Конец Уайлда

      Хадсон              Всю дорогу обратно я не могу выбросить из головы образ Уайлда.       Мускулистый, со слегка волосатой грудью, большими руками... Кого я, блядь, обманываю?       Все, на чем я мог сосредоточиться, это его член. Я видел многое в своей жизни, но то, как он висел там, такой уверенный и толстый, даже в мягком состоянии, запечатлелось в моей памяти.       Конечно, у моей нынешней главной головной боли оказался идеальный член, и, конечно, все, чего я хочу, – это отсосать этот идеальный член. Я же не мог приехать сюда, в глушь, и встретить кого-то эмоционально уравновешенного, чтобы возбудиться, правда? Нет. Как обычно, мое внимание привлек самый большой мудак в радиусе восьми километров, и я испытываю соблазн совершить все те же ошибки, что и всегда.       Я перестал обращать внимание на то, куда еду. Так глубоко в лесу все тропы и повороты выглядят одинаково.       Я окружен деревьями со всех сторон, и у меня то и дело пропадает сигнал, остается только одна полоска. Дом Уайлда было легко найти, так как гравийная дорога привела меня достаточно близко к нему, и я смог разглядеть его выцветший красный грузовик сквозь лес. Дом тоже оказался не таким, как я ожидал.       В своем воображении я представлял себе палатку или лачугу, сколоченную из наспех собранных обломков. Дом Уайлда оказался… милым. Небольшой, деревянный, с гостиной, мини-кухней и чем-то, похожим на спальню, но он был безупречно построен и достаточно уютен внутри, чтобы я подумал, будто он принадлежит его бабушке. Это изменило мое первое мнение о нем.       Но все это не имеет никакого ебаного значения, если каждый раз, стоит мне моргнуть, я вижу его член.       Проклятье, опять он прижал меня к стене...       Я встряхиваюсь, оглядываюсь по сторонам, выбираю случайную тропу и мчусь по ней на мотоцикле. Рокот двигателя разносится эхом по лесу и, вероятно, отпугивает всех животных, которых я мог бы здесь встретить. Пока что я видел только дом Уайлда, но их должно быть больше. С тех пор как мы приехали, мы видели трех человек, и этого дома не хватило бы для всех. Раз я уже здесь, то могу с тем же успехом исследовать окрестности и выяснить, что, черт возьми, еще происходит на нашей земле.       Пробираться между корнями деревьев и случайными валунами, торчащими из заросшей травы, – целая миссия. Я едва успеваю их заметить, прежде чем резко сворачиваю, но в остальном поездка приятная. Здесь все так зелено, деревья заслоняют жаркое солнце, и пока еду, я почти, почти могу перестать думать.       Я не мог этого добиться уже... блядь, я даже не знаю, как долго. Между управлением «Белл Билдинг», работой на стройке, моей дерьмовой сексуальной жизнью и, что самое важное, моими братьями и их проблемами, я полностью выдохся. Неудивительно, что я вспыльчив, когда половину времени не могу дышать.       Теперь я должен добавить Уайлда в свой список.       Ну, Уайлда и его член.       Потому что это две совершенно разные проблемы.       Я пытаюсь представить, как бы отреагировал Уайлд, если бы я встал на колени и предложил ему минет. Конечно, было бы трудно устоять перед соблазном откусить эту чертову штуку, но одной только мысли о его ненависти, когда он приблизился бы ко мне, достаточно, чтобы разбудить мой член.       Между голой борьбой и сообщением Саттона, напоминающим мне об унизительном сексе, который я упустил, скоро я не удержусь и поеду домой на несколько дней, чтобы развлечься.       Хорошие решения? Я ничего о них не знаю.       Иногда я хочу быть больше похожим на близнецов. Кеннеди во всем прав, кроме отношений, а Харт настолько отрешен от мира, что ничто не может его задеть. То, что заставляет меня беспокоиться о них, также вызывает у меня зависть. Как, черт возьми, Кеннеди стал таким уравновешенным? С другой стороны, каково это – не чувствовать ничего, кроме смутного гудения эмоций?       Иногда я слишком остро воспринимаю ситуацию и, не зная, как с этим справиться, взрываюсь.       Спасибо, мама и папа, за отличное воспитание.       Но я не должен жаловаться. Есть много людей, которым пришлось хуже, чем нам. Ведь мама каждый день принимала слишком много транквилизаторов, а папа совал свой член в каждую женщину, с которой сталкивался, так что они оба были слишком заняты, чтобы нас обижать.       Так что... ура нам?       Я крепче сжимаю руль и добавляю газу. Это охуенно приятное ощущение – мчаться по дорожке за дорожкой, поднимая пыль и листья и оставляя за собой ветерок.       Вместе со всеми мыслями о родителях.       Эти глупые, ебаные...       Дерьмо. Дерево, торчащее на дороге, почти врезается в меня, и я едва успеваю вовремя его избежать. Изменение направления сбивает меня с толку, и я сворачиваю к другому дереву, резко тормозя, шины рвут грязь, прежде чем заднее колесо заносит и оно сталкивается с какой-то хуйней, и я взлетаю в воздух.       