The Entire History of Human Desire

И голоса во мне твердили: «Будь ты мужчиной,

Ты бы взял палку и размозжил его сейчас, покончил бы с ним».

Но должен ли я признаться, как он мне нравился...

Д. Г. Лоуренс

«Змея»

—

      — То есть это и была ваша великая ссора? Из-за Люка Скайуокера?       — В общих чертах.

—

      Вселенная была достаточно милосердна. Стив пересдал Цезаря на твёрдую четверку с минусом. Мисс Клик вернула ему работу, снова смерив его долгим взглядом и опять едва удержавшись от фразы «выглядишь хреново». Вместо этого она лишь прицокнула языком.       — Всё еще не спишь?       Он покачал головой и послушно последовал её совету — пошел и купил ромашковый чай.       Как только он оказался дома, он разогрел кружку воды в микроволновке и заварил сразу два пакетика. Пиво сработало бы надёжнее, но он не мог оправдать его покупку, пока всё еще пытался избавиться от головной боли после субботней попойки.       В итоге от чая было мало толку. Он только обжег язык и на вкус напоминал мыльную воду, но зато кружка давала занятие рукам, пока Стив мерил комнату шагами.       В воскресенье Джонатан тоже не отвечал на звонки. Когда Уилл в последний раз спровадил его — «извини, он делает уроки», — его тон был извиняющимся, почти сочувственным. Стив ответил, что всё в порядке, и предложил приходить поплавать в следующие выходные, если захочется. По крайней мере, он мог поддерживать дружбу с подростками, которым скорее был интересен его бассейн, нежели сам Харрингтон.       Снов больше не было — отчасти потому, что он почти не спал, а когда забывался сном, ему снились кошмары, где он падал с обрыва и просыпался в холодном поту с колотящимся сердцем. В глубине души он по-детски надеялся, что ромашковый чай сработает как магическое зелье и погрузит его в пророческий сон, от которого он очнется только тогда, когда поймет, как заставить Джонатана снова с ним заговорить.       Он бы согласился даже на что-то простое, типа про прослушивание кассет или побег в цирк.

—

      В воскресенье вечером что-то заставило его вставить в плеер кассету Japanese Whispers, которую Джонатан записал для него. Не зная, чем заняться и устав врать себе, что он осилит чай, Стив побрел к себе в комнату и нажал на «play».       К четвертому треку он вспомнил, что самое частое слово в песнях Cure — это поцелуй.       Когда-то Джонатан обиделся, когда Стив назвал это «музыкой для занятием любовью», так что одно из прослушиваний они провели, ведя подсчет каждого «поцелуя», упоминания «постели» и вообще всё, что касалось губ или рук и пелось этой специфической томной манерой Роберта Смита.       В конце того вечера Стив торжествующе заявил:       — Эта музыка либо для постели, либо для самоубийства. Третьего не дано.       — Иногда и то, и другое, — скомкано сказал Джонатан, и это было самым близким к признанию поражения ответом, который Стив когда-либо от него слышал.       Тетрадь, в которой он делал пометки о Cure, когда видел её в последний раз, всё еще валялась в комнате Джонатана на его заваленном хламом столе. Стиву она была уже не особо нужна, он и так начал бегло шпрехать на британском, но сейчас он пожалел, что не забрал её.       Джонатан, скорее всего, её сожжет.       До этого момента они шли вровень по количеству игр в молчанку. Один раз он разозлил Джонатана каким-то легкомысленным комментарием о девчонках, а потом — когда Нэнси бросила его, Джонатан был одновременно первым и последним человеком, которого он хотел видеть в течение пары дней.       Стив никак не мог понять, чем он заслужил такое долгое наказание на этот раз. Он ведь не сказал ничего по-настоящему фанатичного. Он старался не использовать слово «голубой», помня, как Нэнси его отчитала. Может, на его лице отразилось отвращение или дискомфорт? Хотя он так не считал. Он даже не чувствовал особого отвращения. На самом деле он сам удивился тому, что испытывал скорее замешательство или любопытство — будто он выяснил, что Джонатан инопришиленец, и захотел побольше узнать о его родной планете.       Вопреки здравому смыслу Стив позволил кассете крутиться дальше, а мыслям — блуждать. И останавливались они всегда прямиком на Байерсе.       Он гадал, целовался ли Джонатан когда-нибудь с парнем, есть ли кто-то в его классе или на работе — кто-то, кроме Марка Хэмилла, — с кем бы он этого хотел.       А потом он почувствовал себя каким-то извращенцем и попытался переключиться на что-то другое.       В голову лезло только то, что рассказывал старший брат Томми, когда вернулся из Мичигана прошлым летом, мол, у них есть свои бары и студенческие группы. Он говорил, что эти бары виноваты в каком-то новом жутком раке, от которого геи мрут как мухи. Последнюю часть он произнес так, что Стиву это послышалось как «туда им и дорога».       В итоге он попытался представить Джонатана в баре, в любом баре, но у него так и не получилось — тот даже запах алкоголя не переносил. Наверное, оно и к лучшему. Стив не хотел думать о том, как Джонатан угасает от рака. Может, есть геи, которые тусуются в магазинах пластинок?

