Конец Уайлда

      Уайлд              Мне действительно следовало продержаться дольше. Я злюсь на себя, но не настолько, чтобы развернуться и уйти. Вокруг меня в деревьях шуршат и щебечут зверьки, и по мере того, как я приближаюсь к старому дому, на грудь опускается тяжесть. Я пообещал себе, что больше никогда не переступлю порог этих руин, а тут я делаю это уже в третий раз. И все из-за того, что Хадсон выставил себя на обозрение в окне как в квартале красных фонарей.       Даже если его братья и следят за чем-то подозрительным, они не заметят меня, пока я проскальзываю из тени в тень и пробираюсь прямо к его окну. Это мой последний шанс уйти, и звон в ушах призывает меня сделать это. Но мои ноги как приклеенные к месту, взгляд прикован к этому открытому приглашению, а член уже тверд от предвкушения того, что меня ждет.       Хотелось бы притвориться, что я обдумываю это, но когда я протягиваю руку и хватаюсь за подоконник, я понимаю, что Хадсон ничуть не удивится, увидев меня. И это только усиливает мое раздражение на самого себя.       Мне нужно сделать два шага вверх по стене здания, прежде чем я смогу пролезть через окно и снова встать на твердый пол. Полотно, прибитое гвоздями к стене над моей головой, закрывает мне вид, но когда я отодвигаю его в сторону и залезаю в комнату, я вижу Хадсона на его матрасе – на этот раз на обычном, а не на надувном – сидящего у стены, одетого лишь в ухмылку победителя.       Его босые ступни твердо стоят на полу, ноги небрежно раздвинуты, так что его тяжелые яички свисают между ними. Мой взгляд задерживается на них слишком долго, прежде чем скользнуть выше – по его члену, лениво прижавшемуся к нижней части живота, по покрытой розово-красными ожогами коже, по порезам, ссадинам и красивым соскам, – пока не достигает его лица.       Наши взгляды встречаются, словно Хадсон ждет, что я что-то скажу, но я лишь скрещиваю руки и откидываюсь спиной к стене. Я нахожусь так далеко от него, как только могу, но этого все равно недостаточно. Я не верю, что смогу удержаться от того, чтобы прикоснуться к нему.       Я ругаю себя за то, что вообще оказался в его комнате. Это явный сигнал ему, что я слаб. Что он побеждает. Но когда он проводит пальцами по своему члену, я не могу удержаться от того, чтобы не облизать свои сухие губы.       Городской парень он или нет, Хадсон восхитителен.       – Упс, – наконец произносит он. – Если бы я знал, что ты придешь, я бы натянул на себя что-нибудь приличное. – Естественная улыбка на его губах становится еще шире, когда его пальцы скользят по яичкам. – Какой я глупый. Лежать так обнаженным. Неизвестно, кто может залезть через открытое окно.       Он небрежно потягивает яички вниз, а затем закидывает обе руки за голову. Он лежит, предлагая себя для всего, что мне придет в голову, и это действует на меня как наркотик, заставляя мой мозг закипать.       Я хочу подойти к нему и проглотить его член целиком. Вкус его спермы до сих пор не выходит у меня из головы, и у меня текут слюни от одной только мысли о том, что я снова смогу насладиться им. Но я уже однажды уступил ему инициативу. Он хочет, чтобы я подошел к нему.       Ни за что, блядь, так не будет.       Я опускаю руку, чтобы придать члену более удобное положение, но знаю, что по-настоящему комфортно будет только тогда, когда он окажется внутри него, но сегодня вечером… мне действительно хочется почувствовать его рот. У этого сексуального рта, который никогда не затыкается, не будет выбора, когда он окажется заполнен моим членом. Я жажду этого, и есть так много способов, как мы можем это сделать, что я с трудом выбираю, с чего начать.       Хадсон рисует круги вокруг синяков на бедре, фиолетовый цвет уже исчезает, оставляя зеленовато-желтый оттенок.       – Ты даже не поздороваешься? – Его невинный тон меня не обманывает.       Я не подыгрываю ему.       – Это вежливо, ты же знаешь, – настаивает он.       – Я не вежливый.       Его прищуренные глаза загораются от моего ответа.       – Обожаю, когда твой голос так звучит.       – Как?       – Как будто ты весь день им не пользовался, а теперь борешься с собой, отвечать ли, но так сильно хочешь меня, что не можешь замолчать.       