The Entire History of Human Desire

Дорогое Прощение, ты знаешь, что в последнее время у нас были трудности, и есть много вещей, о которых я хочу тебя спросить. Ричард Сайкен «Литания, из которой кое-что вычеркнуто»

Мне снился сон о тебе.

Мы были в золотой комнате,

где каждый наконец-то получает то, что хочет.

Ричард Сайкен

«Снег и грязный дождь»

—

      Стив и Робин проспали до двух часов дня. И только к четырём ему удалось убедить её, что не нужно идти с ним к Джонатану в качестве телохранителя.       — Я этому мелкому хорьку ни на грош не верю, — настаивала она. Робин стояла в прихожей уже час, сжимая в руках туфли, но пока даже не думая их надевать. — И тебе я тоже не верю. Повторяй за мной: мне не за что извин...       Стив застонал:       — Робин. Я взрослый человек, ясно?       Она свирепо зыркнула на него и, на этот раз медленнее, произнесла:       — Повторяй. За мной.       — Мне не за что извиняться! По крайней мере, по твоему мнению. И что дальше, бить наотмашь?       — В идеальном мире я бы спряталась на заднем сиденье его машины и ждала момента, чтобы мы могли вмазать ему вдвоём, — она фыркнула, но всё же наклонилась, чтобы натянуть туфли. — Но ты, полагаю, к жизни в идеальном мире ещё не готов.       Даже когда Стиву наконец удалось усадить её в машину, она не унималась. Развернувшись в кресле настолько, насколько позволял ремень безопасности — так, что её колени оказались почти под прямым углом к консоли, — она продолжила шарманку.       — Знаешь, какое-то время казалось, что ты на него реально злишься. Куда делась вся агрессия? Это ведь исцеление, это полезно для здоровья...       — Уверен, я снова разозлюсь, как только увижу его. Просто мне трудно долго злиться.       Робин издала недоверчивый смешок.       — А мне — проще простого, — она протянула руку и сжала его плечо. — Не переживай. Я могу злиться за двоих.

—

      Когда Джонатан постучал в дверь, Стив всё еще пытается заставить себя возненавидеть его.       То, что тот пришел пораньше — на часах 17:58, ровно за две минуты до назначенного времени — помогает Стиву немного настроить себя на лад раздражения. Волосы еще не высохли, он вот-вот подумывал сменить рубашку, Марти снова подполз и уснул прямо на его ноге, и Стиву как раз нужны были эти две минуты, чтобы придумать, как освободиться.       Игнорируя протестующее шипение, Стив вытаскивает ногу из-под тушки Марти и направляется к двери, в последнюю секунду наклоняясь, чтобы смахнуть кошачью шерсть с брюк. Не прошло и суток, а Марти линяет как сукин сын. Всё, мимо чего он хотя бы просто прошел, припорошено черно-белым мехом.       Хотя у Джонатана раньше была собака, Стив не помнил, чтобы дом Байерсов был покрыт слоями шерсти. Может, об этом они в итоге и будут сегодня говорить: советы и хитрости по ведению хозяйства. Было бы разумно придерживаться чего-то подобного — чего-то настолько поверхностного, что оно буквально парит, насмехаясь, над всеми теми вещами, о которых они не говорят.       Раздается еще одна серия стуков. Стив тратит еще несколько секунд, заглушая их усиленными думами о шерсти животных. Он снимает несколько волосков с рукава, с правого бедра — боже, ему и правда нужен валик для чистки одежды.       Когда робкий голос окликает: «Есть кто дома?», Стив наконец решает, что попытки отщипнуть каждую шерстинку от одежды так же бессмысленны, как и любой разговор, который ему предстоит завести с Джонатаном. Он расправляет плечи, набирает в грудь воздуха и распахивает дверь.       Человек по ту сторону не то чтобы стал сюрпризом. В этом нет никакой тайны.       Это просто Джонатан.       Он выглядит не сильно иначе, чем в их последнюю встречу, разве что не корчится заметно от боли и сменил свой прикид серьезного газетчика на джинсы и футболку. Он почти похож на любого другого парня в конце летних каникул — челка начинает лезть в глаза, волосы немного выгорели на солнце.       Но это Джонатан, и когда их взгляды пересекаются, сердце в груди начинает трепетать, а потом он говорит «Привет», и Стив теряет все и так с трудом собранные частички злости.       Харрингтон откашливается. Любая заминка, лишь бы выиграть немного времени — еще пару секунд поглазеть на Джонатана, притворяясь, что это не так, еще пару секунд, прежде чем придется покинуть относительную безопасность прихожей и сесть в машину к Джонатану, принимая вероятность того, что этот вечер он, скорее всего, закончит с вновь растоптанным в грязь сердцем.       Он выдавливает из себя:       — Привет, чувак.       Байерс улыбается и кивает в сторону подъездной дорожки, где тарахтит его машина.       — Я подумал, можем немного покататься. Если хочешь.       Чего Стив действительно хочет, так это чтобы хоть один из них признал, насколько же это всё неловко. Чтобы кто-то начал униженно извиняться или хотя бы отпустил шутку.       Шутка, по крайней мере, была бы делом нехитрым — Джонатан ведь спокойно проглотил ту последнюю колкость про церковь. Стив мог бы ляпнуть «никакой Джони Митчелл», чтобы либо начать критиковать музыку, либо наорать на Джонатана за то, что тот испортил даже это, — испортил всё, что Стив с таким трудом для себя открывал, и даже не раскаялся.       Стив не делает ни того, ни другого. Джонатан тоже — и это не должно было стать ни разочарованием, ни сюрпризом, но каким-то образом умудрилось стать и тем, и другим. После паузы Стив кивает и переступает порог.