—

      Школа закончилась в середине мая, и Стив оказался перед лицом долгого и одинокого лета.       Мисс Клик сказала, что в июле ей понадобится присмотр за домом, поэтому она черкнула свой номер на стикере и попросила его оставить свой. Она также велела звонить ей, если ему что-нибудь понадобится, и при этом так многозначительно посмотрела на него, что Стив окончательно понял, насколько жалко он выглядел в последние недели.       Клик ему искренне нравилась, но он скомкал стикер и выбросил его в мусорку.       Дети, будто так было всегда, приходили плавать почти каждые выходные. Иногда их выгонял дождь, но они всё равно напрашивались в дом смотреть кино. Стив официально стал экспертом в их бесконечной кампании по D&D против водяного — в которой он наотрез отказывался участвовать, так как в нем еще теплились остатки достоинства. В последнее время они начали донимать его просьбами купить рацию.       До унизительного прискорбно, но они стали главным событием его недели. И всё же он был одинок во всех смыслах этого слова. Ему не хватало кого-то своего возраста, чтобы просто поговорить. Не хватало одного конкретного человека, которого он добрую часть месяца пытался заставить себя возненавидеть — но не смог.       Джонатан снова включил режим невидимки, так что Стив не мог даже пересечься с ним в коридоре, если только специально не караулил у проявочной. Он попробовал сделать так один раз, надеясь вынудить его заговорить, но это случилось лишь единожды. Затравленный взгляд Джонатана навсегда врезался ему в память.       Стив понял, что хочет говорить с тем Джонатаном, который был его другом, а не с этим прижатым к стене напуганным кроликом. Он не мог вынести мысли, что сам стал тем, кто его прижимает. Что Джонатан снова его боится.       Когда Стив пытался вместо этого ненавидеть его — за трусость, за то, что тот думает о нем худшее и ведет себя так, будто Стива не существует, — он осознал, что именно так поступила Нэнси. И это навело Стива на мысль, что, возможно, проблема всё-таки в нем самом, поэтому и ненавидеть Джонатана не получалось.       В итоге он просто забирал и подвозил Уилла, притворяясь, что не вытягивает шею каждый раз, надеясь увидеть Джонатана на пороге.       Иногда Уилл жалел его, выдавая оправдания, о которых Стив не просил: «Джонатан много работает» или «у него грипп». Пару раз Джойс подбегала к его машине, пытаясь сунуть в окно двадцатку или предлагая оплатить пиццу, но Стив всегда отказывался.       Когда он спрашивал Уилла, как дела у брата и тусуется ли он с кем-нибудь еще, ответы были неизменны: «нормально» и «нет».       — Скажи ему, что он может прийти в следующий раз, — говорил Стив, и Уилл всегда кивал, бросая на него печальный, понимающий взгляд, будто Стив в этой ситуации был маленьким ребенком.       Остальные мальчишки были прямолинейнее.       — С каких это пор вы с Джонатаном снова стали врагами? — спросил Дастин. Они все втиснулись в машину, чтобы поехать в видеопрокат, и Стиву было некуда бежать.       — Мы не враги, — возразил Стив.       — Раньше ты всё время торчал у Уилла дома, — обвиняющим тоном вставил Майк. Стив сердито зыркнул на него через зеркало заднего вида. Уилл же вжался в пассажирское сиденье с виноватым видом.       — А теперь он даже плавать не ходит!       — Это взрослые дела. Не суйте нос куда не надо, — огрызнулся Стив, надеясь, что фраза «взрослые дела» прозвучит достаточно скучно, чтобы закрыть тему.       Дастин фыркнул:       — И чем же это ты занят?       — Ага, чем? — поддакнул Майк, пока Лукас испуганно шептал       — Парни...       Стив положил этому конец.       — Кто-то же должен возить вас, мелких засранцев, разве нет?       Они переглянулись, будто впервые осознав тот факт, что их действительно возит Стив Харрингтон на своей машине. Но Майк всё равно подозрительно прищурился, прежде чем спросить:       — Ты серьезно разрешишь нам взять «Куджо»?

—

      Некоторое время жизнь без Джонатана помогала Стиву не думать о том, что все началось со сна с поцелуем. Но иногда, когда по ТВ не шло ничего путного, а в ушах не гудела стайка тринадцатилеток, мысли предательски возвращались к этой теме. Неизбежно слова «было бы неплохо с кем-нибудь потусить» превращались в «было бы неплохо потусить с Джонатаном». Стив долго бродил по этой дорожке, сокрушаясь о том, что слушать музыку, которая ему даже особо не нравилась, когда-то было лучше, чем напиваться или даже уединяться с девушками.       Теперь то Стив смог признать — всё, что советовал Джон, кроме Cure, было мимо.       В какой-то момент он мог закурить сигарету и мысленно перенестись в те ночи, когда они курили в два часа дня, а Честер крутился у их ног. Стив научился пускать кольца дыма только потому, что Джонатан поспорил, что он не сможет. Стив пускал их ему прямо в лицо и притворялся смертельно обиженным, когда Джонатан лениво отмахивался от него.       В первый раз, когда у него получилось, Стив так донимал Джонатана, что тому пришлось признать: это впечатляет.       «Это всё мои натренированные губы, — сказал Стив, подмигнув. — Я еще могу завязать узлом черешневый хвостик».       Джонатан на это только закатывал глаза. Это было типично для таких воспоминаний, Джонатан закатывает глаза, фыркает и погружается в свое странное молчание. Стиву казалось, что тогда он это ненавидел. Сейчас он был готов отдать все, лишь бы снова это увидеть.       От этих мыслей он проваливался в грусть, которая перерастала в сожаление о том, что он сбежал в их последнюю ночевку — и всё из-за дурацкого сна. Но откуда ему было знать, что она последняя? У него даже не было шанса объясниться.       Он всегда находил способ оборвать этот процесс самокопания, обычно с помощью упаковки пива, купленной у Эрика.       Пару раз случалось, что он замечал машину Джонатана на парковке, только когда уже переступил порог и видел знакомое лицо за стеклом. Джонатан никогда его не замечал — хотя Стив не удивился бы, если бы тот просто стоял к нему спиной, мысленно надеясь что правило «я не вижу тебя, значит ты не видишь меня» сработает. В таких случаях Стив активировал план «Б»: кататься по городу и врубать на полную музыку, которую они с Джонатаном никогда не обсуждали. Сначала он пытался слушать то, что Джонатан ненавидел, но Билли Джоэл был испорчен для него навсегда. Поэтому оставался лишь скромный выбор из родительского старья.       Хэнк Уильямс старший и Лоретта Линн надоели ему довольно быстро.       В одну из суббот начала июня, дважды и трижды перепроверив, что машина Джонатана стоит у заправки, он рискнул зайти в магазин пластинок в центре. Стив не бывал там лично с тех пор, как купил Pornography в прошлом году, но Джонатан вечно твердил, какой там классный выбор и как владелец, Дэн, иногда бесплатно подкидывает ему свежие номера Rolling Stone.       В магазине пахло пылью и сыростью одновременно — Стив помнил этот запах, своего рода современная версия запаха старых книг. Дэн поприветствовал его коротким кивком, вероятно, решив, что Стив пришел за чем-то вопиюще плебейским, вроде нового Брюса Спрингстина. Опасности не было: издевательская пародия Джонатана на «Born to Run» навечно впечаталась ему в память.       Стив осторожно подошёл к прилавку. Дэн выглядел человеком, которого легко спугнуть.       — У вас есть Blue, Джони Митчелл?       Он выбрал этот альбом отчасти по совету мисс Клик, но в основном потому, что Джонатан никогда не высказывал о ней никакого мнения. Как только Стив озвучил запрос, Дэн стал куда более любезным. Он даже посоветовал альбом некой Вашти Баньян.       — Два самых прекрасных голоса современности, — мечтательно произнес Дэн.       Звучало многообещающе, так что Стив оплатил обе кассеты и стопку комиксов про Арчи со стойки у кассы — там Дэн продавал всё: от любимых Джонатаном Rolling Stone до шоколадок Payday.       Стив уже собрался уходить, пообещав Дэну вернуться и рассказать, что он думает о Вашти Баньян (которая, по заверению Дэна, должна была стать суперзвездой, но вместо этого исчезла с лица земли), как вдруг увидел её.       На прилавке стояла открытая коробка — свежая партия кассет с обложками в ярких основных цветах. Он узнал бы её из тысячи.       Джонатан вырезал анонс из журнала и приколол его к доске у себя в комнате. Он пришел сюда за музыкой, которая не напоминала бы ему о Джонатане, и что было почти невозможно, и уж точно не за этим — ярким напоминанием о том, на почве чего они впервые по-настоящему сошлись.       — Это новый альбом The Cure?       Дэн кивнул. Стив, словно одержимый, уже открывал кошелек. Может, всё будет не так плохо, раз они с Джонатаном никогда не слушали его вместе.       В порыве этой самой одержимости он спросил:       — Джонатан Байерс его еще не забирал?       Поймав недоуменный взгляд Дэна, Стив добавил:       — Мы друзья, я знаю, что он по ним фанатеет. И он постоянно тут бывает.       Стив шаркнул ботинками по протертому ковру, избегая взгляда и стараясь притвориться, что фраза «мы друзья» не звучит жалко и неуверенно.       Недоумение на лице Дэна не исчезло, но в торговле пластинками не существует правил о врачебной тайне, поэтому он ответил:       — Привезли только сегодня. Думаю, он заглянет на этой неделе.       — Можно я тогда оплачу две копии? — Стив прокашлялся. — Только не говори ему, что это от меня. Это подарок на день рождения. Сюрприз.       День рождения Джонатана был только в конце месяца — двадцать девятого, если быть точным. До того как всё полетело к чертям, Стив месяцами раздумывал, нужно ли ему вообще что-то дарить. Он не хотел, чтобы Джонатан чувствовал себя обязанным дарить что-то в ответ в сентябре, к тому же они с Томми никогда не обменивались подарками, хотя дружили почти десять лет. Подарки обычно предназначались для девушек, а Стив редко удерживал их рядом достаточно долго, чтобы об этом беспокоиться.       Но в этот момент он хотел это сделать по чисто эгоистичным причинам.       Он хотел, чтобы Джонатан, впервые слушая The Top, не мог перестать гадать, кто за него заплатил — даже если в итоге решит, что это мама. Стив хотел мелькнуть в его мыслях хотя бы тенью, хотя бы просто как вероятность, как «а что, если...».       Дэн, который явно был не в том положении, чтобы отказываться от выручки, забрал наличные без лишних слов:       — Я могила, парень.

