Конец Уайлда

      Уайлд              Я думал, что уже избавился от этого волнения, но я врываюсь в дом, пересекаю гостиную и с силой захлопываю за собой дверь спальни. Я слишком возбужден, чтобы идти далеко, поэтому я прижимаюсь спиной к двери, стаскиваю шорты ниже яиц и беру член в руку. Он болезненно твердый, и дрочить насухо не помогает мне успокоиться. Я просто так... так... Я стискиваю зубы, пытаясь не думать о Хадсоне, но, как и в реальной жизни, воспоминания о нем упрямо преследуют меня.       У его губ такой естественный изгиб, что я хочу впиться в них зубами. Все, что угодно, только бы не смотреть на них больше. Я так, блядь, ненавижу его рот.       Сдавшись, я плюю на ладонь. Мои толчки в кулак становятся легче, и я погружаюсь в то состояние, при котором перестаю бороться с оргазмом. Неважно, что Хадсон – тот, из-за кого я дрочу. Мне нужно только освободиться, а потом я смогу надрать себе задницу за это. Если я буду бороться с тем, куда хочет уйти мой разум, я только проебу свое возбуждение, а мне нужно выпустить эту фрустрацию из себя. Не усугублять ситуацию.       Мой член слишком чувствительный, и я прислоняюсь к стене, чтобы трахать свой кулак сильнее. Хадсон никогда не затыкается, блядь. Он никогда не знает, когда нужно отступить. Его постоянные нападки и провокации действуют мне на нервы так, что я одновременно возбуждаюсь и хочу его ударить. Прошло уже... Ну, с тех пор, как я впервые попал в Уайлдс-Энд, никто не бросал мне вызов так, как он. Мы все стараемся ладить друг с другом, обсуждать проблемы, а когда это не получается, решаем их в поединке на «Бедствии». Никто мне не отказывает. Никто не противостоит мне. Никто не наслаждается тем, насколько я их ненавижу.       А в довершение ко всему еще и его провокационный флирт. Я знаю, что он использует его, чтобы вывести меня из себя, но я не думаю, что он понимает, насколько сильно это действует.       Мои яички поджимаются, и я поднимаю свободной рукой низ рубашки, чтобы зажать ее край зубами. Я близок к кульминации. Мое тело горит от того, как сильно я хочу кончить, и я позволяю образам Хадсона захватить меня.       Я думаю о красивом теле, идеальной груди, которая выглядела еще сексуальнее из-за следов от гравия. О том, как он тяжело дышал от боли, и мой мозг смешивал это с тем, как он дышал бы от чего-то другого. Об изгибе его губ. Я наблюдаю, как он медленно исчезает, когда Хадсон раскрывает свой раздражающий рот и обхватывает им мой член...       Член дергается в моей руке, прежде чем я готов к этому, и облегчение прокатывается по моим плечам, когда я кончаю в кулак. Напряжение в теле спадает, волна оргазма отпускает, и когда я прихожу в себя, я сползаю по двери, задыхаясь, как будто только что закончил тренировку.       Затем мой мозг включается.       Сукин сын.       Сдавленный звук вырывается из моего горла, когда я подтягиваю шорты и распахиваю дверь своей спальни. Как бы хорошо это ни было, это совсем не то, чего я хотел. Поддаваться этим мыслям о Хадсоне – ужасная идея, и если я хочу добиться успеха в изгнании его из города, я должен быть умнее.       Я мою руки в раковине, затем возвращаюсь на улицу, чтобы погрузить мотоцикл и отвезти его обратно. Но он выглядит не очень хорошо. Я минуту осматриваю его, замечая масляные пятна на земле рядом с тем местом, где он лежал. Байк – не моя проблема, и у Хадсона есть два брата, которые могут починить эту чертову штуку, пока он травмирован, но, загрузив мотоцикл в свой пикап и привязав его ремнями, я, вместо того чтобы поехать в Олд-Энд, поворачиваю направо и направляюсь к дому Зигги.       Я останавливаюсь перед входом в старую шахту и секунду сигналю, прежде чем выйти из машины.       Зигги выходит через мгновение, держа руки в карманах и с интересом глядя на меня.       Он проводит рукой по гладко выбритой щеке, а затем указывает на мотоцикл.       – Он принадлежит братьям, – мрачно говорю я, ослабляя ремни, прежде чем отцепить заднюю часть платформы и опустить ее. – Думаю, масло течет.       Он подходит, чтобы помочь мне спустить байк, но я чувствую, как его взгляд все время прикован ко мне. Я пытаюсь игнорировать его, но безрезультатно.       – Чем быстрее его починят, тем быстрее они смогут на нем уехать.       Взгляд Зигги не отрывается от меня еще долго, но потом он отводит его и качает головой.       – Не надо.       – Я ничего не сказал, – бормочет он так тихо, что я едва его слышу. Зигги берет мотоцикл и откатывает его от меня.       Мы находимся внизу холма, который ведет к Хобби-Стрейт и главной дороге, проходящей мимо. Зигги живет здесь, и это очень полезно, потому что он обычно первым слышит, если кто-то съехал с дороги или – как в случае с Хадсоном – если в город приезжают нежелательные гости. А еще потому, что он живет более изолированно, чем все мы. И поскольку я ему действительно доверяю, прямо у его дома мы держим припасы.       Старые вагоны были переоборудованы для хранения всего, что может понадобиться городу. Пять из них стоят рядом, возвышаясь надо мной, испещренные годами воздействия стихии. Когда-то серо-стальные, теперь они покрыты красными пятнами ржавчины и побурели от многолетнего слоя грязи. Трава и сорняки приковали их к земле, и я не думаю, что в данный момент найдется хоть одна живая душа, способная их сдвинуть.       Зигги паркует мотоцикл у ближайшего вагона и достает ключи.       – Как ты думаешь, что с ним не так? – спрашиваю я.       Он пожимает плечами, открывает вагон и оттягивает тяжелую металлическую дверь. На внутренних полках выстроены ряды лампочек, винтов, гвоздей, болтов, скоб, труб, проводов и всего, что может понадобиться для ремонта или строительства.       Зигги берет ведро и еще несколько вещей, а затем приступает к работе. Я, наверное, мог бы как-то с этим справиться, но с безопасностью не шутят, а когда дело касается электротехники или механики, Зигги – лучший эксперт в этой области.       Тишину нарушают лишь редкие птичьи крики, шелест листьев или одиночная машина, проезжающая по дороге где-то далеко над нами.       Обычно эта тишина – именно то, что мне нужно. Это одна из причин, по которой я решил остаться здесь. Сегодня, однако, мои мысли словно снующие мыши, и я не могу не дать одной из них вырваться.       – А что, если они не уйдут?       Глубокий вздох Зигги рассеивает мышей в моей голове. Он на секунду замирает, положив одну руку на байк, а другую на ведро, и сочувственно смотрит на меня.       – Я же не могу просто так бросить это место.       Зигги продолжает работать, но я чувствую, что он тоже насторожен. Если мы сдадимся, мы потеряем Уайлдс-Энд. Мы потеряем все, что построили. А потерять это место – значит потерять самих себя.       Трудно вспомнить, кем я был до того, как приехал сюда, и чем дольше я не думаю об этом, тем более смутными становятся детали. Я хочу забыть, но чем чаще я бываю в Олд-Энде и чем больше размышляю о том, что планы братьев означают для этого места, тем сильнее демоны прошлого вылезают из дыр, в которые я их засунул.       Я близок к тому, чтобы поговорить об этом с Зигги. Я знаю, что он поймет, но мы все так сильно привязаны к правилу «не спрашивай», что я не знаю, смогу ли я об этом говорить, даже если попробую. Как только это выйдет наружу, все будет кончено. Зигги будет знать обо мне больше, чем я о нем, и хотя я доверяю Зигги больше, чем кому-либо в Уайлдс-Энде, даже больше, чем Руни, я знаю, что не могу никому рассказать об этом.       Это то, что я унесу с собой в могилу.       Я рассеянно потираю шрамы на руке и, прежде чем успеваю сказать что-нибудь еще, спрашиваю:       – У тебя есть все, что нужно, чтобы его починить?       Зигги кивает и приступает к работе, оставляя меня наедине с моими мыслями.