнул в воду прямо в футболке. И не снимал её, пока не оказался полностью под водой, едва касаясь ногами дна.

—

      Каким-то образом кудрявый пацан — Дастин, как выяснил Стив — уговорил его взять напрокат «Возвращение джедая» и заказать пиццу. И не успел Стив опомниться, как четверо детей уже валялись по всей гостиной в пижамах, обзвонив матерей и сообщив, что остаются с ночевкой.       — Это выглядит как спланированная акция «разреши одному и получишь еще трех в подарок», — шепнул он Джонатану, который героически раскладывал по тарелкам очередную порцию пиццы.       — Думаю, все остальные просто устали их у себя принимать, — ответил тот, пожав плечами. — Один Дастин может объесть тебя до крошки.       Стиву было трудно в это поверить, учитывая, что у пацана даже передних зубов не было, пока он не увидел, как Дастин уминает почти рекордное количество кусков.       Это даже вызывало уважение.       Как оказалось, Стиву было за что благодарить Дастина, потому что именно во время «Возвращения джедая» в его голове всё начало вставать на свои места.       На экране как раз появилась Кэрри Фишер в цепях и золотом бикини. Стив почти почувствовал на себе груз ответственности. Как единственный здесь авторитет, он должен был приказать мальчишкам закрыть глаза, но он не был лицемером. Все смотрели в оба, разинув рты.       Все, кроме Джонатана, который встал, чтобы налить себе воды, с таким видом, будто это была обычная сцена с пролетающим Тысячелетним соколом. Он вернулся чуть позже, как раз к моменту, когда Люка Скайуокера сбросили к Ранкору.       Спустя время Люку удалось чудом спастись и Джонатан подался вперед, наблюдая за экраном — Стив назвал бы такой взгляд «пристальным».       Сцена и правда была крутая.       Весь остаток фильма Харрингтон наблюдал за Джонатаном. Иногда тот выглядел скучающим, низко наклонял голову, грызя заусенец на пальце, или даже поглядывал на Стива — и тогда тот быстро отводил взгляд, притворяясь, что в этот момент его не заботит ничего, кроме Чубакки.       Хотя, скука Джонатан была оправдана, вероятно, он видел этот фильм миллион раз из-за Уилла и его друзей.       Но было кое-что, что неизменно приковывало и удерживало его внимание:       Люк Скайуокер.       Когда фильм закончился, дети были в состоянии полудремы, при этом упорно настаивая, что совсем не устали. Стив поставил им свою старую кассету с «Новой надеждой» и оставил их в покое. Он коснулся плеча Джонатана и кивнул в сторону лестницы.       — Я завалил тест по Цезарю у Клик. Надо просмотреть его перед пересдачей в понедельник, иначе она меня придушит. Поможешь?       Джонатан послушно пошел за ним наверх.       Они как раз разбирали, чьей именно идеей было убить Цезаря — Стив теперь соображал яснее и знал ответ, но приходилось притворяться, что нет, — когда он как бы между делом вставил:       — Люк Скайуокер крутой, не находишь?       Джонатан наклонил голову.       — Люка Скайуокера не будет в твоём тесте.       — Да, но я и так это всё знаю. У меня просто утром крыша поехала, или типа того, — Стив откашлялся. — Он же классный, да?       Байерс кивнул, хотя всё еще смотрел на Стива так, будто пытался оценить его вменяемость.       — У него достойная сюжетная арка.       Стив подавил желание снова прокашляться, прежде чем сказать:       — Он выглядит довольно круто, когда сражается с Дартом Вейдером. — Для пущего эффекта он свернул свой тест по английскому в трубочку и пару раз взмахнул им в воздухе, издавая звуки светового меча.       Да, Джонатан точно решил, что у него психоз. На всё это представление он ответил скептическим:       — Ага...       Стив слышал, что когда человек умирает, вся жизнь проносится у него перед глазами. Нечто подобное он испытал сейчас, наблюдая за парнем.       То, как Джон не желал даже говорить о девчонках, но мог часами разглагольствовать о Роберте Смите.       То, как он ценил свое свободное время.       То, как он говорил о Холдене Колфилде и Лу Риде и о том, что это ему «интересно».       То, как он отреагировал, когда Стив сказал, что он тоже интересный.       «Девчонки — это здорово. Я не для этого слушаю музыку. Я не думаю, что ты хоть что-то понимаешь».       И вот теперь Джонатан смотрел на него как на полного безумца. Стив почувствовал себя не иначе Шерлоком Холмсом, складывая пазл в своей голове.       — Помнишь, я спрашивал, нравятся ли тебе девчонки?       Джонатан сильно прищурился, затем поднял руку и потер виски.       — Ты что, под кайфом сейчас?       Стива едва не хватил удар. Он не чувствовал себя одновременно настолько правым и настолько чертовски тупым с того самого раза, когда сказал Нэнси, что считает Холдена Колфилда «голубым».       Всплеснув руками от досады, он выпалил:       — Нет! Господи, Джонатан, ты весь вечер был со мной! Просто скажи, тебе нравятся девчонки, или тебе нравится... Люк Скайуокер?       Этот вопрос мучил Стива еще до того, как они начали общаться, с тех пор как Томми заприметил Джонатана в той армейской куртке и сделал его мишенью. А потом вопрос показался нелепым, когда Стив узнал его поближе и понял: то, что ты слушаешь музыку и любишь брата, не делает тебя «педиком».       Но, может, другие вещи делают? Может, можно быть нормальным и ненормальным одновременно, просто научиться скрывать это, не говорить об этом?       Или, может, Стив — такой же непроходимый идиот, каким его считают все, кроме Джонатана и мисс Клик.       Когда Джонатан просто уставился на него с таким видом, будто его ударили по лицу, Стив подумал, что наконец-то получил ответ.       — Мы всё еще друзья, — прошептал Стив. На самом деле он и сам не знал, что захочет этого, до этой самой секунды. Но Джонатан молчал, и это уже ощущалось иначе, чем в те сотни раз, когда Стив его бесил. Стив уже пожалел что вообще начал копать и поднял эту тему.       Все, чего Стиву хотелось — это умолять, просить прощения и ползать в ногах.       — Ты мой единственный друг, чувак.