—

      Дэн был прав насчет голоса Вашти Баньян. Она звучала именно так, как Стив всегда представлял себе тех бродячих средневековых бардов, что порой мелькают в пьесах Шекспира. Но потом она запела о том, как на нее смотрят без любви и о желании побродить в чужом сознании, чтобы понять, что она значит для этого человека.       Стив выкинул кассету и вставил «Blue», которая в итоге просто добила его песнями о расставании.       Все началось с «я тебя немного ненавижу, я тебя немного люблю», а к тому моменту, как дело дошло до любимой песни мисс Клик — «River», Стив почувствовал, что опасно близок к тому, чтобы разрыдаться. Он не помнил, когда плакал в последний раз, если на вскидку, то во время того срыва на обочине в ночь, когда Нэнси его бросила.       По идее, именно о Нэнси он должен был думать под всю эту грустную хрень. Он должен был слышать «хочу быть той, кого ты хочешь видеть» и бороться с желанием заявиться к её порогу с дюжиной роз. Но Нэнси даже не всплывала в его мыслях до тех пор, пока он сам не спохватывался, что она вообще-то должна там быть.       Он скучал по тому, как они вместе смотрели «Остров Гиллигана», скучал по тому, как светилось её лицо, когда она рассказывала, что её выбрали младшим редактором школьной газеты, он скучал даже по тому, как она называла его идиотом.       Но на этом всё.       Стив скучал по ней так же, как иногда до сих пор скучал по Кэрол. Когда он пытался выудить из памяти что-то более интимное, вроде запаха её шампуня, информация как будто оказывалась стерта. И заменена запахом дешевой марки из «Big Buy» с каким-то неопределенным фруктовым ароматом, который вечно продавали по акции два по цене одного.       К тому времени он уже оставил попытки проветрить голову за рулем. Вернувшись домой, он рухнул на диван с одним из комиксов про Арчи, которые накупил. Поскольку комиксы были детскими, Арчи и Бетти никогда не ругались дольше, чем длится один выпуск.       Разумеется, именно в этом выпуске Джагхед описывался как «человек, которому не нравились девушки, который их боялся, избегал и не переносил. Для него девушка была пустым местом». Стив со стоном отложил комиксы в сторону.

—

      Две пятницы спустя Стив повел детей на «Охотников за привидениями» — фильм, который эта четверка, судя по всему, видела уже раз десять, но была рада посмотреть снова ради него. Во время трейлеров он почувствовал, как его дергают за рукав. Не отрывая взгляда от залитого кровью анонса новых «У холмов есть глаза», он молча протянул ведерко с попкорном.       — Стив, — прошипел Уилл. — Джонатан велел передать тебе это. Сказал, что одолжил у тебя.       Он оттолкнул попкорн и протянул Стиву что-то в темноте. Что-то компактное, прямоугольное и... по форме напоминающее кассету.       Ах ты ж сволочь.       — Это не моё, — прошептал Стив, потому что наотрез отказывался в это верить.       В кинотеатре было темно, но он видел, что Уиллу неловко.       — Он сказал, ты очень захочешь её вернуть.       — Как я могу хотеть вернуть то, что мне никогда не принадлежало?       В этот момент Майк перегнулся через Уилла и сердито зыркнул на него, приказав жестом не разговаривать. Стив решительно помотал головой и скрестил руки буквой «Х», надеясь, что этот жест будет истолкован как категорическое «ни за что».       Чудом, именно тогда пошло вступление. Уилл сдался и запихнул кассету обратно в свой карман. Когда Стив выходил из кинотеатра в тот вечер, он не смог бы пересказать сюжет «Охотников за привидениями», даже если бы к его виску приставили дуло пистолета. Зато спустя год он мог с девяностопроцентной точностью воспроизвести спор, который вел с Джонатаном у себя в голове весь просмотр. Вкратце он выглядел так:       Стив: Сволочь ты этакая. Это был подарок на день рождения, почему ты это не ценишь?       Джонатан: Ты слишком милый и красивый. Это меня пугает и бесит. Прости меня, дурака.       Все. Хэппи энд. Они обнимаются, Стив недавно решил для себя, что не против такого расклада.       Это было довольно фантастично — даже для спора, который он сам же и выдумал.

