Конец Уайлда

      Уайлд              Ну, это просто блядь идеально.       Я смотрю на лежащего без сознания мудака на моей территории.       Технически, если я слегка подтолкну его влево, он окажется на чужой территории, и тогда он перестанет быть моей проблемой. Вздохнув, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни, хотя и так знаю ответ на этот вопрос. Затем я подхожу ближе, наполовину уверенный, что он вскочит и ударит меня ножом.       Я не доверяю никому из города.       Однако чем ближе я подхожу, тем меньше вероятность, что он способен на что-то, кроме как истечь кровью.       Дьявол бы его побрал. Почему это моя проблема?       Похоже, он появился здесь, чтобы заставить меня им заняться. Он весь в крови, руки порезаны, передняя часть футболки испачкана грязью и местами разорвана, и даже во сне он дрожит. Затем мой взгляд останавливается на довольно паршивом ожоге на его боку.       Похоже, он упал с мотоцикла.       Я запрокидываю голову, смотрю на кроны деревьев и мысленно вою на вселенную за то, что она привела его ко мне.       Слишком большая часть моего дня уже ушла на этого ебаного парня.       Совершенно против своей воли я подхожу к своему пикапу, откидываю задний борт и направляюсь к растянувшемуся на земле Хадсону. Ему повезло, что я подкачал шины, пока его не было, иначе мы бы никуда не поехали.       Я приседаю рядом с ним и, проявляя больше осторожности, чем следовало бы, снимаю с него шлем и бросаю его в пикап. Затем я просовываю одну руку под его колени, а другую за спину, притягиваю его к себе и встаю, все время проклиная его имя. Хадсон говорит что-то бессвязное, прежде чем я бросаю его в кузов, фиксирую борт и обхожу машину, чтобы залезть в кабину.       Это подтверждает то, о чем я говорил. Эти парни ничего не понимают. Они не уважают то, что значит жить в отдаленном месте, они не понимают, насколько это может быть сложно и опасно, и они определенно не берут на себя ответственность за всю ту ерунду, которую они нам устраивают.       Я бью ладонью по рулю, стараясь не входить в повороты слишком резко и избегая ухабов, где это возможно. Не то чтобы он не заслуживал еще пары травм. До авторазборки добираюсь за несколько минут, и Букер, должно быть, услышал, как я подъезжаю, потому что ждет меня на крыльце.       Как только двигатель глохнет, я вылезаю из машины и с силой хлопаю дверью.       – Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.       Я не отвечаю, просто обхожу машину и открываю кузов, чтобы он мог увидеть, что Хадсон лежит там.       Букер напевает, подходя ко мне.       – Не думал, что ты на это способен.       – На что?       – На убийство. Это теперь мое?       Я на мгновение закрываю глаза, игнорируя то, что он мог иметь в виду.       – Я его не убивал. Он упал с мотоцикла.       – Жаль. – Букер осматривает его. – Занеси его внутрь.       – Ты врач, сам это сделай.       – Ты же тот, у кого мускулы.       Как будто это что-то значит.       – Ты более чем способен это сделать.       – О, я знаю. – Букер пожимает плечами, его пухлые щеки складываются в улыбку. – Так веселее. Подними своего красавчика и иди за мной.       Букер не ждет, пока я начну спорить. Он возвращается в дом, а я скрежещу зубами и тянусь к Хадсону. Я хватаю его за лодыжку и подтягиваю ближе. Он как мертвый груз, и было бы проще перекинуть его через плечо, но ожог выглядит неприятно, и даже я не ненавижу его настолько.       Когда я несу его внутрь, я игнорирую то, как его голова болтается на моем плече, насколько тяжелое и твердое его тело, как он бормочет что-то в беспокойном сне и все равно пахнет сладко, даже покрытый грязью.       Букер освобождает для меня кушетку для осмотра, и я как можно быстрее укладываю на нее Хадсона. Авторазборка примыкает к дому Букера, и, учитывая, что мы находимся в глуши, он хорошо снабжен. Полы и стены помещения обшиты белым винилом, с одной стороны стоят металлические стеллажи, забитые неизвестно каким медицинским оборудованием, запертый промышленный холодильник для лекарств и компьютер на передвижном столе прямо рядом с кушеткой.       