—

      Той ночью Джонатан спал на полу в гостиной вместе с детьми и уехал при первой же возможности, сказав Уиллу, что ему пора на работу. Стив подслушал этот разговор, потому что — довольно жалко с его стороны — притащился на кухню сварить кофе, надеясь, что это послужит жестом доброй воли.       Когда Джонатан начал будить детей, чтобы развезти их по домам, Стив отмахнулся и сказал себе, что сделает это позже, после завтрака.       В основном это была еще одна попытка вымолить прощение. Джонатан лишь кивнул и ушел.       Стив не был уверен, чем завтракают четверо разных детей. Уилл, который так и не уснул, любезно подсказал: «Думаю, все мы любим яичницу». На всякий случай Стив пожарил целую упаковку яиц и половину буханки хлеба.       Уилл наблюдал за процессом, сидя за кухонным столом и периодически подбадривал его, показывая большой палец.       — Ты пьешь кофе? — спросил Стив, потому что вопрос «Твой брат гей?» казался не самой подходящей темой для завтрака.       Уилл покачал головой и вздохнул:       — Мама говорит, что от него перестают расти.       — А я вот не перестал.       В итоге Стив придвинул ему кружку, в которой было в основном молоко и сахар, что наверняка лишило его пары очков в глазах Джонатана, которыми он и так не мог похвастаться. На всякий случай он добавил:       — Пусть это останется между нами, ладно?       Уилл понимающе кивнул.       В течение утра остальные трое мальчишек подтянулись на кухню и разобрали свои тарелки. Стив дождался хотя бы невнятного «спасибо» от всех, кроме Дастина, который просто показал «во!» с полным ртом тостов.       Вместе они были очень убедительны. Лукас был вежливым и по-хорошему убедительным, в то время как Дастин и Майк скорее выдвигали прямые требования, поспешно добавляя «пожалуйста, Стив» после недовольного взгляда Уилла. Их объединенные усилия привели к тому, что Стив до полудня играл в «Марко Поло» и судил заплывы наперегонки, пока Лукас не объявил, что ему пора на день рождения к дяде, что вызвало коллективный стон разочарования.       Раньше, когда Стив еще закатывал вечеринки, он обожал тот момент, когда все сваливали по домам. Но когда он помахал на прощание миссис Хендерсон — та встретила их у машины с рыжим котом на руках и криком «Привет, Дасти!» — облегчение так и не наступило.       Он просто почувствовал себя одиноко и остро ощущал, как в машине невыносимо несет хлоркой.       Машины Джонатана не было у его дома, когда Стив высадил Уилла. Зато когда он зашел в магазин на заправке, его встретил старый знакомый Эрик, который сонно пробормотал что-то о том, что у Джонатана будет выходной, и продал ему упаковку из шести бутылок пива, даже не взглянув на него.       Продолжая «вечер жалости к себе», Стив устроился на диване с пивом и промасленной коробкой с остатками разной пиццы. Это было его первое пиво с того январского вечера, когда Джонатан его отчитал. Из-за долгого перерыва — и из-за того, что вселенная в тот день была особенно жестока — на вкус оно больше напоминало бензин.       К третьей бутылке пиво стало казаться освежающим, а к концу упаковки оно стало скорее событием, которое с ним происходит, чем напитком, который он пьет.       Четвертая и пятая бутылка на вкус отчетливо напоминали «я хочу позвонить Джонатану». На первый звонок ответил автоответчик, а на второй Уилл. У Стива еще хватило соображалки, чтобы устыдиться разговора с ребенком в пьяном виде. Он получил подтверждение, что Джонатана нет дома, и быстро свернул разговор.       После этого он оказался в затруднительном положении — он не знал, что ему делать. Он был не в той кондиции, чтобы учить Цезаря, а на улице было слишком темно для бассейна. Обычно Джонатан рулил этой частью вечера, выбирая альбом или, если был в хорошем настроении, один из тех странных артхаусных фильмов, которые ему нравились.       Стиву они тоже нравились, обычно. Или, по крайней мере, ему нравилось, как сильно они нравятся Джонатану.       В итоге он вспомнил, что в видеомагнитофоне всё еще стоит «Новая надежда». Он перемотал кассету, наблюдая, как Люк Скайуокер совершает свою «сюжетную арку» через вселенную в обратной съёмке. К тому моменту, когда пленка была готова к запуску, Стив пришел к выводу, что Люк Скайуокер может идти к черту.       Глядя, как два солнца встают над Люком и его дурацкой влагодобывающей фермой, Стив угрюмо пробормотал:       — Ты разрушил мою жизнь.       Было приятно побыть драматичным. Какое-то время Харрингтон просто пялился в экран, пока мысли не переключились на то, как Джонатан смотрел этот фильм. На что он там смотрит, если не на Кэрри Фишер? Стив признал, что Марк Хэмилл вполне себе симпатичный, хоть и какой-то дохляк, и волосы у него иногда висят паклей. Но как бы Стив ни щурился, он не видел в нем того, что видел Джонатан.       Харрисон Форд — ну, конечно, Хан Соло крутой. И тут Стив начал задаваться вопросом: какого хрена Джонатан не втюрился в Хана? Всё это начало напоминать какую-то пытку, так что он закрыл глаза и сам не заметил как заснул.       Во сне он увидел, будто он в «Звездных войнах», в этом дурацком костюме Люка Скайуокера. Дарт Вейдер сказал по сценарию «Я твой отец», и голос его подозрительно напоминал голос отца Стива. Кэрри там не было, зато был Хан Соло. Они сражались плечом к плечу, понимая друг друга без слов. Это было довольно эпично для сна после шести банок пива. Как будто под температурой.       Проснувшись, Стив так и не смог вспомнить, почему Хан Соло вдруг повернулся и поцеловал его в самый разгар битвы. Помнил только, что это ощущалось как нечто абсолютно заслуженное, даже когда Хан отстранился и внезапно стал чертовски похож на Джонатана.