—

      Джонатан больше не пытался передать кассету через Уилла, но три дня спустя она материализовалась в почтовом ящике Стива. Стив оставил её на стойке заправки BP в надежных руках Эрика, на следующее утро она валялась у него на газоне.       Как ни прискорбно, эта перепалка даже в чем-то заводила. Осознание того, что Джонатан был здесь, пусть даже просто для того, чтобы швырнуть кассету из окна движущейся машины, несомненно радовало. Это было похоже на диалог, в котором единственными фразами были «да пошел ты» и «нет, это ты пошел».       День, когда Стив нашел кассету во дворе, совпал с одной из его участившихся посиделок с Уиллом и его друзьями. Совсем недавно он узнал, что они называют себя «Партией», когда между ними разгорелся спор: может ли Стив стать её членом, если никогда не играл в D&D. Майк настаивал, что нет, Дастин протестовал — Одиннадцать ведь тоже никогда не играла, — на что Майк огрызнулся, что «это другое». Поскольку Стиву никогда не приходилось разнимать двух дерущихся детей и он не планировал начинать это делать, он просто заявил, что всё равно не хочет вступать в их отстойную Партию.       Он заехал на дорожку к Байерсам с кассетой в бардачке — планируя провернуть тот же трюк с почтовым ящиком, — когда мисс Байерс выскочила вслед за Уиллом, размахивая деньгами. Он, как всегда, отказался, но когда она уже развернулась, чтобы уйти, произнес:       — О, мисс Байерс? Не могли бы вы передать это Джонатану? Это ему на день рождения. — Он ослепительно улыбнулся своей самой обаятельной «родительской» улыбкой, игнорируя взгляд, который Уилл бросал на него с пассажирского сиденья.       Она приняла подарок с восторженным вздохом:       — О, ты меня опередил! Ему очень понравится.       Это положило конец кассетному побоищу. Несколько дней Стив надеялся, что это потому, что Джонатан наконец внял голосу разума: кассета могла послужить предложением мира, даже если изначально задумывалась как вопрос «думаешь ли ты обо мне?». В нем даже жила дурацкая надежда, что Джонатан может позвонить.       В предложении мира не было бы нужды, если бы Джонатан просто, черт возьми, поговорил с ним два месяца назад — или в любой другой момент. Если бы он перестал предполагать худшее — привычка, с которой, как думал Стив, они наконец покончили, пока он не спросил «тебе нравятся девушки?», а Джонатан, должно быть, услышал мерзкое «педик».       Может быть, после всего этого времени он всё еще чувствовал, будто Стив над ним издевается. Будто стоит ему подтвердить это, как Томми выскочит из-за комода и надерет ему задницу.       Даже думая об этом, Стив понимал, что приплетает сюда Томми только потому, что не мог позволить себе допустить мысль, будто Джонатан считает его самого способным на такое.       Джонатан уже знал его. Знал про его придурка-отца и про уход за волосами, знал, каков Стив, когда пьян, и какой кофе он пьет, знал причину, по которой Нэнси его бросила — то, что Стив скорее бы умер, чем рассказал кому-то другому. Они никогда больше не обсуждали это, но Стив не был настолько пьян, чтобы не помнить, как назвал себя Холденом Колфилдом.       Ему следовало сказать это той ночью, в те несколько ужасных секунд, когда Джонатан просто пялился на него, прежде чем выскочить за дверь: «Я тоже не могу целовать девчонок, по своим собственным странным причинам. Мне даже снилось, что я поцеловал тебя».

―

      Мисс Клик позвонила ему в последнюю неделю июня. К концу учебного года их отношения были в лучшем случае приятельскими, но эта версия мисс Клик была расслабленной до предела — в духе «лето, и жизнь легка», — и она в шутку бросила:       — Я навещу свою старую каргу-мать через две недели, если ты всё еще не против присмотреть за домом.       Стив заехал к ней за неделю до отъезда, чтобы осмотреться и познакомиться с кошками. Это было небольшое бунгало чуть дальше дома Байерсов, с огромным палисадником и застекленной верандой. В тот вечер он не увидел ни одной кошки, мисс Клик объяснила, что они боятся мужчин.       — Скажи спасибо моему бывшему мужу, — закатила она глаза. — Но они оттают, как только поймут, что именно ты их кормишь.       Она спросила, есть ли у него планы на ужин. Отрицательно качнув головой, он не успел опомниться, как уже ел спагетти у неё на террасе. Когда смущение прошло, Стив обнаружил, что это чертовски освежает — поговорить с кем-то, чьей единственной заботой в жизни не была победа над водяным. Он рассказал ей, как купил «Blue» в музыкальном магазине и как Дэн сказал, что у Джони Митчелл один из самых красивых голосов современной эпохи. Мисс Клик задумчиво намотала спагетти на вилку.       — Может, мне и самой стоит туда заглянуть. Всегда считала, что это какая-то дыра.       — Я тоже так думал. Это Джонатан меня туда притащил.       Пластырь был сорван еще полчаса назад, когда мисс Клик спросила, как поживает Байерс. Стив дал уклончивый ответ — мол, тот много работает, но вроде в порядке, — на что она лишь недоверчиво вскинула бровь. Но всё, что она сказала, было:       — Мне нравится, что вы проводите время вместе. Он славный мальчик. Ему просто нужен кто-то вроде тебя, чтобы помочь выбраться из своей скорлупы.       Стив кивнул и ловко сменил тему, спросив, почему её мать такая «ужасная карга», о чем мисс Клик с радостью принялась рассуждать.       Ему хотелось сказать ей, что он пытался — по-своему — вытащить Джонатана из этой скорлупы, силой, и что из этого ничего хорошего не вышло. Хотелось рассказать истинную причину, по которой «Blue» вгоняла его в дикую депрессию. Ему казалось, она из тех взрослых, что выслушают и дадут мудрый совет, не выпытывая того, о чем Стив не мог сказать прямо.       Но всё, что он смог вымолвить, это:       — Владелец там довольно крутой. Его зовут Дэн как-то-там.       Когда он уже уходил — во втором часу ночи, с контейнером остатков ужина и листком с указаниями по уходу за кошками и садом, — мисс Клик окликнула его с крыльца:       — Стив? Ты тоже славный мальчик.

—

      Ради двух недель присмотра за домом, Стив выбрал Дастина своим официальным помощником, основываясь на его квалификации.       — У тебя же есть кот, верно?       — Верно, Мяус.       В понимании Стива это означало, что Дастин — практически эксперт по кошачьему руководству. Услуги Дастина не особо требовались, так как пять из шести кошек они видели лишь мельком, когда те проносились мимо. Но был один толстый бурый полосатый кот по кличке Уолден, который прибегал на звук падающего в миску корма и, если Стив замирал, терся о его ноги.       — Хендерсон, твой кот так делает?       Уолден увязался за ними на веранду, где Дастин поливал петунии. С каждым шагом кот путался у Стива под ногами, словно пытался подножкой отправить его на тот свет.       Дастин одарил его коротким недобрым взглядом — вероятно, из-за обращения по фамилии. Очевидно, дети считали, что так делают только тупоголовые качки. Это побудило Стива делать так еще чаще.       — Он хочет пометить тебя своими феромонами, — пожал плечами так, будто объяснял самые очевидные вещи на свете.       — Чем-чем?       — Феромонами, Стив. Своим запахом. Это обозначает тебя как члена его стаи. — Когда Стив продолжил тупо пялиться, Дастин добавил, — У людей они тоже есть. Это то, из-за чего хочется заниматься сексом.       Стив поморщился.       — Фу-у. Тебе запрещено произносить слово «секс».       Дастин вздохнул, что Стив расценил как «повзрослей уже».       — Окей, как насчет «спариваться»? «Размножаться»? Феромоны служат эволюционной, биологической целью.       Стив не знал, какой бес его попутал, но, прежде чем успел себя остановить, спросил:       — Ну, а как же геи? Они их типа не чувствуют или что?       Дастин воспринял это как должное. Он уже вернулся к петуниям, явно утомленный объяснением элементарных понятий человеку, который был лет на пять старше.       — Возможно, они просто воспринимают это иначе. Наверняка есть какие-нибудь исследования.       Разумеется, когда Стив той ночью ворочался в гостевой спальне мисс Клик, это было единственным, о чем он мог думать. Он не считал, что когда-либо улавливал чьи-то «феромоны», но он досконально запомнил запах совершенно определенной комбинации шампуня из «Big Buy» и мыла «Ivory», кофейного дыхания и поношенной куртки, которая слегка отдавала сигаретами.

