Конец Уайлда

      Хадсон              Это самый ебанутый кабинет врача, в котором я когда-либо был. Учитывая, где мы находимся, я, наверное, должен считать себя счастливчиком, что здесь вообще есть такой кабинет, но теперь, когда боль ушла, я чувствую себя не столько везучим, сколько раздраженным.       Я, блядь, понятия не имею, что произошло. В голове мелькают образы разбитых окон, сообщение Саттона и то, как я хватаю мотоцикл, чтобы найти Уайлда. Я нашел его? То есть, он, очевидно, нашел меня, но... Может, боль и прошла, но думать охуенно больно.       – Почему я не могу вспомнить, что произошло?       – Сотрясение мозга, – говорит доктор.       – Не может быть. Я бы надел шлем.       Он щелкает языком.       – Шлемы не предотвращают сотрясения мозга. Они предотвращают раскол головы пополам. – Его глаза кажутся медовыми через мои солнцезащитные очки, когда они блуждают от моей груди до линии волос. – Ты избежал крови на своих прекрасных светлых волосах.       Хотя эти слова должны звучать как что-то хорошее, в его тоне есть нечто, что заставляет меня снова присмотреться к нему. Это крупный мужчина с копной каштановых волос и круглыми, розовыми щеками, которые, кажется, легко обгорают на солнце, из-за чего он выглядит намного моложе, чем я ожидал бы от доктора.       – Сколько тебе лет?       – Тридцать шесть, – отвечает он, возвращаясь к моей груди. Он тычет пальцем в рану, которая находится опасно близко к моему соску. – Здесь нужно наложить швы.       – Ладно... – Этот парень определенно странный. – Мне тридцать три. Кстати. Только я выгляжу старше тебя. Тебе едва ли больше двадцати.       На его губах появляется улыбка.       – Правда?       – Не может быть, что тебе никто раньше этого не говорил.       Он внезапно втыкает в меня иглу, протягивает нить, а затем наклоняется ко мне.       – Первое правило Энда – не задавать вопросов о нашем начале.       Я ищу в его глазах признаки того, что он шутит.       – Вашем начале?       – Наше прошлое. Откуда мы, кто мы, кто наши семьи, почему мы здесь. Ничего из этого не имеет значения.       Слишком много слов для моей затуманенной головы.       – Это имеет значение. А что, если к тебе в соседнюю квартиру переедет убийца?       – Еще больше людей, которых я буду лечить?       Я широко открываю глаза.       – Это была шутка?       – Нет. – Но он все еще улыбается. – Единственное, что имеет значение, – это то, что ты делаешь, когда ты здесь. А ты устроил драму.       – Это был Уайлд.       – Правда?       Я фыркаю, не веря, что это вообще подлежит обсуждению.       – Да. Он… – Мой мозг словно сдавлен, и я прижимаю руку к голове, пока доктор заканчивает накладывать швы. – Он угрожал нам и испортил наши вещи.       – Его вещи.       – Что?       – Это его город.       Мое кровяное давление поднимается, когда меня охватывает знакомое желание взорваться.       – Мой город. Я его купил.       – Энд? – Доктор обрывает нить и ласково проводит большим пальцем по своему творению. – Собственность здесь – это не просто кусок бумаги. Уайлд никогда не откажется от этого места без борьбы, и, если ты не готов вступить с ним в войну, тебе лучше уехать и избавить себя от головной боли.       – О, я готов, – говорю я, стиснув зубы. Никто из этих людей меня не пугает.       – Правда? – Он бережно берет мою правую руку и гладит мои пальцы. Впервые я замечаю, насколько они искалечены.       – Что за хрень?       – Сломаны. Я мог бы их вправить… но я очень забочусь о Уайлде.       Я хрипло смеюсь.       – Ты с ним трахаешься?       Доктор сжимает мои пальцы, и я уверен, что это было бы больно, если бы не действие обезболивающего.       – Никогда. У меня есть своя гора, которую нужно покорить.       – Это он сделал со мной, да?       – Нет.       Я был готов ко лжи, но это не делает меня менее разъяренным.       – Я тебе не верю.       – Ты можешь мне доверять. Я врач.       Я фыркаю, чтобы дать ему понять, что я об этом думаю.       – Я уже могу идти?       – Если хочешь, чтобы твои пальцы зажили в разные стороны.       Я с усилием расслабляюсь на кушетке.       – Давай побыстрее.       В общей сложности у меня три сломанных пальца в шине, большой ожог, который нужно перевязывать в течение нескольких дней, семь швов, которые нужно будет снимать, сотрясение мозга и растяжение лодыжки, которое, к счастью, несерьезное. Как бы Уайлд меня ни ненавидел, я не думаю, что он все это сделал. Я хочу, чтобы это был он, чтобы это еще больше разжигало мою злобу, но это не имеет смысла. Откуда взялся ожог? И зачем он привез меня сюда?       Голова болит и кружится от попыток думать, и я провожу остаток времени на этой кушетке, игнорируя все мысли, проносящиеся в моей голове.       – У меня нет для тебя костылей, так что тебе придется ковылять до дома. Не нагружай ногу в течение нескольких дней и держи ее приподнятой. Много отдыхай.       Отдохнуть. Точно. Именно на это у меня и есть время. Хуже всего то, что я даже не могу винить Уайлда за эту неудачу. По крайней мере, я так думаю.       Что я вообще здесь делал?       – Это нормально, что я не помню, что произошло? – спрашиваю я, когда доктор Букер помогает мне встать с кушетки и поддерживает меня до двери.       – Весьма. У тебя сотрясение мозга. Пока ты спал, твой мозг немного перезагрузился, но есть большая вероятность, что эти воспоминания не вернутся. Иди домой. Оставайся в темной комнате. Никаких экранов как минимум сорок восемь часов. И держи эту чертову ногу приподнятой.       Я действительно удивлен, когда мы выходим на улицу и видим, что Уайлд ждет нас, прислонившись к своему пикапу, скрестив руки и стиснув челюсти так, что его борода распушилась по бокам.       – Уже закончили?       – Твой пациент выписан. В следующий раз приведи мне кого-нибудь с более серьезными травмами.       Уайлд ворчит и забирается на водительское сиденье, а доктор помогает мне сесть на пассажирское.       – Что тебе нужно для выздоровления?       – Темнота и подушка повыше.       – Хорошо. – Его взгляд скользит по моей обнаженной груди. – Не забудь вернуть мне эти швы.       Я морщу лицо и отталкиваю его, чтобы захлопнуть дверь между нами. Я сам сниму эти чертовы швы.       – Спасибо, – бормочу я через открытое окно, когда Уайлд заводит двигатель и уезжает.       – Что с ним, блядь, не так? – спрашиваю я, как только доктор исчезает из виду.       Уайлд не отвечает.       – Он похож на человека, который с удовольствием порежет кого-то на куски.       Сначала я думаю, что он будет и дальше игнорировать меня.       – Букер безобиден.       – Не знаю, что тебе сказать, но это ложь.       Нас снова окутывает тишина, и я охуенно ненавижу это.       – Ты уверен, что не разозлился слишком сильно? – спрашиваю я, просто чтобы подтолкнуть его. – Небольшой удар кулаком, легкое сжатие руки...       По его профилю я вижу, как его челюсть снова напрягается.       – Может, ты думал, что это будет простой способ избавиться от меня. – Мне больно думать о словах, но болтать – моя вторая натура.       Клянусь, его ноздри раздуваются, но он все еще ведет себя так, будто не слышит моей чепухи. Его костяшки пальцев – маленькие белые холмики, выделяющиеся на его загорелой коже.       – Нет... Я уверен, что смог бы тебя одолеть.       Ничего.       – Готов поспорить, ты только болтаешь, а не действуешь.       Все равно ничего.       – Это ты сорвал с меня футболку? Хотел посмотреть поближе?       – Ты так охуенно раздражаешь. Я должен был тебе врезать.       – Тогда почему не врезал?       Опять ничего. Я чуть не стону от разочарования. Что с этим парнем не так? Я сердито смотрю на него, на его растрепанную бороду, взъерошенные волосы, на то, как он едва помещается в кресле. Помимо шрама над глазом, у него есть еще маленькие белые шрамы по всей длине рук, но татуировки на одной руке мешают их рассмотреть.       – Откуда эти шрамы?       – Я уже сказал, что это не твое дело.       