—

      Как только они выезжают, Стив без особого энтузиазма начинает предлагать дорогу к тем немногим местам, где можно припарковаться в относительном уединении: заброшенный сталелитейный завод, заросшее кладбище времен Гражданской войны за парком, карьер. Он намеренно не упоминает, что именно сюда он обычно возил девчонок. Джонатан наверняка бы съязвил о том, как это «романтично» — когда тебя лапают под осыпающейся статуей Авраама Линкольна, и тогда Стив начал бы думать о том, как лапает его, и...       Впрочем, Стив всё равно об этом думает — спасибо воображаемому диалогу у него в голове. В реальности же Джонатан включает поворотник и говорит:       — Мне не особо нравится карьер. После того случая с... ну, ты понял, с Уиллом. А вся эта заваруха с Истязателем Разума была на заводе.       Значит, решено. Кладбище Гражданской войны и разваливающийся Линкольн, в любом случае Стив знает, что лапать его никто не собирается.       — Тогда на перекрестке поверни налево.       Несколько минут они едут в неловком молчании, но кладбище оказывается гораздо ближе, чем казалось Харрингтону. Вскоре шины автомобиля Джонатана уже хрустят по гравию парковки, и тот уточняет, точно ли здесь можно стоять.       — Меня тут накрыли всего один раз. Хоппер просто заставил меня поехать домой.       Хоппер.       Вот еще одна тема, помимо очевидных, на которую они могут поговорить.       Первые несколько недель все, кроме Джойс, пребывали в стадии отрицания. Ну да, она видела — может, те врата и правда его убили. Но это же, чёрт возьми, Хоппер. Он сражался с демогоргонами, он бывал в Изнанке, а до всего этого годами закидывался таблетками и заливался выпивкой в таких количествах, которые способны убить человека послабее, и делал он это еще не позавтракав.       И так как это был Хоппер, а в куче обломков, которую военные разгребали целый месяц, тела не нашли, город не устраивал ни похорон с пустым гробом, ни мемориального парада. Казалось невозможным, что он в итоге не выберется откуда-нибудь, улыбаясь и маша с уже зажженной сигаретой во рту.       Однако спустя несколько недель Стив узнал от Уилла, что Одиннадцать официально переехала в свободную комнату к Байерсам, и что Джойс специально искала дом с четырьмя спальнями. Кельвин Пауэлл был назначен шерифом, а в городе пошли разговоры о тех самых похоронах и параде — как только Хоппера официально объявят погибшим.       Стив откашлялся.       — Уверен, у копов сейчас есть дела поважнее. Как она?       — Мама или Оди? — наклонил голову он.       — Обе.       — Мама погрязла в делах: вытаскивает всё наше барахло, перебирает его, рассылает резюме. Думаю, ей это на пользу. Дела не дают ей впасть в апатию, занимая чем-то мысли и руки.       Джонатан заглушил мотор. Они оказались в дальнем углу парковки — одном из немногих мест, куда почти не доставал свет уличного фонаря. Большая тень от старого дуба делала это место еще темнее. Стиву эта точка была хорошо знакома, ее выбирают, если не хотят быть замеченными. Он уже почти собрался предложить переставить машину, когда Джонатан продолжил:       — Оди притихла. В основном хочет быть с Майком, Макс или одна. Мама пытается заинтересовать ее обычной школой, рассказывает о всяких крутых штуках, которыми она сможет там заниматься.       — Например?       Джонатан пожал плечами.       — Спорт. Театр. Керамика. Похоже, мама просто накидывает варианты каждые пару дней в надежде, что хоть что-то зацепит.       — Керамика?       Стив сморщил нос. Еще в прошлом году в старшей школе Хокинса едва наскребли на один класс по ИЗО — вряд ли за четыре месяца что-то изменилось.       Харрингтон упрямо хотел продолжать в том же духе. Притворяться, что переезд Джонатана в Калифорнию никогда не случится, что это просто дата, которая будет бесконечно отодвигаться всё дальше и дальше. В этом даже был бы смысл, ведь с Джонатаном никогда ничего не доходит до конца — всё случается лишь почти, снова и снова, пока не растворяется в небытии.       Поцелуй.       Нью-Йоркский университет, судя по всему.       Почему с Калифорнией должно быть иначе?       Но дело было не только в Джонатане. Дело было во всей его семье. Уилл настаивал на слове «релокация» вместо «переезда», 14 сентября Джойс расклеила у Мелвальда и Дэна объявления о распродаже, дом Байерсов даже пару раз смотрели, хоть Уилл и говорил, что из этого ничего не вышло.       Байерсы уезжают за три тысячи миль, и скоро — хотя даже Уилл не уточнял, насколько. Всё это не делало их ситуацию перспективной, учитывая, что Джонатан почти два года оттачивал искусство быть недосягаемым, живя всего в миле вниз по дороге. Но он здесь, по крайней мере на сегодня. Сам пришел и, кажется, намерен оставаться, упрямо увязая в растущем неловком молчании на парковке у кладбища Гражданской войны.       Но Джонатан оставался Джонатаном, и Стив знал, если он сам не подтолкнет к разговору, они просто профукают всю ночь, болтая о чепухе или слушая кассеты. Стив понимал, что глупо тратить время впустую. Возможно, этот последний раз, даже если это будет впустую — всё, чего он на самом деле хотел.       Ну, не совсем всё — но большую часть. Чтобы получить остальное, ему, вероятно, понадобился бы еще как минимум год в таком режиме.       — Наверное, в твоей крутой калифорнийской школе так и будет, — это ощущается как первый нанесенный удар.       Джонатан кивает, прежде чем позволить голове откинуться на подголовник.       — Да, — тихо произносит он. — Так было в брошюре.       — В брошюре. Действительно, круто.       Джонатан усмехается.       — Не знаю, делают ли они это для всех или только для таких семей, как моя.       Теперь очередь Стива наклонять голову.       — Как твоя?       — Да. Счастливчики, которых правительство решило переселить.       — Почему сейчас? Разве они не должны были сделать это после первого же раза, когда всё это случилось?       — Они предлагали маме, несколько раз, судя по всему, но она всегда отказывалась, называла это кровавыми деньгами. Думаю, разница в том, что на этот раз они не спрашивают. Они ставят перед фактом, — он прочистил горло. — Силы Оди просто... исчезли. А нет сил — нет оружия. Теперь она просто еще одна обуза в том, что случится дальше. Уилл тоже. Так что им проще спровадить их подальше и надеяться, что этого хватит для их безопасности.       — Дальше?       Стив почти сразу чувствует себя идиотом.       Он здесь с самого начала. Он знает, как это работает. Передышки между катастрофическими событиями с самого первого раза сокращались в геометрической прогрессии, но всегда остаются эти несколько недель глупой надежды на то, что хорошие парни победили в этом раунде и монстр действительно мертв, повержен и никогда не вернется. До этого момента Стив неосознанно пребывал в этом дурмане.       — Да. Дальше, — горько говорит Джонатан. — По крайней мере, они больше не лгут о том, что всё вернется в норму.       — Когда вы уезжаете? — выпаливает Стив, потому что он, вопреки самому себе, отвлекся, и если не спросит сейчас, то может не спросить вовсе. Он наблюдает за Джонатаном. За тем, как дергается его кадык, когда он сглатывает, как он садится чуть ровнее, расправляя плечи, словно готовясь к удару. Наконец Джонатан произносит:       — В октябре. Это самое позднее. Они хотят, чтобы нас здесь не было до годовщин. Раньше, если дом продастся.       — А если нет?       — Тогда они заберут его у нас. Мы с Уиллом думаем, что они так и сделают в любом случае. Все, кто приходил на просмотр — это какие-то идеальные образцовые семейки не из нашего города, которые разговаривают так, будто читают текст для школьной пьесы, — Джонатан прокашлился, повышая голос: — «Хокинс кажется таким милым, сонным городком для создания семьи. Вы вырастили двоих — или троих? — замечательных детей здесь, мисс Байерс». Ты же видел новости, ты знаешь, что это чушь собачья. Спроси любого, кто здесь живет, и тебе скажут: мы живем на крышке люка, ведущего прямиком в ад.       Слова врата в ад и правда прозвучали в шестичасовых новостях несколько недель назад. Отец Стива назвал это «сенсационной хернёй» и переключил канал на повтор «Бонанзы».       Историю с лабораторией он назвал также. Сказал, что Хагенам, должно быть, просто слишком стыдно признать, что на самом деле случилось с Томми — мол, тот либо напился в стельку и съехал на машине с моста, либо подался в город и подцепил «голубую заразу».       Стив тогда сказал «Там правда была лаборатория, пап. Можешь съездить и посмотреть. Это недалеко…» — на что получил ответ «Видишь, какие люди нынче доверчивые? Даже ты. Это просто пафосный бред».       Это было еще в те времена, когда Стив пытался оставаться у отца на хорошем счету в надежде пойти к нему работать после выпуска, так что вместо споров о том, что он просто никогда не видел, чтобы прямиком из земли лезли монстры, Стив просто поддакнул. Замял тему.       «Ты прав, пап.»       — Полагаю, ты будешь рад убраться подальше от адских врат. — Стив разворачивается в кресле к Джонатану. Он старается не думать о том, сколько раз он в фантазии делал в точности то же самое, и что это обычно предвещало. — Зачем ты мне позвонил?       — Я не то чтобы буду рад этому. Здесь всё, кого я когда-либо знал и знаю, — Джонатан поворачивается к нему. Если бы не консоль, их колени бы соприкасались. Стив борется с рефлекторным желанием отстраниться. — Ты здесь. Всё так, как я сказал по телефону. Я хотел увидеть тебя, поговорить. Не при Уилле и Дастине, не в больнице и не в церкви. Хотя, кладбище, наверное, не сильно лучше.       Джонатан вздыхает, сдувая отросшую челку с глаз. Кажется, он готовится толкнуть речь, что исторически всегда заканчивалось либо слезами, либо криками — и то, и другое обычно было от Стива.       Но на этот раз в голове звучит голос Робин, твердящий о том, что нужно держаться за свою злость, или, по крайней мере, сохранить хоть каплю достоинства.       Стив огрызается:       — О чем нам говорить? О Джони Митчелл? Хочешь снова швырнуть в меня кассетой Cure, в память о старых-добрых временах?       — Прости за ту кассету. Сейчас я слушаю её постоянно, — Джонатану каким-то образом удается сделать так, будто каждое слово дается ему с колоссальной физической болью. Хуже того, ему удается выглядеть искренне виноватым. — Я... я думаю о тебе. Постоянно. Я скучаю по тебе.       Джонатан подается вперед, оперевшись локтем о консоль. Стив уже видел этот маневр раньше, он и сам его проделывал.       Внезапно Стиву больше не нужно заставлять себя злиться. Ярость сама вскипает в груди и вырывается наружу:       — Ну это просто охренительно, Байерс. Очень мило с твоей стороны, — когда Джонатан отстраняется, словно от пощечины, Стив почти рад. Это реакция, которой он давно от него и добивался. — Ты уезжаешь на другой конец гребаной страны через два месяца. Поэтому ты затеял это сейчас, да? Потому что это больше не имеет значения. Знаешь, в чем твоя проблема? У тебя крыша поехала. В мозгах чего-то не хватает, я не знаю. Ты уезжаешь и такой: «О, а не позвонить ли мне Стиву, которого я избегал целый сраный год, заставляя мучаться каждый день? Знаю, он наверняка ответит, ведь он весь этот год вел себя как преданный пёс и последний неудачник.» Пошел ты, Байерс.       — Я не думаю, что это честно...       Стив перебивает его. Хоть раз в жизни он сам будет толкать речь.       — Что несправедливо, так это вся та херня, которую ты творишь. В смысле, мы даже не друзья! Как давно у нас был нормальный разговор, который не превращался вот в это? И ты не представляешь, как мне надоело собачиться с кем-то, кто даже сдачи толком не дает!       Джонатан произносит бесяще ровным голосом:       — Мы могли бы быть друзьями. Я хочу быть твоим другом. Я не хочу ругаться.       — Для этого уже как бы поздновато. Мы в ссоре. Мы всё это время были в ссоре.       — Разве? — спрашивает Джонатан с искренним недоумением.       Стив чувствует, что он в опасной близости от того, чтобы начать рвать на себе волосы.       — Ты сейчас пытаешься выставить меня идиотом? Потому что у тебя получается.       — Я никем тебя не пытаюсь выставить! — огрызается Джонатан. «Отлично», — думает Стив. Теперь они точно разругаются. — Я не знаю, что я делаю, ясно? Я постоянно твержу тебе, что я не такой, как ты. И я не просто драматизирую. Я знаю, ты думаешь, что я унылый эгоист или что я к тебе ничего не чувствую в ответ. Но самое хреновое в том, что я чувствую. Ты мне нравишься, правда нравишься, просто я не могу…       Стив перебивает:       — Я никогда не говорил, что ты унылый или эгоистичный. — он просто так думал в еще сотне других вариаций этих слов.       — Ладно, проехали. Значит, ты просто считаешь, что я имбецил и что у меня в мозгах чего-то не хватает. Так лучше?       Джонатан больше не смотрел на него, уставившись вдаль сквозь лобовое стекло, куда-то за кладбищенскую ограду.       Боже, как же Стив это ненавидел. Этот круговорот споров с Джонатаном, который неизбежно следовал за их ежегодным почти-апокалипсисом, когда они ненадолго объединялись и сражались на одной стороне вместо того, чтобы сражаться друг с другом. У Стива было меньше шести месяцев, чтобы прийти в себя после первого раунда с Истязателем Разума. Боль он ощущал постоянно, у врача он бывал чаще, чем дома. Ему вообще-то еще нельзя было садиться за руль, хотя он скрывал это от Робин, Дастина и Уилла — видел-то он нормально, если только не становилось слишком темно или не лил сильный дождь.       А Джонатан всё никак не мог вести себя нормально или хотя бы оставить его в покое. Всё еще не глядя на Стива, Джонатан прошептал:       — Похоже, мне стоило позволить тебе и дальше меня ненавидеть, ты ведь так и делал да?       — Если бы я тебя ненавидел, я бы не сидел с тобой в одной машине. Так что завязывай с этим.       Возможно, это было не самое лучшее, что можно было сказать в такой момент — признание в отсутствии ненависти, проявление слабости, — но Стив не учел, что Джонатан может начать смеяться. Это выглядело как минимум крайне неуместной реакцией. Вскоре тот уже вовсю хватался за бока, задыхаясь. Со стороны это походило на нервный срыв. Стив знал, что и сам находится на грани.       Спустя минуту Джонатан выдавил сквозь смех:       — Прости, просто... просто я... я уже говорил тебе это однажды. Почти слово в слово. У нас... у нас уже был этот разговор, разве это не нелепо? В прошлый раз речь шла о том, почему я должен тебя ненавидеть, и вот мы вернулись к началу. Господи, может, я и правда имбецил, — Джонатан потер лицо руками. Когда он снова посмотрел на Стива, он уже не смеялся. — Я определенно всё запорол.       Стив знал, что Робин приложила бы его чем-нибудь за то, что он собирался сказать. Но Робин здесь не было, а на лице Джонатана застыли остатки какой-то пугающей и в то же время милой маниакальной ухмылки. Стив чувствовал, как с каждой секундой, что он смотрел на Джонатана, из него выходил весь запал, и вся злость сходила на нет. То, что сказал Джон — чистая правда. Харрингтон и сам портил всё кучу раз, даже если ему хотелось верить, что он давно перестал быть тем подонком, давившим муравьев.       Тем не менее он постарался, чтобы в его голосе не было столько обреченности, сколько он чувствовал, когда произнес:       — Мы оба всё запороли. Просто в разное время.       — Наверное, так и есть, — Джонатан снова вздохнул, его голова стукнулась о подголовник. — Ну, я хотя бы показал тебе крутую музыку, да? Это получше, чем топ-40.       Стив понимал, что тот пытается разрядить обстановку, но голос Джонатана звучал просто печально. Вымотанно. Смиренно перед тем фактом, что они ни к чему не придут — ни сегодня, ни, возможно, когда-либо ещё. У них осталось всего два месяца. Какая-то часть Стива хотела раздуть спор заново, надавить на больное «Я только что назвал тебя тупоголовым, помнишь? Разозлись на меня, ради Христа!»       Но другая часть просто хотела домой. Залезть в постель и прокрутить в голове идеальную версию этого разговора, ту самую, которую, как он мечтал, они могли бы провести.       Эта часть Стива закатила глаза и произнесла:       — Не зазнавайся. Мне всё еще не нравится Лу Рид и теперь ты не можешь сказать, что это потому, что я зашоренный придурок. Плюс, это я подсадил тебя на Джони Митчелл.       Джонатан согласно хмыкнул.       — Она отличная. Но Баньян мне понравилась больше.       — Обязательно скажи об этом Дэну перед отъездом. Ему нужно знать, что его план по ее раскрутке работает.       — Я, наверное, скоро туда загляну. Надо набрать кассет в дорогу. Можешь пойти со мной, — на мгновение Стиву в безумном порыве показалось, что Джонатан зовет его в Калифорнию, прежде чем тот добавил, — К Дэну, я имею в виду. Если ты не против показаться со мной на людях.       Самым безумным во всём этом было то, что Стив не был уверен, каким был бы его ответ, спроси тот про Калифорнию.       — Я пойду, придурок. Но завтра у меня прием в Форт-Уэйне.       — По какому поводу?       — Невролог. Оказывается, русские неслабо так встряхнули мне мозги.       Он показательно постучал себя по голове. Вообще-то было больно, хоть и слегка. Он стиснул зубы, терпя.       — Мне завтра тоже нужно туда ехать. Физиотерапия — после того, как Истязатель Разума неслабо так приложил меня. Уилл тоже едет. Мы могли бы... поехать вместе, если хочешь.       Провести еще больше времени взаперти в машине с Джонатаном было бы пыткой. Добровольной пыткой, ко всему прочему приправленной какой-нибудь дерьмовой группой, по которой Джонатан сейчас фанател. Но та часть мозга Стива, которая хотела домой, соседствовала с той частью, которая глупо полагала, что всё еще может стать просто, что им с Джонатаном нужно лишь провести достаточно времени рядом, чтобы вернуться к тому, как всё было раньше.       Эта, вероятно, мазохистская часть мозга открыла рот и произнесла:       — Да, конечно.