К сожалению, в этом есть доля правды. Я могу днями не разговаривать с людьми, и меня это вполне устраивает, но Хадсон знает, как вывести меня из себя. Как дразнить меня, пока я не перестану думать, а просто начну говорить, и мне нужно научиться лучше контролировать себя.       Хадсон расставляет ноги пошире, и мне приходится с трудом выдохнуть, чтобы не поддаться и не сократить расстояние между нами.       – Ты не хочешь прикоснуться ко мне?       Он знает, что хочу. Об этом ему говорит само мое присутствие здесь, да и то, как мой взгляд не может перестать блуждать по его телу. Он не волосатый мужчина, и я не знаю, это от природы или специально, ведь с той ночи, когда мы были вместе, он побрил яйца. Я не понимаю этой одержимости уходом за телом. Дайте мне волосатого, грубого и мужественного в любой день.       А не красавчиков из города.       Мои стандарты должны быть выше.       Но таковыми они никогда не бывают.       Я наконец сдаюсь и начинаю поглаживать себя через джинсы.       – Иди сюда.       К моему удивлению, он не возражает, но я останавливаю его, не дав ему встать.       – Нет. – Наши взгляды встречаются. – Я хочу, чтобы ты полз ко мне.       Проходит мгновение, и я вижу лишь легкое подергивание его губ.       – Ползти?       – Да.       – Ты хочешь, чтобы я полз?       Я расставляю ноги, устраиваясь поудобнее.       – В чем дело? Не знаешь, что это слово значит?       – Нет, знаю.       – Тогда давай.       Его взгляд опускается на то место, где я массирую член ладонью, а когда он снова поднимает глаза на мое лицо, он смотрит на меня с гневом. Хадсон, очевидно, понял, что я не шучу со своей просьбой. Теперь ему решать, насколько сильно он этого хочет.       Уступит ли он и сделает то, что я хочу?       Или будет меня испытывать?       Как бы сильно я этого ни хотел, если он попытается сопротивляться – я уйду. Мы попробуем как-нибудь в другой раз, и так будет продолжаться, пока он не поймет: контролем я ни с кем не делюсь. Последнее слово всегда за мной. Возможно, ему нравится проверять мои границы, но он быстро усвоит: когда дело доходит до секса, я не иду на компромиссы.       Мы слишком долго смотрим друг на друга. Я уже хорошо знаком с этими милыми родинками у его брови, с этой пухлой верхней губой и с тем, как его рот все выдает, даже когда из него не выходит ни звука. Я уверен, что он ждет от меня какого-то колебания. Какого-то сомнения.       Я не даю ему ничего.       И его рот говорит мне о том, что он принял решение, в тот момент, когда его губы сжимаются в гримасе отвращения, и он наклоняется вперед, опираясь на руки.       – Ты ненормальный, – выдавливает он сквозь зубы.       – Ты знал это, когда пригласил меня сюда.       Тем не менее, я не заставляю его делать ничего. И когда Хадсон опускается на четвереньки, выгибая спину в сексуальную дугу, его глаза наполняются чем-то горячим и всепоглощающим. Он крадется ко мне, словно хищник.       Я жду, что он покончит с этим, но он не торопится, лопатки поднимаются и опускаются с каждым шагом, а его округлая попка, высоко поднятая в воздух, притягивает мой взгляд, и я хочу увидеть больше. Мне отчаянно хочется, чтобы следующим делом он отполз от меня, но я прекрасно знаю: второй раз этот фокус мне с рук не сойдет. Поэтому я наслаждаюсь каждой секундой, пока он поддается мне.       Мой член твердеет по мере его приближения, и, остановившись у моих ног, он опускается на колени и тянется к моей ширинке. Прищуренные глаза Хадсона провоцируют меня остановить его, но я вместо этого впиваюсь взглядом в каждое его движение, крепче сжимая скрещенные руки, чтобы не потянуться к нему.       Эти волосы умоляют меня пробежать по ним пальцами.       – Хороший мальчик, – дразню я.       – Иди на хуй. – Он расстегивает мои штаны, а затем стягивает трусы ниже яиц. Тот возбуждающий звук, который он издает, прежде чем наклониться, доставляет почти такое же удовольствие, как и его язык, скользящий по чувствительной головке члена. Поток теплого воздуха на моей разгоряченной коже заставляет мое тело просить еще, но я знаю, что не стоит высказывать эти мысли вслух.       – Кстати, это преступление, что этот член прикреплен к тебе, – бормочет он, касаясь губами моей головки.       – Почему бы тебе не наказать меня, отсасывая, пока не станет больно?       – Я так и сделаю… если ты пообещаешь вернуть наши инструменты.       Эта фраза заставляет меня застыть. Он уже собирается сомкнуть губы вокруг меня, когда я сдаюсь и кладу руку ему на голову. Я поворачиваю его лицо, чтобы он мог меня видеть, и сильнее сжимаю его волосы.       – Я не веду переговоров во время секса. Если ты чего-то хочешь, тебе придется прибегнуть к чему-то большему, чем просто минет, чтобы это получить. – Моя рука, сжимающая его волосы, – это предупреждение. – Если ты сосешь, то сосешь потому, что сам этого хочешь.       Я ослабляю хватку, но оставляю руку на месте. Мы обмениваемся гневными взглядами, и я жду, пока он отступит, но через секунду Хадсон наклоняется ко мне. Его пухлые губы обхватывают мой член, и кто бы ни был на другом конце этого минета, это гребаное блаженство. Он опускается на мой член, обволакивая его влажной теплотой, языком массируя нижнюю часть, пытаясь свести меня с ума.       Я был возбужден уже несколько дней, а он не щадит меня.       Хадсон выглядит так охуенно красиво с моим членом во рту.       – У тебя такие глупые ресницы, – говорю я ему, подаваясь вперед, чтобы насладиться сладким всасыванием.       Его гнев на мгновение спадает, когда он хлопает ресницами, глядя на меня. Это не должно быть так соблазнительно, не должно так приковывать мое внимание. Я смотрю на него, желая, чтобы передо мной был буквально любой другой, хотя понимаю, что тогда это не было бы так приятно.       Постоянное раздражение только усиливает мое желание обладать им. Хадсон заставляет все мое тело вибрировать вопреки моей воле, и я вхожу в его рот все глубже каждый раз, когда он заглатывает меня.       Меня безумно возбуждает то, что я возвышаюсь над ним, использую его, зная, что он так же разрывается между желанием и сопротивлением, как и я. Мы настолько притягиваем друг друга, что больше ничего не имеет значения. Особенно когда это так приятно.       Всасывание и то, как он гудит вокруг меня, противодействуют друг другу, пока я не могу ясно видеть. Тяжелое «блядь» срывается с моих губ, прежде чем я успеваю это остановить, наполняя темную и тихую комнату свидетельством моего желания. Хадсон мог бы быть засранцем и отстраниться сейчас, оставив меня страдающим и с синими яйцами, но он отвечает мне стоном и движется быстрее.       Его здоровая рука находится между ног, он ласкает себя, глаза давно закрыты, и я жадно впиваюсь взглядом в его фигуру в темноте его комнаты: он тяжело дышит, слюна покрывает его подбородок, пряди волос торчат между моими пальцами, пока он сосет мой член, как будто умрет, если остановится.       И, блядь, слава богу за это, потому что я тоже умру, если он остановится.       Глубокий стон вырывается из моей груди, когда я вхожу в рот Хадсона. Я балансирую на грани, и все, чего я хочу, – это сорваться с нее, чтобы наконец убраться отсюда. Поддаться этому кайфу, зная, насколько хорош был последний раз.       Раньше у меня никогда не было проблем с анонимным сексом, но я также никогда в жизни не кончал так, как с ним. Есть что-то в том, чтобы поставить этого нервирующего мужчину на место, от чего я не могу насытиться, и я надеялся, что это было одноразовое событие. Я надеялся – напрасно – что во второй раз не будет той интенсивности, что была в первый, и я смогу уйти отсюда разочарованным, но свободным.       Но, напротив, напряжение, тянущее мою кожу, становится еще сильнее.       Все мое тело краснеет, пот проступает сквозь рубашку, пока Хадсон работает надо мной. Он отпускает свой член, чтобы обхватить кулаком мой, и это именно то трение, которое мне нужно.       Я забываю обо всем, кроме этого. Удовольствие, то, как от него гудят мои вены, как сжимаются мои яйца, и как надвигается кульминация.       