Мои внутренности вылетают из задницы, а затем я приземляюсь, ударяясь о безжалостную землю, прежде чем проскользнуть на несколько метров. У меня есть секунда, чтобы перевести дух – и затем мой мотоцикл догоняет меня.       Он врезается в мою грудь и опрокидывает меня. Я теряю ориентацию, когда мотоцикл перекатывается через тело; остаются только боль и безмолвный крик, застрявший в горле.       Байк ударяется о дерево и наконец останавливается, и только в оглушительной тишине, разлившейся вокруг, я выдыхаю: «бляяяядь!».       Когда я пытаюсь сесть, боль в боку становится настолько острой, что я почти теряю сознание. Моя футболка выглядит мокрой, прилипшей к боку, и мне требуется охуенно много времени, чтобы понять, что это не кровь. Это ожог от мотора.       Я пытаюсь дотянуться до футболки, но мои пальцы слишком жесткие. Моя рука дрожит; моему затуманенному зрению требуется секунда, чтобы заметить, что мои пальцы опухают.       – Что за хуйня…       Я переворачиваюсь на бок, стиснув зубы так сильно, что челюсть может сломаться, и после того, что кажется вечностью, с трудом поднимаюсь на колени. Я потею, хотя здесь прохладно, сердце громко стучит в ушах, и если бы не шлем, я бы поклялся, что ударился головой, настолько все кажется нереальным.       Левая рука в порядке, и я использую ее, чтобы удержать равновесие, поднимаясь на ноги. Правая нога выдерживает мой вес, но когда левая присоединяется к ней, в лодыжке появляется пульсирующая боль.       Ну, это блядская проблема.       Хотя рука и лодыжка болят, это ничто по сравнению с ожогом. Кожа словно горит, и я делаю все, что могу, чтобы сосредоточиться на чем угодно, только не на этом.       Я сую здоровую руку в карман и, к счастью, нахожу свой телефон невредимым, но когда включаю экран, вижу именно то, что и ожидал.       Нет связи.       Никакой ебаной связи. Я чуть не бросаю эту бесполезную штуку в дерево.       Я не могу никому позвонить, не могу ходить и едва могу дышать из-за того, как тяжело мне это дается. Перед глазами все плывет, а от жжения хочется свернуться калачиком, но я вместо этого хромаю к мотоциклу.       Хочу ли я снова сесть на эту чертову штуку? Блядь, нет. Но я надеюсь и, блядь, молюсь, когда поднимаю его вертикально, перекидываю свою травмированную ногу, а затем пытаюсь его завести. Сначала я думаю, что он сломан – там, где должен быть двигатель, царит тишина, – но, возможно, он в таком же шоке, как и я, потому что через мгновение он рычит и заводится.       Я на секунду кладу шлем на руль, и облегчение захлестывает меня, когда я пытаюсь прояснить туман, застилающий мой мозг. Самым сложным является удержание равновесия на мотоцикле, опираясь на поврежденную ногу, но после нескольких попыток я все же трогаюсь.       В крови бурлит адреналин, а головокружение мешает сосредоточиться, но я как-то умудряюсь найти дорожку и еду по ней. Она ведет к гравийной дороге, которая, судя по всему, ведет в город, и я прибавляю скорость, потому что мне нужно добраться до места, где кто-нибудь сможет меня подобрать. Мне нужны обезболивающие и возможность на время перестать думать.       Мне кажется, что мой мозг опух, и я не имею понятия, где нахожусь, но клянусь, что все вокруг то темнеет, то светлеет.       Я резко торможу и чуть не слетаю с этой проклятой штуки. Я с трудом удерживаюсь, и через секунду мотоцикл падает, а я с болью отшатываюсь в сторону.       Я нахожусь у дома с красным грузовиком. Мне это кажется знакомым. Как облегчение. Я уверен, что только что был здесь, но мои мысли – это обрывки образов, до которых слишком трудно дотянуться через боль.       У меня так кружится в глазах, что меня почти тошнит.       – Эй? – хриплю я. Но я не знаю, вслух это или в голове. Я устал. Так охуенно устал. Я пытаюсь подойти ближе к дому, но он только удаляется. – Эй?       – Хадсон?       Я оборачиваюсь, услышав свое имя, и мне требуется секунда, чтобы сфокусироваться на бородатом мужчине. Но как только я это делаю, все силы как будто уходят из меня. Мои колени ударяются о землю, а за ними и все остальное. Я даже не знаю, где у меня болит, кроме как везде.       Я дышу так быстро и резко, что грудь просто горит, и я зажмуриваю глаза, чтобы не видеть... ну, вообще ничего.       Мне нужно, чтобы боль прекратилась.       Как только она прекратится, я буду в порядке.       Просто в порядке.       И, может быть, немного посплю.       Все, что я знаю, это то, что бородатый мужчина все исправит. Я знаю его, и я знаю, что знаю его, но мой мозг работает слишком медленно, чтобы вспомнить, откуда. Смесь страха и интереса обещает мне, что он все исправит.       Даже если он убьет меня.       По крайней мере, это избавит меня от боли и тошноты.