—

      — Так вы знаете, что любите друг друга, но типа поссорились из-за какой-то фигни… и теперь мы едем с ним в одной машине к неврологу?       Каждое второе слово прерывается шумом со стороны Робин: то включается кран, то где-то вдалеке свистит чайник, то слышны всплески. Похоже, она чистит зубы.       Как-то раз она позвонила, когда смывала краску с волос.       Телефонные разговоры с Робин на самом деле очень напоминали те шумные созвоны, что были у него с Джонатаном, хотя Стив ей об этом ни за что бы не рассказал. Он уверен, она сочла бы это за смертельное оскорбление.       — Это топливная экономия, Роб. Полезно для экологии. Разве ты не должна этому радоваться?       Благодаря работе в такой тесноте и тому, что они едва не погибли вместе, за последние несколько месяцев Стив узнал о Робин много нового. Её второе имя — Рут, в честь прабабушки, она знает четыре языка и играет на валторне, а её родители — из тех странных хиппи, которые едят сейтан и держат кур на заднем дворе. Робин рассказывала, как ей прочитали «лекцию всех лекций» о походах в Макдоналдс — о том, что это розовая слизь, которая вызовет у неё рак и уничтожит планету Земля. Стиву это показалось явным перебором.       Робин снова сплёвывает.       — Сейчас меня не радует ничего, что связано с Джонатаном Байерсом. Мы едем на его машине?       — Да, Робин. Мне вообще-то не положено самому ездить на эти осмотры, я им наврал, что это делаешь ты.       — В смысле — «не положено ездить на эти осмотры»? То есть тебе запрещено водить, но только когда едешь к врачу? Или тебе вообще нельзя за руль? — Робин расценивает последовавшее молчание как ответ. — Ты сдохнуть хочешь? Это твоя цель? Тебе нравится подвергать опасности себя и окружающих?       — А кто меня возить-то должен? — возмущенно пробормотал Стив. — Ты? Дастин? Только я нормально вожу!       — Что ж, полагаю, теперь я должна радоваться, что вы с Джонатаном Байерсом возобновили свой странный маленький романчик. Мне что, теперь и на приемах с тобой сидеть?       Это еще одна вещь, которую он узнал о Робин. Она вечно балансирует между образом ультрамятежной панк-рокерши и гиперопекающей мамы.       — И так хреново, что ты вечно торчишь в приемной. Медсестра постоянно спрашивает, не моя ли ты девушка. На прошлой неделе вообще сказали «ваша жена».       Робин изобразила рвотный позыв.       — Боже, фу. В Форт-Уэйне что, эпидемия детских браков?       — Вот да. Я же не выгляжу таким уж старым, черт возьми.       — Больше нет — с твоим-то новым омолаживающим мелированием, — прочирикала Робин. Слышно, как она полощет рот водой, даже не утруждаясь отодвинуть трубку. — Кажется, он приехал. Господи, ну почему он должен забирать меня первой?       Господи. Вот она, третья ипостась Робин: упрямый ребёнок.       — Ты живешь ближе.       — Ну, надеюсь, ты понимаешь, что я с ним не собираюсь контактировать.       — Ради всего святого, Роб. Тут ехать минуты три.       Ехать действительно оказалось не больше трех минут. Стив едва успел натянуть ботинки и покормить Марти, как с подъездной дорожки донеслось гудение клаксона.       Джонатан помахал с водительского сиденья. Робин сидела сзади, упрямо скрестив руки на груди, а по другую сторону от неё — Оди. Девочка прижалась лбом к стеклу — казалось, она заснула. К счастью, Стиву не пришлось выбирать между передним и задним сиденьем, так как место рядом с водителем занял Уилл. Стив залез к Робин, игнорируя её протестующий визг, и втиснулся в оставшийся узкий просвет посередине.       Джонатан откашлялся.       — Все пристегнулись?       После хором прозвучавших «да», они тронулись. Джонатан то и дело ловил взгляд Стива через зеркало заднего вида. Харрингтон кожей чувствовал, как сидящая рядом Робин буквально кипит от ярости.       — Мы, наверное, нарушаем какой-то закон о допустимом количестве людей в машине, — сухо заметил Уилл.       Стив отмахнулся:       — Я миллион раз возил тебя и десяток твоих друзей в своей тачке. Кстати, где Хендерсон?       — Со своим отцом, — проворчал Уилл. — Тот живет в Форт-Уэйне, но ему вечно приспичивает заняться какой-нибудь чушью типа «отец и сын в походе», так что их и там нет.       — Уверен, что они в этот раз действительно поехали?       Уилл закатывает глаза.       — Ага, в кои-то веки. Как раз перед тем, как я уеду на другой конец страны.       В прошлом Дастин называл своего отца по-разному: королем пустых обещаний, человеком великих идей и нулевых действий, ну и просто козлом. Насколько Стив знал, тот названивал и звал в поход уже почти год, но Стив не припоминал, чтобы Дастин за это время хоть раз его реально увидел.       — Он вернется в эти выходные, — вклинивается Джонатан. — Они же не в лесу поселиться решили.       — Может, это и будет его следующей гениальной идеей. Уйти от цивилизации.       К удивлению Стива, Робин подает голос:       — Мои родители так жили какое-то время. Сказали, что это вскоре надоедает. К тому же, Дастин может просто взломать какую-нибудь радиовышку. У него же есть эта его «Церепра».       — «Церебро», — машинально поправляет Уилл. Он явно был намерен оставаться угрюмым, но любопытство берет верх. Повернувшись к Робин, он спрашивает, — И когда они так жили?       — За год или два до моего рождения. Жили в старом фургончике Фольксваген, мылись в реке и всё такое. Потом мама залетела, и они поняли, что растить ребенка в машине — идея так себе.       Уилл морщит нос.       — Мылись в реке? Фу.       Джонатан с улыбкой смотрит на него. Секунду спустя, почти синхронно, они с Уиллом произносят:       — Поедающие мозг амёбы...       Будто только что вспомнив о присутствии Джонатана, и крайне этим возмутившись, Робин оборачивается и сверлит его взглядом.       — Что?       — Наша мама. Она была помешана на амёбах, поедающих мозг, когда мы были маленькими, — говорит Джонатан. Он больше не улыбается, значит, либо поймал взгляд Робин в зеркале, либо почувствовал исходящие от неё волны ненависти.       — И не только на них, — бормочет Уилл. Джонатан легонько толкает его.       — Она нас просто очень опекала. Думаю, она вычитала это в какой-то мусорной газетенке и так и не смогла забыть. Поэтому никогда не пускала нас плавать.       — А мама Робин думает, что от Макдоналдса бывает рак, — вставляет Стив.       Он и сам не заметил как ляпнул это, пока испуганно смотрел то на Робин, то на Джонатана. Она точно не собирается дотянуться до него и свернуть ему шею? Или диалог их сблизит?       При этих словах Оди поднимает голову. Уставившись на Стива широко раскрытыми глазами, она шепчет:       — Рак?       — От него нет рака, — поспешно выпаливает Джонатан. — Просто мама Робин сказала глупость...       — Эй, не называй мою мать глупой, — начинает Робин. Стив прерывает её, ткнув локтем в ребра. Сдавшись, она смотрит на девочку, — Но нет, рак он не вызывает. Это просто вкусная куча соли и жира.       Удовлетворенная ответом, Одиннадцать снова расслабленно откидывается на спинку сиденья. Уилл спрашивает, можно ли им заехать в какую-нибудь забегаловку после приема, а Робин возвращается к попыткам прожечь дыру в затылке Джонатана своим взглядом.