—

      Несмотря на их с Джонатаном холодную войну из-за кассеты, Стив так и не заставил себя послушать «The Top» до самого конца июля. Он еще несколько раз заходил к Дэну, и тот уговорил его купить еще пару кассет от различных исполнителей. Однажды, уже уходя, он столкнулся с мисс Клик — она выглядела почти сконфуженной, увидев его там, как будто не он сам порекомендовал ей это место всего пару недель назад.       В конце концов Харрингтон решил, что сыт по горло завываниями вокалисток, и Cure показались ему вполне подходящим средством, чтобы освежиться, к тому же, кассета уже была оплачена.       Он вставил её в плеер, плотно прижал наушники к ушам и растянулся на кровати, нажав «play», он закрыл глаза.       Где-то на третьем треке он поймал себя на том, что думает о Джонатане. Он всегда о нем думал, так что в этом не было ничего особенного, но теперь он представлял его — так же, как раньше, когда они говорили по телефону. Представлял Джонатана в мире, где тот наконец перестал быть таким чертовски упрямым и послушал эту гребаную кассету. Сидел бы он с закрытыми глазами, как тогда, когда они слушали «Japanese Whispers»? Появился ли у него уже любимый трек? Считает ли он, что это так же круто, как «Pornography»?       Слышит ли Джонатан, как Роберт Смит просит «высосать его внутренности», и думает ли о том, что Стив был прав — это музыка для секса? Вызывает ли она и у него это чувство, похожее на солнечный ожог?       Трудно было уловить момент, когда мысли о Джонатане, сидящем на своей кровати и слушающем Cure — с затаенной надеждой, что по какой-то иронии судьбы они делают это в одну и ту же секунду, — превратились в желание оказаться там или чтобы Джонатан был здесь. Хотя лучше там. Он больше предпочитал комнату Джонатана с её книгами, постерами и упорядоченным хаосом.       Стив хотел сидеть на кровати вместе, слушая это. Изредка переглядываться, как бы говоря: «Твою мать, это чертовски круто». А потом Стив курил бы, пока Джонатан болтал бы о темах и образах, затрагиваемых в песне, и Стив был бы так счастлив, что торчал бы на улице гораздо дольше, чем ему на самом деле хотелось, кормил бы комаров и засыпал на ходу, лишь бы не прерывать его.       Все тревожные звоночки были налицо. Мысленно проскальзывать в комнату Джонатана было опасной территорией. Заходить дальше, на его кровать, — верным провалом. И не успел Стив опомниться, как снова оказался в том сне. Сидят вместе. Смеются. Наклоняются друг к другу, всё ближе.       Сначала он пытался обмануть себя, внушить, что просто провалился в полудрему, пока лежал и слушал музыку. Но он мог открыть глаза, оглядеться и даже сесть на кровати — а чувство никуда не девалось.       Впервые в жизни он позволил себе об этом подумать.       В том сне они целовались так, будто делали это сотни раз, хотя в реальности Стиву приходилось взвешивать каждый шаг, прежде чем просто задеть его плечом. Во сне все было так легко. Стив хотел, чтобы всё было легко. Стив хотел, чтобы Джонатан был здесь.       Даже если это значило бы, что они будут целоваться.       Это было единственным, в чем Стив всегда был по-настоящему хорош. Ни одна из его подружек, похоже, не считала его особо умным или забавным, может кто-то и красавцем не считал, но он умел хорошо целоваться. Он знал, как заставить девушку почувствовать себя прекрасно.       Может быть, он смог бы сделать это и для Джонатана, если бы не был так занят насмешками над его стрижкой под горшок и не отворачивался бы каждый раз, когда тот снимал рубашку.       Может быть, он этого хотел.       Он жалел, что отвернулся, когда Джонатан снимал рубашку.       Ему хотелось бы побродить в сознании Джонатана и узнать, каково это — хотеть этого постоянно. Не осуждая себя и не отрицая очевидных чувств.       В какой момент от этого перестает тошнить? В какой момент ты становишься «не таким как все»?       Стиву было тошно. И он хотел, чтобы стало еще хуже. Он хотел вытравить это из себя, как вытравливают похмелье, засовывая пальцы в рот.       Он последовал за последней мыслью к её логическому завершению.

―

      Робин изображает рвотный позыв. Стив закатывает глаза.       — Я вообще-то пытаюсь удерживать рейтинг «Л» — только для лесбиянок, ясно? Ты же сама вечно ноешь, что я веду себя в этом деле как викторианская недотрога.       Фыркнув, Робин восклицает:       — Ты и есть викторианская недотрога! Только извращенная. Я уже наперед знаю: сейчас ты выдашь, что после того, как вы это сделали, ты решил, будто это просто «чисто по-братски». Так ведь?

―

      Первое, что Стив сделал после — сорвал наушники, бросился в ванную и склонился над унитазом.       Даже после того, как его по-настоящему вырвало, не было ощущения, что он «вытравил» это из себя. Всё было так же, сцена вспыхнула перед глазами, только теперь он видел себя со стороны — то, как он дразнил, флиртовал и ни разу, мать его, не прикоснулся к своей девушке за целых два месяца.       На миг его прошила ужасная мысль: а что, если Джонатан вообще не из «этих»? Что, если Стив просто хотел, чтобы он таким был? Его едва не вырвало снова.       Но Джонатан ведь фактически признался в этом сотню раз. Так и было. Джонатан принял это в какой-то момент, задолго до того, как они начали общаться. Он не был похож на Стива. У него никогда не было нормальной жизни, девушки. Похоже, он этого и не хотел.       Стив же хотел этого так сильно, что сердце щемило. Он хотел жениться на славной девушке, завести шесть наггетсов и золотистого ретривера — он всегда об этом мечтал, с самого детства. Нэнси Уиллер казалась его первым реальным шансом, пока он всё не профукал. Он даже не знал, согласилась бы Нэнси на такое — к детям она казалась равнодушной, если не считать младшую сестру. Но она была славной. Она была с ним, когда его жизнь еще была нормальной. Когда он сам еще был нормальным.       В ту пятницу Стив сказал Майку передать Нэнси, что она может пойти с ними в кино в любое время.       Она так ни разу и не согласилась, но он встретил её на вечеринке — очередной из тех тусовок, на которые он мог дойти пешком и с которых мог доползти обратно, — в выходные перед началом учебного года. Это было не совсем её место, хотя он уже и сам не знал, какие места теперь «её». Она была там с непоколебимо трезвой Барбарой Холланд. К удивлению Стива, они сами подошли к нему, когда он забился в угол, допивая последнюю банку пива.       Нэнси была, проще говоря, в стельку. В какой-то момент она пролила пунш на блузку. И теперь она скалилась Стиву так, будто они лучшие друзья, когда схватила его за руку и провизжала «Привет!» сквозь грохот музыки.       — Привет, Нэнс, — крикнул он в ответ. Музыка и правда была слишком громкой.       В конце концов они перебрались на улицу, Барб зависла рядом, как неодобрительная нянька, пока Нэнси рассказывала о своем лете: она ездила в лагерь журналистики на север и познакомилась там с кучей крутых ребят. Она подумывала найти работу. Она по-прежнему считала Майка придурком, с чем Стив охотно согласился.       — Встретила каких-нибудь парней в лагере? — спросил он, на что получил отрицательный ответ.       — Это было «лето Нэнси».       В своем нетрезвом состоянии она явно находила это изречение очень глубоким, так что Стив поддакнул:       — Точняк. Думаю, у меня тоже было «лето Стива».       В итоге Барб стала совсем уж нетерпеливо поглядывать на часы и притоптывать ногой, отчего Нэнси хихикнула, но всё же поднялась, разглаживая юбку.       — Почему ты так и не пришла? — спросил Стив, просто потому что не хотел, чтобы она уходила. Он скучал по ней. Это всегда было правдой. Она положила руку ему на плечо.       — Потому что я не идиотка, Стив.       — Почему ты из-за этого должна быть идиоткой?       Нахмурившись, она положила вторую руку ему на другое плечо. Нэнси подалась вперед — не так, будто собиралась поцеловать, а скорее как тренер Дэвис перед суровым напутствием.       — Почему, спрашиваешь?       Ему вдруг захотелось плакать.       — Да?       Она нахмурилась, словно сам вопрос поставил её в тупик. Словно ответ был очевиден.       — Потому что последние несколько раз, когда ты меня целовал... это было так, будто... в своих мыслях ты целовал кого-то другого.