—

      На утро Стив обнаружил себя скрюченным на полу в гостиной. Где то в районе шеи отдавало тупой болью, голова раскалывалась, и ко всему прочему — впервые за долгое время — ему видимо приснился влажный сон. И не с кем-нибудь, а с персонажами «Звездных войн». Или с Байерсом. Господи Иисусе.       Он торчал в душе, пока вода не стала нестерпимо холодной, тер себя полотенцем до тех пор, пока не убедился, что содрал первый слой кожи, и чистил зубы до судороги в челюсти, убеждая себя, что всё это ради того, чтобы избавиться от кислого привкуса пива и пиццы, а вовсе не от воображаемой слюны Хана Соло.

—

      — Во-первых, фу-у, — перебила его Робин. — отвратительно. Во-вторых, я запуталась. Ты на тот момент уже понимал, что хочешь его поцеловать?       Стив покачал головой. На середине рассказа они переместились обратно на пол ванной, где пытались выманить Марти из-за унитаза еще одной банкой тунца.       — Ты сейчас решишь, что это самая тупая вещь, которую ты когда-либо слышала, но я даже не знал, существуют ли геи на самом деле. — Робин уставилась на него, разинув рот. — Я просто думал, что он суперзажатый, или что он ведет себя странно с девчонками, потому что влюблен в кого-то позорного, вроде Тэмми Томпсон. А потом я решил, что он мне снится, потому что он — единственный человек, с которым я общаюсь.       Робин отвесила ему заслуженный подзатыльник.       — Да иди ты. И когда до тебя дошло?       Стив положил голову на колени; пересказывать это было почти так же изматывающе, как переживать наяву. Но времени у них сегодня было предостаточно, так как Робин весьма убедительно наврала матери, что остается на ночь у Валери Хикс, а Марти явно не собирался выходить.       — Когда у меня было шесть месяцев, чтобы об этом подумать.