—

      Далее следует, пожалуй, самый долгий час в жизни Стива. Единственное, что может с этим сравниться — это время, проведенное в ловушке под торговым центром, но там из-за адреналина всё пролетело довольно быстро, учитывая обстоятельства. Здесь же адреналина катастрофически мало: Стив зажат между Робин и Оди, Джонатан едет строго по скоростному лимиту, а Уилл в сотый раз включает «Boys Don’t Cry».       Наконец, они заезжают на парковку медицинского центра. Джонатан по очереди указывает на каждого в машине:       — Физиотерапия. Этому нельзя оставаться дома одному. Невролог. — На Робин он заминается. — Тоже невролог?       — Я его телохранитель, — бросает она, хватая Стива за руку с излишней, по его мнению, силой.       У невролога всё проходит так же, как и в последние пятьдесят раз: Стив — образцовый пациент. Касается носа указательным пальцем, поднимает руки и идет по коридору по прямой линии, приставляя пятку к носку. Как всегда, раздается сокрушенное цоканье, когда он пытается (и не может) прочитать третью строчку в таблице для проверки зрения. Ему светят фонариком в глаза и говорят, что глазной нерв выглядит слегка припухшим. Будут еще обследования, еще приемы. Водить можно, но только на короткие дистанции и ни в коем случае не ночью. Возможно, понадобятся очки.       Словно прочитав его мысли, медсестра шепчет:       — Обещаю, дорогуша, они не испортят твою красоту.       Стив улыбается и кивает, хотя сам прекрасно знает: он скорее рискнет вождением на ощупь и перенапряжением глаз, чем наденет их. И плевать на красоту, хотя он её тщательно холит и лелеет. Он лучше всю жизнь будет щуриться, чем терпеть какую-то штуковину на лице весь день.       Робин ждет в приемной, лениво листая выпуск «Country Living». Завидев Стива, она захлопывает журнал.       — Я как раз читала инструкцию по готовке на дровяной печи, — говорит она.       — Видимо, мы так и не узнаем, как пользоваться нашей, — виновато откликается Стив. Он придерживает перед ней дверь, заслужив улыбку и «хорошего дня вам обоим» от секретарши.       Робин фыркает.       — Представь: я, твоя женушка, готовлю на дровяной печи, пока ты пашешь в поле. Живем в хижине, как в «Маленьком домике в прериях».       — Мечтать не вредно, балда, но звучит не так уж плохо. Можем даже поставить двухъярусную кровать, если хочешь.       — Только если мне достанется верхняя полка. Ты наверняка скатишься посреди ночи и свернешь себе шею.       Какое-то время они ждут, прислонившись к машине Джонатана. Физиотерапия явно занимает больше времени, чем касание носа и роль семейной пары. Стив понимает, что Джонатан уже где-то поблизости, когда Робин резко переходит от жалоб на друзей родителей, которые снова оккупировали её спальню, к яростному сверлению взглядом парковки.       Ткнув пальцем в ту сторону, Робин шипит:       — Вон он. Пытаюсь убить его силой мысли.       Вообще-то, кажется, что помощь её мыслей ему и не нужна — Джонатан и Оди едва тащатся. Девочка прихрамывает, опираясь на Уилла. Со времен битвы в «Старкорте» Стив толком не видел Джонатана вне машины дольше нескольких минут. Выглядит он жалко: стиснул зубы и сутулится сильнее обычного. Зная Джонатана, на самом деле ему намного больнее, чем он показывает, просто он не хочет никого пугать.       — Господи, Роб. Он и так ранен, — говорит Стив, легонько шлепая её по руке.       — И что я, по-твоему, должна с этим делать? — огрызается Робин.       Стив закатывает глаза.       — Не знаю… ну, порадоваться?       Для большинства людей путь от кабинета физиотерапевта до парковки — пара пустяков, но этой троице он дается так тяжело, что Стив уже подумывает, не добежать ли до них, чтобы помочь. Может, Джонатан мог бы опереться на него так же, как Оди на Уилла. Возможно, Стиву хочется этого по эгоистичным причинам.       В итоге он просто кричит:       — Вам помочь?       Джонатан тут же отрицательно качает головой. Ну еще бы.

—

      Они всё-таки заезжают в Макдоналдс. Стив не уверен, ест ли Робин хоть что-то или просто всё время сверлит Джонатана взглядом. Он почти боится, что она устроит ему допрос, но, к счастью, в основном говорят Уилл и Оди.       Когда девочка сокрушается, что у неё уже есть два Гамбурглера, Уилл улыбается:       — Мне попалась Бёрди. У тебя же её нет? — он протягивает игрушку девочке.       Оди кивает, коротко улыбается Уиллу и прячет ее в карман. Про себя Стив задается вопросом, не староваты ли они для Хэппи Мила, но тут же чувствует укол совести — Одиннадцать, учитывая её прошлое, вряд ли вообще понимает концепцию «слишком взрослый для такого».       Словно прочитав мысли Стива, Уилл поворачивается к Джонатану:       — Как думаешь, мы с Оди не слишком здоровые для горки? Ну, чисто физически.       Джонатан оглядывается на игровую площадку за окном, оценивая масштаб. Пожимает плечами:       — Скорее всего, нет.       Уилл поворачивается к почти сестре:       — Ты когда-нибудь каталась с горки?       — С горки? — переспрашивает Оди, склонив голову набок.       За последние два года Стив не так уж много времени проводил рядом с ней. Он заметил, когда она отрастила волосы и начала носить обычную подростковую одежду из «The Gap». Он был приятно удивлен, когда она попросила Джонатана поставить в машине её любимую песню и радостно закивала в такт «Material Girl». Но в ней всё ещё оставалось то качество ребенка, воспитанного волками, которое Стив подметил при первой встрече. Это слышно в озадаченном, почти напуганном тоне, с которым она спрашивает о незнакомых вещах — словно всё неизвестное является угрозой, пока не доказано обратное.       В этом смысле она идеально вписывается в семью Байерсов.       Уилл берет её за руку, и они вдвоем перелезают через Джонатана, выбираясь из-за столика.       — Не растопчите там малышню, — предупреждает Джонатан. — И оставайтесь на виду.       — Как скажешь, пап, — ворчит Уилл.       Секунду спустя Оди с улыбкой передразнивает его:       — Окей, пап.       Они убегают, сияя от радости, а Джонатан провожает их взглядом. Наверняка он хоть немного, но боится, что их украдут — и это, вообще-то, не выходит за рамки возможного.       Это приятный момент — из тех, в которых Стиву нравится видеть Джонатана и которых выпадает прискорбно мало. Чей-то старший брат, улыбающийся и шутящий, без всяких упоминаний о его высшем долге и об ужасах, которые могут произойти, произойдут и уже происходили.       Момент обрывается, когда Стив переводит взгляд с Джонатана на Робин. Они застыли в какой-то странной дуэли взглядов, где цель — отвести глаза за секунду до того, как другой испепелит тебя своим взором. У Джонатана это даже не ярость, а скорее недоумение, но Бакли явно вернулась к своей затее убить его силой мысли.       Откашлявшись, Стив произносит:       — Робин, ты же вроде любишь странную музыку?       Не отрывая глаз от Джонатана, она сухо бросает:       — Уточни понятие «странная».       — Ну не знаю… как ты её называла, панк? — Он пинает Робин под столом, после чего указывает картофелиной на Джонатана. — Вот Байерс у нас стопроцентный гот. Я подумал, у вас может быть что-то общее.       — Гот и панк — это разные вещи, — отрезает Робин ровно в тот момент, когда Джонатан говорит:       — Мне нравится тот альбом Black Flag.       Робин прищуривается:       — Какой именно?       — Э-э, Damaged. Единственный, который я слушал.       — Ну еще бы, — цедит Робин. Каким-то образом ей удается жевать трубочку и теребить кулон на шее так, что это выглядит невероятно угрожающе. — The Slits круче. Стив упоминал, ты фанатеешь от Cure.       Робин произносит это таким тоном, будто ей донесли, что он увлекается детоубийством, но Джонатан воспринимает это спокойно:       — Да. Обожаю The Cure. — Взглянув на Стива, он добавляет, — У них новый альбом выходит в конце месяца.