—

      Когда в сентябре начались занятия, Стив обнаружил, что летние каникулы не вернули ему популярность как по взмаху волшебной палочки. Нэнси теперь хотя бы улыбалась ему при встрече и махала рукой в коридоре, но на предсезонные тренировки по баскетболу он не явился, а когда во время обеда подошел к кабинету мисс Клик, увидел, что дверь уже подперта. Слава богу, в этом году ей поручили вести английский и у двенадцатых классов тоже.       — Не благодари Бога, — простонала она. — Благодари отсутствие финансирования от нашего паршивого губернатора.       С началом учебного года и похолоданием Стив думал, что дети потеряют к нему интерес. Но, похоже, даже если ему и не позволили вступить в их Партию, они провели какое-то голосование и решили, что он — неотъемлемая часть их выходных. Его убедили заполнить лист персонажа для D&D — он выбрал паладина, потому что это казалось самым крутым вариантом и потому что это заставляло Майка закипать от едва сдерживаемой ярости, — но играть он всё равно не собирался. Лукас и Дастин заявили, что в их следующей кампании он будет NPC, что бы это, черт возьми, ни значило.       Двадцать третьего числа ему исполнилось восемнадцать, что повлекло за собой ритуальную пытку в виде семейного праздничного ужина в «Энцо» с захватывающим дополнением — серьезным разговором о его будущем (или его отсутствии). Зато на следующих выходных родители уехали, и дети вручили ему пачку M&M’s и рисунок рыцаря, на котором расписались все, даже Майк. Так что, учитывая всё, это был не самый худший день рождения в его жизни.       Джонатану удавалось оставаться на периферии его зрения, за что Стив — как он сам себе внушал — был благодарен. Так было лучше для всех. С той самой ночи, когда он послушал «The Top», он пытался противостоять мыслям о Джонатане.       В последнее время он привык мечтать о жизни, которую он разделит с какой-нибудь девушкой, встреченной в колледже (если он вообще в него поступит). Эта девушка никогда не узнает его как Короля Стива или как неудачника, который терся рядом с Джонатаном Байерсом, она будет знать его просто таким, какой он есть: Стив, обычный парень. Ничего выдающегося, но с потенциалом стать хорошим отцом. Может быть, у них будет домик у озера, где они будут проводить лето, или фургон для путешествий.       Он уже знал, что ответит, когда она спросит его о старшей школе: «Что было, то прошло».       И сопроводит это небрежным пожатием плеч и обаятельной улыбкой. Поцелуй в щеку. Вступает музыка. Конец сцены, снято, уход в затемнение.       В большинстве случаев эта фантазия помогала ему не путаться в себе. Она возвращала его к тем целям, которые были у него еще до того, как он узнал о монстрах и параллельных реальностях, и заставляла верить, что они всё еще достижимы.       Поначалу он пытался представить, какой будет эта девушка мечты. Творческая натура, раз уж это колледж — дерзкая и альтернативная, из тех, кто будет открывать ему новую музыку и таскать на поэтические вечера. Стив мог бы этим увлечься. В их выдуманной предыстории она сначала относилась бы к нему с опаской, думая, что у них нет ничего общего, пока он не поразил бы её своими познаниями в музыке.       Всё стало подозрительно, когда он поймал себя на том, что представляет её долговязой андрогинной брюнеткой. После этого он пообещал себе не воображать детали и придерживался только общих жизненных планов.

—

      Во вторую субботу октября телефон зазвонил незадолго до полудня.       Человек на другом конце провода рыдал так сильно, что казалось, он вот-вот задохнется. Стив едва разобрал голос Уилла, который сквозь нескончаемые всхлипы выдавил:       — Честер умер.       — О черт... — вырвалось у Стива, потому что... что тут еще скажешь?       На том конце Уилл судорожно выдохнул. Его голос зазвучал чуть более собранно, когда он спросил:       — У тебя... у тебя есть лопата? У нас всего одна, а я... ты живешь ближе всех, и мне нужно помочь Джонатану, потому что Боб освободится только в пять, а я не могу просто... мы не можем просто...       Он снова разрыдался, возвращаясь к тем самым удушливым рыданиям, которые Стив услышал в начале. Он не мог представить, как Уилл ворочает лопатой, которая выше и тяжелее него самого, закапывая собственного пса. И он знал, что Джонатану не нужна помощь Уилла — тот наверняка клял себя на чем свет стоит за то, что не нашел способа скрыть это и сказать, что Честер уехал жить на какую-нибудь ферму. Земля, должно быть, уже начала подмерзать, они будут ковырять её до самой темноты.       Стив потер лицо свободной рукой.       — Дай мне десять минут, окей?