Это заставляет меня нахмуриться.       – Когда?       – Когда ты вломился в мой дом. Прямо перед тем, как сбежать и сломать себе ногу.       Я был в его доме? По-видимому, это затерялось в воспоминаниях, которые улетучились из моей головы. Я щурюсь за солнцезащитными очками, пытаясь вспомнить, но все, что произошло сегодня, кажется мне кашей, и чем больше я стараюсь, тем больше мне хочется что-нибудь ударить.       – Расскажи мне что-нибудь о себе.       Я полностью ожидаю, что он снова проигнорирует меня, но он отвечает:       – Ты мне не нравишься.       – Ничего страшного, я никому не нравлюсь.       Он снова погружается в утомительное молчание.       – Я получил этот шрам, – говорю я, указывая на порезы на груди, – когда упал с мотоцикла.       Уайлд бросает на меня взгляд, полный отвращения.       – Какого черта ты делаешь?       – Это называется «познакомиться друг с другом».       – Я не хочу тебя знать. Я был бы счастлив, если бы проснулся завтра и больше никогда не видел твоего лица.       Моя обида только усиливается, поэтому я делаю то, что обычно делаю, когда кто-то меня злит. Я использую свое тело против него. Я напрягаю грудные мышцы, привлекая внимание Уайлда, и неохотный интерес в его глазах – это именно то, чего я добиваюсь.       – Мое лицо, может быть. Но то, как ты смотришь на мое тело, говорит мне, что ты хочешь увидеть гораздо больше.       Его бычье фырканье – музыка для моих ушей.       – Говорит человек, который раньше не мог отвести глаз от моего члена.       Его…       – Что?       – Не стесняйся сейчас.       – Ты хочешь сказать, что я видел твой член?       Когда он смотрит на меня, его взгляд уже не такой злой, а скорее осторожный.       – Ты не помнишь?       Я стону и закрываю лицо здоровой рукой.       – Нет. Назад... Отмотай назад...       – Не волнуйся, – сухо отвечает он. – Ты был очень впечатлен.       А теперь я очень зол, что не помню этого. Учитывая, что мой секс-партнер находится за несколько часов езды, а пальцы на руке, которой я дрочу, сломаны, это, наверное, к лучшему.       – Я бы не слишком этим гордился. Мне любой член кажется впечатляющим. Особенно когда он прикреплен к засранцу.       Он снова не отвечает, и мне хочется на него накричать. Я не люблю стоических и молчаливых типов. Мне нужно, чтобы он был на моем уровне. Чтобы уделял мне внимание. Был мелочным.       Автомобиль выезжает на гравийную дорогу, где деревья растут реже, что облегчает вождение.       – Где мой мотоцикл?       – Я привезу его позже.       – Когда?       Нет ответа.       – Твой доктор думает, что это твой город. Может, стоит его просветить.       Все еще нет ответа.       Я ломаю голову, пытаясь придумать что-нибудь, любую тему, которая поможет мне завязать с ним разговор. Если я снова попрошу показать мне его член, он, скорее всего, врежет мне по лицу. Мне хочется спросить о его прошлом, поскольку Букер сказал, что это запретная тема, но в моей памяти мелькает еще одна фраза доктора, которую я не успеваю уловить.       – Он сказал что-то о «Бедствии». Что он имел в виду? Что за «Бедствие»? Что-то про это и про знакомства. Это какая-то извращенная штука?       Он слишком хорошо умеет игнорировать меня, но я вижу, что начинаю его доставать.       – Тебе лучше ответить, потому что я не перестану спрашивать.       – Тебе лучше перестать спрашивать, потому что мой ответ не изменится. Это не твое дело, и никогда не будет твоим делом, так что перестань об этом беспокоиться и убирайся уже, блядь.       Я преувеличенно зеваю.       – Новую тему, пожалуйста.       – Линкс убьет тебя, и я не собираюсь ничего делать, чтобы его остановить.       – М-м-м. Ладно. Кто или что такое Линкс?       Все еще ничего.       – Тебе кто-нибудь говорил, что с тобой интересно разговаривать?       Клянусь, я слышу, как он стискивает зубы.       Слишком быстро появляется знакомый участок с гравийным покрытием, и как только мы въезжаем в город, Уайлд резко тормозит, и я чуть не вылетаю через лобовое стекло.       – Что за хуйня? Я уже попал в одну аварию сегодня, спасибо.       Он ставит машину на стоянку, а затем поворачивается ко мне быстрее, чем я думал, что он может двигаться. Он сжимает мое бедро так крепко, что я прижимаюсь к сиденью, и наклоняется ко мне.       – Ты, может, этого не помнишь, но если ты еще раз хоть пальцем что-нибудь мое тронешь, эта боль будет меньшей из твоих проблем. Понял?       – Я не понимаю, о чем ты говоришь.       Его хватка усиливается, серые глаза похожи на тяжелые тучи перед дождем.       – Ты специально уничтожил кое-что важное для меня. Незаменимое. Если ты сделаешь это снова, я сломаю тебе шею.       Я тоже наклоняюсь к нему.       – Я тебе не верю.       – Верь, во что хочешь. Я, может, и не убью тебя, городской мальчик, но не заблуждайся, думая, что это значит, что я не опасен. Я научился выживать здесь. И я сделаю все, что потребуется, чтобы так и оставалось.       На мой взгляд, мы находимся в безвыходной ситуации. Уайлд готов защищать это место ценой своей жизни, и я начинаю чувствовать то же самое. С финансовой точки зрения, нам нужно, чтобы это место работало, но в глубине души я знаю, что дело не только в этом. Мы могли бы снова продать город и жить нормально. С финансовой точки зрения.       Но дома нас ждет только провал. Кеннеди находится в одном шаге от того, чтобы превратиться в Харта. Харт настолько пуст, что я боюсь того, что будет дальше. А я? В последнее время я испытываю сильное искушение. Искушение, которого у меня никогда раньше не было. Я могу думать только о школе и о том, как я сбежал. О том, как одна таблетка, одна доза кокаина или один глоток жидкости могут заставить весь мир снова замолчать.       Это не тяга. Это не имеет ничего общего с потребностью.       Я устал психически. Это легкий выход, и в последнее время он слишком часто приходит мне в голову.       – Может быть, мне не хватает немного опасности.       Мы так чертовски близко, и исходящая от него злость обволакивает меня как утешение. Я не сомневаюсь, что он ненавидит меня и верит всему, что говорит о том, что никогда не хочет меня больше видеть. Я настолько испорчен, что именно его ненависть меня возбуждает. Он уделяет мне внимание, и неважно, какого рода, потому что, когда он так на меня смотрит, я единственный, о ком он думает.       Он даже не привлекательный. Устрашающий, да, что мне очень нравится, но его волосы и борода в беспорядке, так что его лица все равно почти не видно. Он совсем не в моем вкусе. Совсем. По сравнению с Уайлдом Саттон – ебаный лебедь, и тем не менее я здесь, и мой член все равно твердеет.       Я охуенно возмущен собой.       Но я не удивлен.       – Вылезай, блядь, из моей машины.       – Я не могу ходить.       – Мне плевать.       Когда я не двигаюсь, он ругается, сбрасывает ремень безопасности и вылезает из машины. Я жду его, когда он распахивает мою дверь, но не ожидаю, что он наклонится надо мной, отстегнет мой ремень и поднимет меня с блядского сиденья.       Я хватаюсь за шею Уайлда, когда он несет меня через улицу, и это нисколько не помогает моему возбуждению. Все, что я чувствую, – это его мышцы, прижимающиеся к моему боку, и запах его геля для душа, который был так силен в машине, а на его рубашке еще сильнее.       – Ты просто хотел меня пощупать, да?       – Я уже достаточно пощупал тебя, когда прижал к стене.       Я открываю рот от удивления. Как я мог это забыть?       – Эротически? – спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал дразняще, а не так, будто эта картина меня слишком возбуждает.       – Агрессивно.       – Жаль.       – Хотя я был голый, когда это делал.       Затем он бросает меня на ступеньках ближайшего дома и уходит, не попрощавшись. Я знаю, что должен что-то ответить, подразнить его, или разозлить, или...       Он возвращается в пикап, прежде чем я успеваю что-либо придумать, и все, что я могу сделать, – это смотреть, как он уезжает.