—

      — «У них в конце месяца выходит новый альбом», — пищит Робин уже, наверное, в сотый раз. — Боже, он такой предсказуемый! А ты — ты еще хуже! Я не могу продолжать тебя защищать, Стив. Каждый раз, когда он открывает рот, я смотрю на тебя, а ты стоишь и таешь, будто перед тобой второе пришествие Христа!       Вообще-то, она сейчас дома, под предлогом участия в ужине из сейтана и кучи другой хиппи-еды, о которой Стив в жизни не слышал, вместе с родителями и их гостями. Каким-то образом это не помешало ей позвонить Стиву почти сразу после того, как Джонатан высадил её, чтобы, как она выразилась, подвести итоги.       Итоги, как выяснилось, в основном состояли из высмеивания Джонатана, а затем и Стива.       Остаток времени прошел без происшествий. Они втроем натянуто беседовали о музыке, пока Уилл открывал для Оди загадочный мир горок и рукоходов, а затем они ехали домой в той же напряженной тишине, что и раньше.       Когда Стив — которого высадили первым — вылезал из машины, Джонатан улыбнулся ему и спросил, не хочет ли он зайти завтра к Дэну.       Он ответил «да», разумеется — Стив никогда не отрицал, что в целом он довольно слабохарактерен. Но он не учел, что Робин встрянет «Я никогда не была у Дэна. Можно мне с вами?»       В итоге Уиллу и Одиннадцать тоже захотелось пойти, и внезапно то, что было похоже на свидание (если поход в музыкальный магазин двух людей, которые знают, что нравятся друг другу, но ничего с этим не делают, считается свиданием), превратилось в очередную групповую вылазку.       — Помнишь, что ты говорила про тех, кто обламывает свидания? — спрашивает Стив.       Ожидаемо, Робин издает стон отвращения.       — На данный момент это для твоего же блага. Тебе нужно вмешательство. Я имею в виду, ты так бодро начал вчера вечером, мама прямо гордилась тобой, когда ты выдал ту фигню про...       На этот раз стонет Стив.       — И в данном случае «мама» — это ты?       — Кто-то же должен ею быть. Тебе нужна материнская забота.       — Я старше тебя, — протестует он.       Робин фыркает:       — С точки зрения психологии девочки старше лет на пять. Это научно доказанный факт.

—

      В течение следующих двух недель Робин опекала его во время похода к Дэну, ещё двух совместных поездок в Форт-Уэйн и одного вечера настольных игр.       Если это было в её силах, Стив ни на минуту не оказывается наедине с Байерсом или на соседнем сиденье с ним. В те вечера, когда она не заходит, она берёт в привычку звонить. Стив не против — ему нравится, когда есть с кем поболтать, пока он вяло листает раздел объявлений о работе и ковыряет свой покупной обед для микроволновки. За последние месяцы Робин стала его самым близким другом-сверстником. Но не раз он ловил себя на мысли, не делает ли она это, частично для того, чтобы его телефонная линия была постоянно занята?       В конце концов, обстоятельства, неподвластные Бакли — коих, кажется, существует не так уж много — оставляют Стива без присмотра на целый день. Когда телефон звонит сразу после трёх, он почти ожидает услышать её голос из таксофона.       — Алло? Робин?       Но голос на другом конце провода — именно то, с чем Робин боролась две недели.       — Это Джонатан. Ты занят?       У Марти недавно проснулся интерес к играм, и планы Стива на день в основном состояли из того, чтобы таскать старый шнурок по дому, давая коту его ловить.       — Не особо.       — Никаких планов с Робин? — осторожно спрашивает Джонатан.       — Она уехала из города. На похороны.       — Жаль, — говорит Джонатан, но звучит при этом ни капли не расстроенным, — Дэн получил новый альбом Cure пораньше. Я собирался заехать за ним.       Даже если Стив иногда чувствовал, что ненависть Робин к Джонатану переходит все границы, он должен отдать ей должное, этот парень действительно может быть запредельно предсказуемым.       — Круто, — тянет Стив, потому что у него всё же хватает самоуважения не договаривать фразы за собеседника.       После паузы Джонатан произносит:       — Я подумал, может, мы могли бы послушать его вместе.       Поскольку эти же запасы самоуважения у него не безграничны, Стиву приходится подавить желание мгновенно согласиться.       — У тебя дома?       — Все дети здесь. Я думал, мы могли бы просто покататься.       У Стива есть — вероятно, необоснованная — уверенность в своей способности сохранять контроль, если они будут у него дома. Возможно, потому что в его сознании машина Джонатана уже помечена как несчастливое место, в то время как последний раз у Стива дома был моментом, когда они были действительно близки. Или, может, всё дело в продолжающейся одержимости бесами. И в этот раз бесы — его чувства.       Что бы это ни было, оно заставляет Стива сказать:       — Ты мог бы просто приехать ко мне. У меня тоже есть кассетная дека.