—

      Уилл встретил его на пороге — краснощекий и с опухшими глазами.       Стив не был уверен, как Уилл отнесется к объятиям — все-таки он из Байерсов, — поэтому выбрал безопасный вариант: взъерошил мальчишке волосы рукой, в которой не было лопаты, и сказал:       — Привет, приятель.       — Привет, — пискнул тот. А потом тише: — Извини, мне жаль.       — За что ты извиняешься? Это мне жаль. Насчет Честера.       Уилл пожал плечами. Он был самым «извиняющимся» ребенком из всех, кого Стив знал: однажды он извинился перед Стивом за то, что подавился мятной конфетой — причем сделал это сразу же, как только Стив хлопнул его по спине, чтобы прочистить дыхательные пути.       Уилл молча протянул руку за лопатой.       — Ни за что, — отрезал Стив. — Со мной дело пойдет быстрее. Где твой брат?       По какой-то причине он не смог заставить себя произнести имя Джонатана. Только когда он заезжал на дорожку к дому, до него окончательно дошло, на что он подписался. Уилл указал ему на задний двор:       — Там это... там Честер.       Первым делом он увидел пса, завернутого в выцветшую простыню в цветочек. Вторым — Джонатана, который копал, стоя спиной к дому. Несмотря на холод, по его волосам было видно, что он взмок от пота. Услышав шаги Стива, он произнес:       — Я же просил тебя остаться в доме, мал ещё...       Его голос был тише, чем Стив когда-либо слышал, с той характерной хрипотцой, которая бывает, когда только что плакал. Стиву вдруг пришло в голову, что прошло почти полгода с тех пор, как он вообще слышал этот голос.       По-глупому хотелось оттянуть неизбежный момент, когда Джонатан обернется и увидит, что слышал вовсе не шаги Уилла. Момент, когда его голос изменится — если он вообще захочет говорить. Стив думал, что если постоит так подольше, то, может, придумает что-нибудь дельное. Что-то большее, чем:       «Мне жаль, что твоя собака умерла, и что ты гей, и что я спросил тебя об этом. Всё пошло по пизде с тех пор, как мы перестали дружить».       Джонатан, тяжело дыша, перекинул через плечо еще несколько горсть земли и повернулся к нему.       — Серьезно, иди об...       Стив наблюдал за тем, как лицо Джонатана менялось: от сострадательного, хоть и измученного старшего брата — к замешательству, затем к недоверию, и наконец застыло где-то на границе между злостью и изнеможением. Это не должно было вызвать разряд тока у основания позвоночника Стива, но он так давно не видел на себе этих взглядов. А в последнее время он и так чувствовал слишком много того, чего не следовало бы.       — Уилл позвонил мне, — объяснил Стив, подняв руки в жесте «не стреляй». — Тебе нужна помощь.       Он не стал превращать это в вопрос или предложение, заранее зная, каким будет ответ. Джонатан и выдал тот самый ожидаемый ответ. Короткое:       — Не нужна.       Если судить по их прошлому, они могли бы препираться так до тех пор, пока этот клоун Боб, с которым встречается Джойс, не вернется с работы. Стив прикусил язык и сделал несколько осторожных шагов вперед.       Пот капал с кончиков волос Джонатана — они стали длиннее с тех пор, как Стив видел его в последний раз, — и он всё еще был в пижаме. Его потрепанная куртка валялась на ступеньках сарая неподалеку. Его руки дрожали от усилий — земля, наполовину промерзшая и плотно утоптанная, поддавалась с трудом. Но выражение его лица не изменилось.       Мне не нужна твоя помощь. Я не хочу твоей помощи.       Стив никогда не видел ничего настолько маленького, уязвимого и при этом свирепого. Он представил, что так же, должно быть, выглядит зверек, попавший лапой в капкан, когда тот делает несколько отчаянных, бесполезных попыток куснуть приближающегося охотника.       Охотник был ролью, из которой Стив изо всех сил пытался выбраться, но откуда зверю знать разницу между охотником и добрым самаритянином, который просто хочет освободить его лапу?       Стив снова двинулся вперед. Готовый к тому, что его укусят.       Когда он подошел к краю могилы, а Джонатан так ничего и не сказал, он начал копать.

