Конец Уайлда

      Хадсон              – Святое дерьмо, – бормочет Кеннеди с пассажирского сиденья, улыбаясь и открывая дверь. – Это наше? Вау... – Он медленно выбирается из машины, широко распахнув глаза – будто так он сможет получше разглядеть это жуткое место.       Забитые досками, полуразрушенные дома отбрасывают тени с одной стороны дороги, а с другой нас дразнят разбитые стекла и облупившаяся краска на витринах магазинов. Когда я в пьяном угаре объявил, что мы покупаем Уайлдс-Энд, для этого понадобилось всего полбутылки водки, неожиданный звонок от риэлтора, когда у меня было похмелье, и тот взгляд, который бросил на меня Харт. Взгляд, так и подначивающий доказать, что он не прав. Видимо, я более упрямый, чем я думал, потому что вот мы здесь.       Мой парень, Саттон, рассмеялся мне в лицо, когда я рассказал ему о наших планах, назвал идиотом, а потом трахнул на обеденном столе и ушел, даже не дав мне кончить. Его презрение и сомнения Харта заставили меня упрямиться как никогда.       Очевидно, это единственный зрелый и разумный подход.       Я сижу здесь, глядя через лобовое стекло на впечатляющий вид и задаваясь вопросом: что я, блядь, наделал? Нечасто мои ошибки материализуются прямо передо мной, поэтому трудно не чувствовать, будто меня бьют по яйцам.       Мы припаркованы на краю пыльной асфальтированной дороги. Впереди, за последними зданиями, асфальт сменяется гравием, и дорога исчезает в лесу. Вокруг очень зелено, и, по крайней мере, там, где стоят здания, трава была недавно скошена. Старики, которые продали нам это место, не могли следить за его содержанием, и я уверен, что это решение было принято на двадцать лет позже, чем нужно.       Там, где заканчиваются ухоженные газоны, начинается лес, который, кажется, пытается продвинуться вперед и поглотить весь маленький городок. И когда я говорю «маленький», я имею в виду именно это. Это одна улица и ничего, кроме гектаров дикой природы, окружающей ее.       Паника снова поднимается в моей груди, и я наклоняю зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на Харта. Его песочные волосы скрывают большую часть его лица, когда он смотрит в свой телефон.       – Хочешь пойти посмотреть? – спрашиваю я.       – Нет.       – Тебе ни капельки не интересно? – Учитывая, как яростно он выступал против этой идеи, тот факт, что он сразу же подписал договор, заставляет меня надеяться, что глубоко под его презрением ко всему миру скрываются тайные планы на это место.       Харт отрывается от телефона и встречает мой взгляд в зеркале, прищурив глаза.       – Мне интересно, сколько ударов по голове нужно, чтобы это показалось хорошей идеей, но подозреваю, что это не тот интерес, о котором ты говоришь.       – Продолжай в том же духе, и мы выясним это на тебе.       Харт сдерживает то, что он отчаянно хочет сказать, затем открывает дверь и тоже вылезает.       Я наблюдаю за его медленной походкой, когда он движется к домам, и как бы ни хотелось мне блевать от паники, что я все испортил, я сдерживаюсь. Ради них. И еще в основном потому, что больше ничего не могу сделать. Я следую за своими младшими братьями из машины, решив притворяться оптимистом, пока это не войдет в привычку.       – Выглядит многообещающе.       Может быть, Харт понимает, что это херня, потому что он качает головой, как будто никогда еще не был так разочарован. Я игнорирую его, когда он уходит.       Тем временем Кеннеди почти выскакивает из ближайшего магазина.       – Думаю, этот можно спасти, – говорит он, переходя к витрине соседнего магазина. Деревянная терраса тревожно скрипит под его весом, но он либо не замечает этого, либо не считает, что это звучит так же мрачно, как я. – Внутри этого дома все немного драматичнее, но, может быть...       – Здесь охуенно воняет, – кричит нам Харт, обходя один из домов. – Здесь все пахнет смертью.       – Тогда ты впишешься, – отвечаю я. Последнее, что нужно моей панике, – это чтобы он продолжал бросать в меня негатив. Не знаю, от зданий это или от леса, но пахнет сырой землей и гнилью. Будучи строителем, я привык к грязи, но это что-то другое. Густой слой пыли висит в воздухе и прилипает к моей коже. Здесь прохладнее, чем должно быть, каждый звук усиливается, тишина почему-то кажется громче, а туман висит на деревьях, как будто ждет, чтобы выбраться наружу и задушить нас.       Кеннеди широко улыбается, возвращаясь к нам.       – Послушайте себя. Вы похожи на пару городских мальчишек. Это, наверное, самое крутое, что мы когда-либо делали в жизни, а вы жалуетесь на запах? – Он глубоко вдыхает воздух. – Я чувствую только запах травы, солнца и свежего воздуха.       – И самообмана, – бросает Хартвелл своему брату-близнецу.       – Лучше, чем ненависть к себе и цинизм, – замечаю я.       Кеннеди не обращает внимания ни на одного из нас. Он уходит по улице, возбужденный и чрезмерно заинтересованный всем. Иногда я хочу видеть мир так же, как он, как будто он не способен на плохие мысли.       Харт сует руки в карманы джинсов.       – Ему будет нравиться это место, пока ты не скажешь, что оно дерьмо. Ты же знаешь это, да?       – К счастью, я не считаю это дерьмом.       – Я видел твое лицо в машине. Ты уже сходишь с ума.       – Я взволнован.       – И сходишь с ума.       Я бросаю на него гневный взгляд.       – Удивительно, но мир не вращается вокруг тебя, так что можешь хотя бы попытаться притвориться ради него?       Харт смотрит на меня своими зелеными глазами с крапинками, такими же, как у всех нас, изучая мое лицо.       – Нет.       – Ты засранец.       – Ну, для меня это новость, – говорит он бесстрастно.       – Какой дом ты хочешь?       Харт снова обращает взгляд на узкие двухэтажные дома с деревянными стенами, его губы искривляются в презрительной улыбке. Прежде чем ответить, он наклоняется, поднимает камень, затем закрывает глаза. Он бросает его со всей силы, и камень отскакивает от третьего дома, прежде чем с грохотом упасть обратно на дорогу.       – Тот.       – Крыша выглядит так, будто ее может снести легкий ветерок.       – Надеюсь, я буду под ней, когда это произойдет.       Я не позволяю его мрачным комментариям задеть меня.       – Это был бы быстрый способ заставить тебя прекратить ныть.       Хартвелл не удосуживается ответить, а просто приближается к выбранному им дому. Он доходит до него одновременно с Кеннеди, и, не давая тому сказать ни слова, говорит: «Мой» и, опередив его, поднимается по лестнице по две ступеньки за раз. Ему приходится три раза ударить плечом по входной двери, чтобы она открылась, и затем он исчезает внутри.       Кеннеди поворачивается ко мне с надеждой в глазах.       – Знаешь, я не хочу забегать вперед, но у меня такое предчувствие, что мы нашли что-то важное.       Сепсис и гангрену? Я сдерживаюсь, чтобы не ответить.       – Если бы мы только знали, что это такое. – Я снова оглядываю улицу. Меня нелегко вывести из себя, но теперь я понимаю, почему это место называют городом-призраком. В заброшенных зданиях, которые теперь стоят как памятники времени, есть что-то очень тревожное. По-видимому, это место пережило бурный горнодобывающий бум, прежде чем трагедия привела к обрушению шахт и оттоку населения. Это место было оставлено и забыто всеми, кроме прежних владельцев. А теперь и нас.       Угнетающая тишина давит на меня, а по спине пробегает неприятное ощущение, как примитивное возвращение к инстинктам выживания, которые были у меня в какой-то момент жизни.       – Это что-то – деньги, – говорит Кеннеди, скрестив руки на груди. – Ты прав, мы могли бы превратить это место в рай для богатых людей. Потребуется много усилий, чтобы город зажил полной жизнью, но я вижу эту перспективу. – Он поворачивается и указывает на деревья за фасадами магазинов. – Там внизу протекает река. Если расчистить деревья, то появится много места для недвижимости на берегу. Сейчас это не выглядит впечатляюще, но возможности есть. Разве ты не видишь?       Несмотря на панику, которая ослепляет меня, я вижу. Он просто повторяет мои слова, но когда они исходят от Кеннеди, в них гораздо легче поверить. Он верит в то, что говорит, и хотя мы находимся в двух часах езды от ближайшего города, это легко превратить в преимущество. Это уединенное место. Частное. Эксклюзивное.       И, слава богу, мы сможем сделать большую часть работы сами, потому что это будет очень, очень дорого. Покупать эту недвижимость через бизнес и брать кредиты было рискованно после всего, что мы построили, но у нас все еще есть контракты, приносящие гарантированный доход, и если все получится, мы сможем наконец сбавить обороты. Жить только для работы – это не то, как должно быть.       Нам это нужно. Всем троим.       Сегодня пасмурный день, и хотя света достаточно, чтобы видеть, когда я вхожу в ближайший дом, ощущения совсем другие. Темно и тихо. Никаких звуков, кроме птиц снаружи и ветерка, который проникает через щели в здании и свистит перед нами в коридорах. Никаких машин, криков или случайных сирен Лос-Анджелеса, никаких медленных фоновых звуков строительных работ в городе, в котором мы живем. Это делает каждый скрип пола или стон двери гораздо громче.       Я застываю от напряжения, когда мы проходим из одной пустой комнаты в другую, в которой есть только каркас кровати и наполовину свисающий с него матрас. Стены изношены временем, а грязь и сухие листья проникли внутрь и хрустят под нашими ногами.       – Я все время жду, что кто-то на меня набросится, – шепчет Кеннеди, пробираясь глубже в дом. – Ты это чувствуешь?       – Неа. Это просто дом, – лгу я. Но я тоже шепчу, как будто боюсь, что громкий голос нарушит равновесие. – Кроме того, Харт один. Убийца наверняка сначала выберет легкую добычу.       Кеннеди внезапно останавливается.       – Может, проверим, как он?       – С ним все в порядке, – настаиваю я, но теперь, когда я это сказал, мое подсознание начинает параноить. Логически я понимаю, что вероятность того, что какой-то случайный убийца будет болтаться посреди нигде, ожидая нашего появления, невелика, но... – Если хочешь пойти и проверить, как он, я обещаю не смеяться слишком громко. – Потому что я сам хотел бы пойти и проверить его.       – Обещаешь не смеяться вообще?       Я делаю паузу, чтобы показать, что я об этом думаю.       – Это большая просьба. Но, может быть, в этот раз я сделаю исключение.       Мы с Кеннеди снова выходим наружу, но даже на улице у меня по коже все еще бегут мурашки. Я оглядываюсь по сторонам, от окна к окну, от одной стороны улицы к другой, и, наконец, поднимаю взгляд на покрытый деревьями холм, который плавно поднимается за домами.       Он так же заброшен, как нам и говорили. Последние люди, которые ухаживали за этим местом, прожили здесь тридцать лет и ни разу не видели ни одной души.       Здесь мы будем в порядке.       Это идеальное место, чтобы оставить позади нашу депрессию, и если Харт не сможет обрести здесь жизненную перспективу, то этого никогда не произойдет.       По крайней мере, я смогу сказать, что я пытался.