—

      Несмотря на все попытки Бакли обломать их «свидания», Стив жалеет, что не может позвонить Робин.       Всё чаще кажется, что она права. Её действия — не столько вредительство, сколько попытка удержать Стива от безумства. Не прошло и суток без неё, как Стив пригласил Джонатана к себе слушать Роберта Смита.       В отчаянии он даже подумывает позвонить Уиллу или Дастину, но вовремя вспоминает, что они уже у Байерсов — проводят для остальных детей семинар по эксплуатации «Церебро» на случай отъезда Уилла.       Разговор в машине ощущался как признание поражения — сплошные «мог бы», «должен был», «сделал бы». Финальная сцена, титры. Конец.       Был тот мимолетный момент, когда показалось, что Джонатан потянулся к нему, наклонился ближе — прежде чем Стив отстранился. Джонатан не пробовал ничего подобного ни до, ни после. Но, с другой стороны, у него и возможности не было, пока Робин создавала помехи.       Стив уверен, что тот больше и не попытается.       Сам Стив чувствует себя так, будто уже надел власяницу и спит на каменной плите за одни только мысли об этом. Может, его власяница — это возить Джонатана к неврологу, а каменная плита — никогда не говорить «нет», когда Робин настаивает на совместных поездках. Стив не удивится, если для Джонатана всё это лишь странная форма покаяния перед отъездом.       Так что паниковать не о чем. Он принимает Джонатана не так, как принимал бы девушку — хотя он и этого не делал миллион лет и не помнит, нервничал ли он тогда хоть вполовину так сильно, как сейчас.       Когда в 18:12 раздается дверной звонок, Стив буквально подпрыгивает, отчего Марти шипит и забивается под диван.       Было бы славно, если бы в один прекрасный день Стив открыл дверь, увидел Джонатана и не почувствовал бы тут же, как крепкие тески сжимают его сердце. Но это случится не сегодня. Джонатан же выглядит непривычно оживленным, он всовывает в руки Стива кассету «The Head on the Door».       Стив видел обложку на рекламном постере у Дэна, хотя до сих пор не может разобрать — то ли это размытые ладони, то ли какой-то желтый цветок.       Они поднимаются по лестнице, и Джонатан так и сыплет свежими фактами: они съездили в мировое турне в поддержку «The Top» и выпустили концертник. Они уволили нового басиста за то, что тот разгромил номер в отеле, но зато вернулся Саймон Гэллап, что, вроде как, большой плюс.       Раньше Стиву казалось, что это у Джонатана своего рода компульсия — результат того, что в нем полно мыслей, которыми он никогда ни с кем не делится. Но сейчас он видит: Джонатан нервничает. Он говорит быстро и дергано, будто делает это только ради того, чтобы было о чем говорить.       Где-то на подкорке сознания Стив его понимает. Вряд ли им двоим когда-нибудь снова будет комфортно наедине. Если раньше они могли легко провести вечер, моя посуду или покуривая за домом, то теперь любая пауза в разговоре становится невыносимо напряжённой. Для такого молчаливого парня, как Джонатан, пауз трудно избежать, если только не заставлять себя болтать без умолку.       Стив твердит себе, что каждый раз, когда они остаются одни, может стать последним. И даже если это никогда не превратится в нечто масштабное и романтичное — никаких поцелуев под дождем или клятв в вечной любви — это хотя бы не должно быть болезненным.       Поэтому он спрашивает:       — Саймон Гэллап ведь ушел после «Pornography», верно?       Джонатан расцветает.       — Да, именно так.       То, что Стив говорит следом, будет трудно выдать за простую вежливость, когда он будет пересказывать это Робин. Если вообще будет.       — Я знаю, что с тех пор мне пару раз знатно встряхнули мозги, но я до сих пор помню почти всё, что ты мне рассказывал. Про Лу Рида еврея, школьную подружку Роберта Смита и всё такое.       — А я до сих пор помню твою... эм... прическу. — Джонатан делает широкий жест рукой. — Лак Фарра Фосетт. Ты сказал, что убьешь меня, если я кому-нибудь проболтаюсь. Ты всё еще им пользуешься?       — Когда как, — пожимает плечами Стив. Он умалчивает, что воспользовался им сегодня в панике, за час до прихода Джонатана. Он уверен, что тот и так мог почувствовать знакомый аромат.       Всё происходящее вызывает у Стива чувство дежавю, которое только усиливается, когда кассета уже внутри, а Джонатан неловко топчется посреди комнаты, пытаясь понять, куда ему разрешено сесть.       — Садись где хочешь.       Нажав «play», он сползает по боковой стороне кровати и садится на пол, скрестив ноги. Секунду спустя Джонатан повторяет его движение, усаживаясь так близко, что их ноги рискуют соприкоснуться. Джонатан, видимо, тоже это замечает — он подтягивает колени к груди.       По крайней мере, какое-то время им не придется разговаривать.       Даже когда Стив был готов почти ненавидеть Джонатана, он никогда не мог убедить себя, что ему не нравится Кьюр. Их новый альбом не исключение: он неоспоримо хорош, хоть Стив и проводит весь первый трек в раздражении на Джонатана за то, что тот убрал ноги.       Это всё еще звучит как музыка для чего-то интимного, хотя в последнее время Стив начал задумываться — не из-за голоса ли Роберта Смита это чувство и не из-за того ли, с кем этот голос у него ассоциируется.       Ирония того, что он слышит «Я ждал этого часами, я извел себя до изнеможения», сидя рядом с Джонатаном, благоухая лаком для волос и украдкой поглядывая на него через каждые пару строчек, заставляет его думать что он — лирический герой этой песни.       Как обычно, Джонатан в итоге закрывает глаза, а на его лбу пролегает складка от сосредоточенности. Стив всегда считал это завораживающим, а может, он считал это милым, просто тогда у него еще не было слов для этого. Это было бы мило и сейчас, если бы ему не было так грустно.       Он смотрит на Джонатана и в сотый раз желает, чтобы кто-то из них был другим. Другим в том смысле, который бы что-то значил: чтобы Стив не стоял и не смеялся над Джонатаном в восьмом классе или чтобы Джонатан не убегал после того, как Стив спросил его про Скайуокера. Чтобы в какой-то момент, за последние два года, у кого-то из них хватило смелости для простого поцелуя.       Он наверняка мог бы поцеловать Джонатана в любой из тех вечеров у себя в спальне вместо того, чтобы обсуждать, какими злыми были их отцы.       Стиву всегда нравилось разговаривать с Джонатаном, вместе слушать музыку, но это никогда не было пределом его мечтаний. Вероятно, всё уже никогда не будет так просто, особенно когда между ними будет полстраны. Он просто будет искать в лицах прохожих родные черты лица, в продуктовых магазинах или на светофорах, и на секунду чувствовать тот болезненный укол в самое сердце.