—

      Они копали в молчании час, а может, два. Остальные мальчишки начали подтягиваться на велосипедах сразу после Стива, объясняя, что они здесь на похороны. Стив и Джонатан были солидарны хотя бы в том, чтобы спровадить их в дом. Стив не знал, насколько глубокой должна быть яма, чтобы защитить Честера от непогоды, и не думал, что Джонатан ответит, если спросить, поэтому он просто продолжал, пока Джонатан не откашлялся и не сказал: «Можешь остановиться».       Ближе к концу им пришлось вдвоем спрыгнуть в яму — затея, вызывавшая в лучшем случае приступ клаустрофобии, но Стив старался не выходить за пределы своего участка. Он взглянул на Джонатана, который уже выбирался наружу, края его фланелевых пижамных штанов насквозь пропитались грязью.       — Мне жаль, — выпалил Стив, вылезая следом. — Насчет Честера. Он был хорошим псом.       Джонатан опирался на черенок лопаты, отсутствующим взглядом уставившись на лес. Он не смотрел на Стива, когда произнес:       — Он болел несколько месяцев.       Стиву хотелось сказать: «Уилл говорил мне». Пару недель назад, когда дети решили, что научить Стива играть в «Риск» — отличный способ провести вечер пятницы. Уилл был сам не свой, пропускал ходы и допускал то, что Дастин называл «ошибками новичка». В конце концов он выпалил, что у Честера снова пошла кровь из носа — в последнее время это случалось всё чаще, говорил он, но в тот раз крови было очень много. Уилл сказал, что Джонатан обещал отвезти пса к ветеринару, как только получит зарплату.       Вообще-то Уилл уже несколько месяцев вел себя странно: периодически впадал в ступор, и его приходилось буквально вытряхивать обратно в реальность, что остальные мальчишки — особенно Майк — сочли своим личным моральным долгом. По секрету Лукас и Дастин рассказали Стиву, что походы Уилла к врачу связаны с ПТСР.       — Как у парней из Вьетнама? — спросил тогда Стив.       Дастин открыл было рот, чтобы выдать что-то несомненно бесполезное и саркастичное, но Лукас оборвал его тяжелым взглядом:       — Именно так.       Джонатан, конечно, всё это знал: они с Уиллом, казалось, делили один мозг на двоих. Может, он полагал, что Уилл уже всё разболтал Стиву, раз уж тот постоянно терся рядом. Стив представлял, как сильно Джонатан это ненавидит.       — Мне жаль, — повторил Стив.       Джонатан тяжело моргнул и повернулся к нему:       — Дальше я сам закончу.       И ни «Спасибо, Стив», ни «Мне тоже жаль, Стив», ни «Оставайся на ужин, Стив».       — Может, перестанешь быть таким упрямым засранцем? — огрызнулся Стив. — Кому станет легче, если ты тут копытца отбросишь?       Джонатан, видимо, исчерпав на сегодня весь лимит слов, отведенных для Стива, просто уставился на него. Огромные пустые глаза с темными кругами, такие же отсутствующие, какими они были почти год назад, когда он позвонил Стиву на заправку в их последнюю нормальную ночь. Словно Стив всё еще был тем раздражающим придурком из баскетбольной команды, которого Джонатан ненавидел.       Этот взгляд что-то сломал в Стиве. Это было почти физически ощутимо, как если бы шальная пуля пронзила его грудь.       — Какого черта я тебе вообще сделал?       В этом аргументе с самого начала были бреши, учитывая длиннющий список того, что Стив успел натворить — и муравьи, и армейские куртки. Но еще ни разу ничто не оборачивалось шестью месяцами молчания. Сколько, мать его, раз он должен извиниться? За что он вообще должен извиняться? А Джонатан всё равно ни хрена не говорит, даже после того, как Стив всё проклятое лето прождал от него звонка.       — С чего это ты решил, что именно ты вправе определять, друзья мы или нет? Потому что думаешь, будто мне не плевать, что ты… будто меня это волнует? Да мне насрать, Джонатан! Так что можешь перестать строить из себя мученика по любому поводу.       Стив не мог сказать это прямо. В последнее время он гадал: произносил ли Джонатан это хоть раз вслух, хоть кому-нибудь? Мысль о том, что тот мог довериться кому-то другому, но не Стиву, вызывала тошноту.       Джонатан тихо произнес:       — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя одного.       — Это касается меня! Здесь только ты и я, Байерс, и больше никого. Ни наши отцы, ни твоя мать, ни твой брат: только я. Ты решил, что со мной что-то не так, и даже не соизволишь, блядь, сказать мне, что именно! — Стив вступал на территорию слов, о которых раньше едва позволял себе думать, злых слов. Опасных слов. Но он продолжал, — Я променял всю свою жизнь на то, чтобы слушать Cure в твоей сраной спальне. Из-за тебя Нэнси меня бросила. Я всё лето думал, что ты мне позвонишь, а ты… ты просто…       Лицо Джонатана оставалось подчеркнуто нейтральным, но Стив видел, как ходят его желваки и как побелели пальцы, сжимающие черенок лопаты.       Как видел Стив, варианта было два. Он мог забрать свои слова назад, понизить голос, закончить дело с Честером и тактично сунуть Уиллу двадцатку на выходе, чтобы они заказали еду на дом, или он мог надавить сильнее, пока у Джонатана не останется выбора, кроме как наорать на него или даже ударить. По крайней мере, крики и удары значили бы, что Стив еще способен вызвать в нем хоть какие-то эмоции.       Стив и сам не заметил, когда начал плакать, он вытер лицо, отшвырнул лопату и нанес последний удар.       — Ты сделал это со мной, а теперь даже разговаривать не хочешь.       Наконец — наконец-то — Джонатан процедил сквозь зубы:       — Я сделал с тобой что?       Черт. Черт, черт, черт.       Он понял, что услышал Джонатан и впервые он мог признать, что именно это и имел в виду.       Ты сделал меня уродом. Ты сделал меня таким же, как ты.       Стив слабо повторил:       — Вот это. Я не такой как все.       Джонатан резко развернулся. И сорвался на него.       — Ты что, издеваешься надо мной? Так что из этого, Стив? Тебе плевать или я, по-твоему, заразный? Ты хоть раз задумывался, почему ты чувствуешь себя так именно сейчас? Может, потому что ты годами прятался за спиной своего чокнутого дружка и притворялся, что ты не такой? Теперь он мертв, а ты до сих пор не можешь в этом признаться. Я, по крайней мере, могу быть честным с самим собой.       — Да ты сам даже слова этого сказать не можешь! Так что не смей выставлять меня трусом, раз сам не…       Джонатан перебил его, срываясь на крик — именно так, как Стив, по собственному мнению, и хотел:       — Гей! Я гей, этого ты хотел?!       Нет. Не этого.       Стив хотел, чтобы Джонатан позвал его остаться на ужин. Он бы рассказал ему про Джони Митчелл и Вашти Баньян, про то, как присматривал за домом мисс Клик, и о том, что Уилл и его друзья стали лучшим, что было в его жизни за последние месяцы. Он бы обошелся без чувства вины, без допросов, может, намекнул бы на всё это через пару недель, спросил бы про ту дурацкую гребаную кассету. Он хотел проболтать до глубокой ночи, пока Джонатан не попросит его, робко, остаться до утра.       Он и так провел слишком много времени, думая о том, что значит быть «таким», о том, что Джонатан — «не такой». О том, что Стив из-за этого чувствует и кем это делает его самого. Стив отчаянно попытался ухватиться за свой образ с женой, детьми и домиком у озера, но его там не было. Всё, что он мог видеть и о чем мог думать, — это Джонатан, стоящий перед ним с тяжело вздымающейся грудью, только что назвавший себя геем.       На секунду ему показалось, что Джонатан и правда его ударит.       — Я просто хочу, чтобы всё было как раньше, — пробормотал Стив. Он снова плакал, на этот раз окончательно теряя над собой власть. За их спинами распахнулась задняя дверь.       — Стив? Джонатан?       Джонатан отреагировал мгновенно. «Иди в дом!» — отрезал он прежде, чем Стив успел сообразить, чей это голос. Он стоял спиной к дому, скрывая лицо в слезах.       Трус, как обычно.       Другой голос — Лукаса — робко спросил:       — Ребят, у вас всё в порядке?       — Мы слышали крики, — добавил Дастин. Дверь не закрывалась.       — Вам помочь?       Стив откашлялся. В этом он хотя бы мог поддержать Джонатана.       — Нет, Дастин. Просто тяжелый день, вот и всё. Зайдите в дом.       Он не оборачивался, но знал, что увидит на их лицах недоверие. Они были слишком, мать их, умными для своего возраста, и если они слышали крики, фраза «Я гей, этого ты хотел?» была явно не про Честера.       Наступила пауза — мальчишки, видимо, раздумывали, стоит ли спорить, — прежде чем Лукас сказал: «Хорошо». Дастин всё еще что-то бормотал в знак протеста, когда дверь наконец захлопнулась.

—

      Они закончили хоронить Честера в напряжённом молчании. Когда детям наконец разрешили выйти, они соорудили ему крест из веток и бечёвки и настояли на том, чтобы все собрались вместе и произнесли по паре слов. В основном эти слова были вариациями на тему «хороший пёс».       На середине процесса Стива посетила мысль о том, что меньше года назад они все точно так же стояли на похоронах Уилла. Он вспоминал, как мальчишки бросали цветы на гроб и как он сам слушал ту короткую, глубокую речь Джонатана — речь, которая чертовски впечатлила Стива даже тогда, когда Джонатан был для него лишь средством найти Томми.       Он почувствовал мимолётный, самый эгоистичный укол тоски по тем временам, когда Джонатан всё ещё оставался загадкой, которую Стив даже не осознавал, что хочет разгадать.

—

      — О господи, боже мой! Ну ты и… придурок! — визжит Робин. — Ты заявил ему, что он сделал тебя геем, но типа… в плохом смысле? Я-то думала, что все закончится поцелуем, твою мать!       Стив не знает, как Робин на это отреагирует, поэтому пока молчит, молчит о том, что даже спустя два года они всё ещё только «подбираются» к поцелую. Просто у него есть талант впадать в панику и всё заваливать каждый раз, когда это кажется возможным наяву. Можно ли вообще сказать, что ты к чему-то подбираешься, если это «что-то» вполне может никогда не случиться?       Вместо этого он говорит:       — Я не собирался целовать его на глазах у его мёртвой собаки, — и на этом ставит точку.