Букер щелкает языком, наклоняясь и осматривая ожог. Он подходит ближе, глубоко дышит, изучая его в течение нескольких минут, а затем внезапно поднимает глаза и встречается со мной взглядом.       – Ты слишком добр ко мне.       Я не могу ничего ответить на это. Наши боевые поединки «Бедствие» позволяют Букеру оставаться в бизнесе и хорошо зарабатывать; я думаю, это главная причина, по которой он оказался в Уайлдс-Энде. Наличие настоящего врача поблизости – это, безусловно, плюс, но это не значит, что мне все нравится.       То, как Букер пристально смотрит, а его невинное лицо озаряется каким-то глубоким свечением, когда он осматривает раны Хадсона, чертовски пугает меня. Я не спрашивал, и не буду спрашивать о его прошлом, так как это наше негласное правило, но есть часть меня, которая думает, что мне не понравится то, что я узнаю.       Букер протягивает ножницы.       – Хочешь сделать это?       – Нет.       – Твоя потеря.       Я смотрю, как он разрезает футболку Хадсона и снимает ее с его тела. Он обрезает обожженный участок с большей осторожностью, чем я привык видеть у него, а затем бросает обрывки футболки в мусорное ведро рядом с собой, надевает медицинские перчатки и кладет что-то холодное на ожог.       В прошлом Букер часто лечил меня, спасибо «Бедствию», и обычно он наслаждался тем, что я испытываю боль. Он никогда не пытается скрыть свое возбуждение, когда к нему приходят раненые бойцы, и ему приходится сшивать кожу или вправлять сломанные кости. Он в своей стихии, и хотя он может вызывать у меня дискомфорт, я также знаю, что он нам нужен. Пока он не делает ничего неподобающего с пациентами, он может наслаждаться своей работой сколько угодно. Некоторые люди скажут, что получать удовольствие от своей работы – это хорошо.       Пока Букер работает, мой взгляд возвращается к лицу Хадсона и его неестественно длинным ресницам, которые не вписываются в его другие, более жесткие черты лица.       Все в нем просто бесит меня.       Он с шипением втягивает воздух сквозь зубы, а затем со стоном выдыхает. Его глаза открываются, щурясь от яркого света над ним, и ему требуется секунда, чтобы осознать реальность.       Хадсон отшатывается от Букера, его взгляд перемещается на стеллажи с медицинским оборудованием под потолком, а затем на меня.       – Что ты со мной сделал, блядь?       Букер мягко кладет руку ему на плечо.       – Тебе нужно лежать спокойно.       – Да пошел ты на хуй. Где я, блядь?       – Я врач. Ты сильно упал с мотоцикла, и я сейчас тебя снова соберу.       Хадсон немного расслабляется, и его глаза прищуриваются, когда он прижимает руку к виску.       – Все, блядь, болит.       – Ой, черт. Обезболивающие. Какой я глупый. Такой забывчивый. Подожди минутку. – В его голосе есть что-то, чему я не верю.       Букер ныряет в большой холодильник, а Хадсон бросает на меня подозрительный взгляд.       – Что на самом деле произошло?       – Ты дерьмовый мотоциклист.       – Иди на хуй.       – В следующий раз я оставлю тебя умирать на дороге.       Он выдавливает из себя болезненный, невеселый смешок.       – Почему ты этого не сделал?       – Ты был слишком близко к моему дому. Твое тело привлекло бы медведей. – Это не полная ложь, но как бы я ни хотел больше никогда не видеть его лица, моя совесть не позволила бы мне оставить кого-то – кого бы то ни было – умирать. Даже Фоли.       Так что Хадсон не особенный.       – Медведи. Понятно. – Он издает долгий, мучительный звук. – Почему все болит?       В этот момент Букер возвращается с катетером, и от меня не укрывается, как его губы поднимаются в улыбке, когда он медленно вводит иглу.       – Вот и все, – говорит он сочувственным тоном, совсем не похожим на садиста. – Боль пройдет относительно быстро. Я почищу раны, чтобы посмотреть, не нужно ли накладывать швы. Затем мы займемся твоим ожогом, что будет не очень приятно – для тебя – а после этого перейдем ко всему остальному, что тебя беспокоит. Хорошая новость в том, что, по-моему, все это косметические повреждения. Ну, за исключением сотрясения мозга, но оно будет мешать тебе всего пару дней. – Он поворачивается к груди Хадсона. – О. Но если у тебя есть солнцезащитные очки, надень их. Я держу свет под углом от тебя, но он мне нужен, чтобы видеть, что я делаю.       Похоже, Хадсон не обращает на это внимания.       – Очки, – резко говорю я ему.       Он прощупывает карманы своих шорт, но все еще выглядит растерянным.       С досадой я подхожу ближе, запускаю руку в тот же карман, из которого он их достал ранее, и вытаскиваю. На одной стороне есть глубокая трещина, но в остальном они целые.       – Вот.       Он берет их без благодарности и надевает на глаза. К счастью, они скрывают их от моего взора, но даже этого недостаточно, чтобы улучшить мое плохое настроение.       – Я ухожу, – говорю я. – Дальше ты сам разберешься, Букер.       – На самом деле, ты не можешь, – говорит он своим раздражающим певучим голосом. – У меня нет машины, а его нужно будет отвезти домой, когда я с ним закончу. Я же не могу выписать его в таком состоянии – каким врачом ты меня считаешь?       Я сердито смотрю на него, а он невинно улыбается в ответ. Затем мой взгляд переходит на Хадсона.       Он ухмыляется в мою сторону, но, судя по всему, ему больно говорить.       – Врач предписал.       Вызов в его голосе заставляет меня сжать руки в кулаки. Дайте мне мой шест, и мы сможем решить этот вопрос, как гребаные Вендеры – пока один из нас не сможет больше стоять на ногах. Хотел бы я тогда увидеть ухмылку Хадсона.       – Ты действительно веришь, что я не брошу тебя посреди леса?       – Верить? Тебе? – Тяжелая боль в его голосе угасает. – Я лучше рискну с медведями.       – Забавно... – Букер бросает на меня взгляд. – Разве не так мужчины называют тебя?       – Отъебись.       Хадсон откидывает голову на кушетку.       – Ты гей?       – Ты тоже отъебись.       – Это значит «да». – Несмотря на обезболивающие, его речь невнятна.       – Мне все равно. Это тебя не касается. – Я готов игнорировать его до конца лечения Букера, но он продолжает говорить.       – Я гей. Кеннеди бисексуал, а Харт… что-то там.       – Что-то там? – спрашиваю я и тут же хочу себя пнуть за то, что мне не все равно.       – Не знаю, встречается ли он с кем-то. Или просто трахается. Он с нами не разговаривает.       – По-моему, вам стоит вернуться в город, чтобы он мог кого-нибудь встретить.       – О, хорошая попытка. – Он бросает на меня благодарный взгляд, и я предполагаю, что его боль теперь прошла. – Но все равно нет.       – Он всегда был таким. Очень серьезным. Зацикленным на одной мысли, – шепчет Букер, наклонившись к Хадсону.       – Что я сказал про то, чтобы отъебаться?       Он пожимает одним плечом и возвращается к обработке обожженной кожи.       – Это правда. Если ты не заботишься о городе, ты участвуешь в матчах «Бедствия», а если не участвуешь в матчах «Бедствия», ты раз в месяц спускаешься в Уэйворд, чтобы завести интрижку.       – Это мое дело.       – Нет, не могу в это поверить, – говорит Хадсон.       – Не веришь во что?       – Что ты заводишь романы.       Смелое утверждение, учитывая, что я только что прижал его к стене.       – Я прекрасно справляюсь.       – Не верю.       – Мне все равно.       Букер выглядит довольным.       – Возможно, ты встретил свою пару, Уайлд.       Я сердито смотрю на них обоих и направляюсь к двери.       – Я подожду снаружи. Поторопитесь, черт возьми.       Я не знаю, кто из них прощается, потому что дверь захлопывается за мной как раз в тот же момент. Ну и что, что у меня простая жизнь? В этом и есть смысл переезда сюда. Это тяжелая работа, гораздо тяжелее, чем жизнь в городе, но здесь тихо, уединенно, и я могу сосредоточиться на важных вещах. Убедиться, что город в безопасности. Что у нас есть все необходимое. А потом, раз в месяц, после боя, я уезжаю, чтобы отдохнуть.       Мне это подходит.       И в этот уик-энд мне это понадобится больше, чем когда-либо.