—

      Стив не знает, сколько они просидели на полу после того, как закончилась кассета. Он лишь видит, как свет, пробивающийся сквозь жалюзи, освещает комнату оранжевым, затем серым светом, а после исчезает совсем, погружая комнату во тьму, которую разгоняет настольная лампа.       Джонатан первым рушит тишину.       — Мы всё ещё в ссоре?       Стив ожидал очередной порции пустой болтовни — чего-нибудь про аранжировки или сведение гитар. В какой-то момент он тоже подтянул колени к груди, кладя на них подбородок и раздумывая.       Они никогда толком и не мирились. Джонатан никогда не извинялся, и Стив всё ещё злится на него — ну, по крайней мере он пытается.       — Возможно.       — Я не хочу, — он фыркает и снова зажмуривается. — Я знаю, что должен извиниться. Я правда всё время собираюсь это сделать. А потом мы начинаем спорить, и я просто... не знаю, я будто превращаюсь в тупое мелкое животное. Знаю, звучит нелепо, но мне становится страшно, и я забываю всё, что хотел сказать.       Стив сглатывает.       — Можешь сказать сейчас. Я постараюсь выслушать.       Джонатан поворачивается к нему, выпрямляя ноги.       — Я знаю, что постоянно приплетаю Уилла. И я не пытаюсь использовать его как оправдание тому, что я вел себя как козел. Но вся моя жизнь, по сути, всегда вращалась вокруг него. Он был моим единственным другом до тебя. Знаю, я уже рассказывал тебе об том, что я чувствовал обязанность защищать его. Так я мог оправдать то, что провожу с ним время, веселюсь с ним — потому что в этом тоже была суть. Я делал его счастливым. А потом появился ты, и я не знаю… сначала ты мне даже не нравился, но ты просто не оставлял меня в покое. Я всё думал, когда же ты отвяжешься, когда тебе надоест тусоваться с кем-то, кто даже не умеет дружить. Но ты продолжал звонить. Продолжал приходить. И я начал симпатизировать тебе, по-настоящему. Я просто знал, что как только ты это поймешь, мы перестанем быть друзьями. А потом ты всё равно всё понял и всё равно хотел дружить, и я просто… я не смог. А в прошлом году, когда ты наговорил мне всего того о чем, чего ты… чего ты хотел, я снова не смог. Мне кажется, я и так позволил себе слишком много, просто заговорив об этом с тобой. Но я не хочу уезжать, будто я никогда… будто дружба с тобой не была самым важным событием в моей жизни. Будто ты мне не нравился так же сильно, как Cure. И ты сейчас мне нравишься. И... мне жаль, Стив. Правда.       Верный своему слову, Стив слушал и не спорил, да и при желании не смог бы. Это почти похоже на то, что он мог бы сам себе нафантазировать: Джонатан говорит всё, что Стив хочет услышать, именно в том порядке, в котором он и хотел.       Наверное, сделать то, чего ему больше всего хочется в данный момент — притянуть Джонатана к себе за воротник рубашки — было бы хуже любого спора.       Так что тот разговор в машине не был признанием поражения. Вот оно. Вот это.       «Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, и я уезжаю за две тысячи миль. Прости, Стив. Прощай, Стив.»       Нет смысла спорить с неизбежным, нет больше нужды язвить. Стив тихо произносит:       — Мне нравилось быть твоим другом, Байерс. Жаль, что мы не подружились раньше.       Джонатан едва заметно улыбнулся.       — Мне тоже.       Он встает — со шипением, как замечает Стив, одна рука на мгновение прижимается к ребрам. Он достает кассету, убирая её в футляр дольше, чем, по мнению Стива, того требует необходимость. Наконец, расправив плечи, он говорит:       — Мне, наверное, пора домой. Детей надо развозить, сам понимаешь.       Стив кивает, поднимаясь на ноги.       — Я веду обратный отсчет до того дня, когда Хендерсон получит права. Он мой должник по жизни. Будет хреново без тебя делить обязанности водителя.       — Скоро я наезжусь на всю оставшуюся жизнь. У мамы там запланирован целый живописный маршрут. Пришлю тебе открытку из Музея Спама.       — Всегда хотел так сделать. Не в смысле про Спам, а… ну, знаешь, в «Великое американское дорожное путешествие».       Вечер заканчивается на более светлой ноте, чем Стив надеялся, поэтому он не добавляет:       «Я хотел сделать это с женой и детьми, которых хотел до того, как ты перевернул мою жизнь наизнанку».       — Я мог бы позвонить и рассказать, стоило ли оно того. Думаю, правительство будет достаточно милостиво и позволит нам иметь телефон. Я имею в виду, там будет разница во времени…       Стив перебивает:       — Я был бы рад. Послушаю, чем там занимаются богатеи в Калифорнии.       Харрингтон действительно хочет, чтобы Джонатан позвонил. Но прямо сейчас ему хочется, чтобы тот убирался к чертям, потому что ситуация начинает напоминать ту, когда девушка тебе отказывает, а потом долго рассуждает о том, что вы всё ещё можете остаться друзьями. Стив просто хочет еще немного подержаться за факт, что он нравится Джонатану. В настоящем времени.       Он провожает гостя до двери, подавляя желание вытолкнуть его наружу силой. С каждой минутой становится всё труднее обманывать себя, думая, что это лучший финал, а не полный кошмар. И если он собирается разрыдаться, он предпочел бы делать это в одиночестве.       В последний момент Джонатан оборачивается. Не для громких заявлений, а чтобы спросить:       — Тебя подвезти в Форт-Уэйн на этой неделе? Мы с Оди закончили физиотерапию, но у меня всё равно нет планов.       Стив качает головой.       — Я уже могу водить днем. Но спасибо.       На долю секунды Джонатан выглядит задетым, или, может, Стиву просто хочется, чтобы он так выглядел.       — Ладно. Что ж, еще свидимся.       Стиву удается выдавить натянутую улыбку.       — Обязательно.       — Хорошей ночи, — говорит Джонатан, порывисто кивнув.       — И тебе, чувак.

—

      Стив не начинает плакать, когда дверь захлопывается.       Он просто чувствует себя так, словно только вышел из транса. Он и сам не знает, когда в последний раз чувствовал себя таким опустошённым. Может, все это время?       Стиву не нравится мысль о том, что его действия могут заставить Джонатана снова чувствовать себя напуганным зверьком. Но поцелуй — это ведь не спор, хотя иногда ему кажется, что поцеловать Джонатана было бы отличным способом «свести счеты». И он почти уверен — в этот раз сильнее, чем когда-либо, — что за сегодняшний вечер мог бы поцеловать его раз десять. Джонатан будто сам на это и надеялся, выискивая способы потянуть время.       Будь здесь Робин, она бы сказала, что он выбирает зрелый путь, избегая разбитого сердца через месяц. Но это до боли похоже на наказание: лишать себя чего-то сейчас, зная, что Будущий Стив всё равно окажется несчастным. Настоящий Стив мог бы получить хотя бы месяц, или ночь, или хотя бы один поцелуй, вместо того чтобы всю оставшуюся жизнь гадать, каково это.       В конце концов, он же, черт возьми, Стив Харрингтон, даже если это имя больше ничего не значит. Он не мученик, не носитель власяницы, он не Джонатан. Он просто любит его — так сильно, что это граничит с одержимостью.       Прямо сейчас Стив хочет сказать Джонатану, как сильно он ему нравится, хочет прикоснуться к нему и хочет, чтобы хотя бы раз, всего один раз, это не было больно.       Он уже на полпути к ключам от машины, когда в дверь стучат.       Это Джонатан — просто Джонатан, который никогда не был для Стива «просто Джонатаном», даже когда тот с трудом вспоминал его имя.       На этот раз Стив подавляет мысль о том, что тот, должно быть, забыл ключи в комнате, и позволяет себе поверить: возможно, впервые в жизни то, чего они оба хотят, и то, что они позволяют себе сделать, наконец-то совпало.       Он не знает, откуда у него эта уверенность. Джонатан не выглядит как-то особенно драматично. Он не притягивает Стива к себе и не целует на крыльце у всех на виду. Он просто говорит «Можно войти?», и когда Стив кивает, он первым делом вытирает ноги о коврик.       Стив лихорадочно пытается привести мысли, которые роятся в голове словно пчелрный рой, в порядок.       Ты мне нравишься. Я тебе нравлюсь. Поцелуй? Да, сейчас, можем попробовать.       Он никогда по-настоящему не допускал возможности, что Джонатан поцелует его первым. Это просто не вписывалось в их динамику: Джонатан — тот, кто всегда бежит, а Стив — тот, кто неизменно, догоняет. Про себя Стив всегда допускал, что Джонатан, возможно, вообще никогда никого не целовал. В какой-то момент это стало частью его фантазии о примирении: долгое слезное извинение, признание в чувствах, и затем Стив наклоняется для того самого, главного приза.       Джонатан ждет, пока дверь за ними закроется на замок, и накидывается Стива, целуя первым — с отчетливым, судорожным вдохом. Так быстро, что Стив едва понимает, что происходит.       Джонатан прижимается к чужим губам так, будто боится самих последствий поцелуя, замерев всем телом в ожидании, что его оттолкнут. Его руки не скользят по талии Стива, ладонь не поднимается, чтобы коснуться щеки. Это длится не больше пары секунд, и первое же слово, слетевшее с его губ «Прости».       А Стив хочет повторить. Точно так же, если придется, пусть даже Джонатан почти не отвечает на поцелуй, хотя сам же его и затеял.       Поэтому он поддается вперед, сжав в кулаке ткань футболки Джонатана на груди, и целует.