Я трахаю его лицо, встречая каждое движение его губ, пока не могу больше терпеть. Долгий миг растягивается, словно вибрация резинки перед тем, как она лопнет. Оргазм накрывает меня, сперма хлещет ему в рот, заставляя его хрипеть, но я лишь сжимаю его сильнее. Держу его так, мы оба застыли в мгновении, где ничего не имеет значения, кроме этого кайфа, прежде чем все снова рухнет.       Моя рука отрывается от него, как будто я обжегся, и Хадсон отрывается от моего члена. Его греховные губы красные и опухшие, а сперма смешалась со слюной на его подбородке, делая его самым красивым из всех, кого я видел до сих пор. Затем он наклоняется и вытирает лицо о мою рубашку.       Я фыркаю и отстраняюсь, но Хадсон не дает мне далеко уйти. Он крепко держит меня за бедра, встает и прижимает к стене.       – Я еще не закончил.       – А я закончил.       Он игнорирует меня, берет мою руку и скользит в нее своим членом. Затем он обхватывает мою руку своей.       Я не хочу, чтобы мне это нравилось так сильно, но вместо того, чтобы отстраниться, я сжимаю его еще сильнее.       – Теперь твоя очередь довести меня до оргазма, – говорит он.       – А если я не хочу?       Глаза Хадсона смеются надо мной, они находятся так близко, что невозможно не представить их крошечными драгоценными камнями, сияющими в темноте.       – Тогда я уверен, что у тебя не возникнет проблем с тем, чтобы оттолкнуть меня.       Мы стоим здесь, погруженные в игру, в которую ни один из нас на самом деле не хочет играть, но которой никто из нас не может противостоять. Он дает мне столько времени, сколько нужно, чтобы положить этому конец, но я не использую этот шанс.       Потому что я не хочу им воспользоваться.       Хадсон впивается в мой кулак.       – Моя левая рука не то, что надо, – признается он. – Я столько раз пробовал дрочить, но никогда не добивался нужного эффекта.       – Тебе нужно больше практики.       – Или, может, дело не в моей руке. – Его бедра ускоряют темп, губы находятся всего в паре сантиметров от моих, так что каждое жадное дыхание, выходящее из них, щекочет меня. – Ты – последний человек, с которым я хочу этим заниматься.       – То же самое могу сказать и о тебе, городской мальчик.       – Так почему же мой член не понимает этого?       Наши взгляды сталкиваются, и один и тот же вопрос эхом отзывается в наших ушах. Неудивительно, что он меня привлекает – его харизме трудно сопротивляться, но что же притягивает его во мне? Я ничтожество, живущее в никому не известном городке, у меня почти ничего нет, и я даже не интересен с визуальной точки зрения. И все это сделано специально. Все решения я принимал сам. Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Я не хочу, чтобы кто-то уделял мне больше, чем мимолетный взгляд и случайный оргазм. Жизнь лучше, когда ты живешь в одиночестве.       Хадсон – это осложнение, которого я не ожидал. Искривленное, запутанное осложнение. Такое, которое впилось мне под кожу, и, поскольку я не могу избить его до полусмерти, мы прибегаем к этому. Заполняем боль разными способами. Слабые. Возбужденные. Глупые.       Его голова откидывается назад, тело прижимается ко мне еще сильнее, пока он гонится за собственным оргазмом, а я застыл, глядя на изгиб его массивной шеи. На то, как быстро его грудь ловит воздух. Хадсон – эротический сон, и я хочу, чтобы этот сон закончился. Я хочу вернуть себе тишину и покой.       – Ох, дерьмо, – хрипит он, и его сперма заливает мою руку. Я не успеваю отпустить его, и Хадсон заставляет меня доить его до конца, вытягивая каждую маленькую волну удовольствия, пока он не расслабляется в моих объятиях.       Он так долго просто дышит, что я забываю, что должен отойти. Он сжимает мою рубашку обеими руками, и когда отстраняется – недостаточно, никогда недостаточно – смотрит на меня сквозь ресницы.       Я хочу оттолкнуть его, но мое тело не слушается.       – Ты знаешь, что мы сделаем это снова, – обещает он.       – Я этого совсем не знаю.       – И снова. И снова. Я вижу это в твоих глазах. – Есть ли смысл спорить с ним, когда мы оба знаем, что он прав? Иногда Хадсон похож на зеркало. Он не принимает мою чушь, и мы застряли в этой борьбе за то, кто выйдет победителем. Я не могу позволить ему выиграть, но боюсь, что у меня нет сил, чтобы продолжать сражаться.       – Почему ты просто не уйдешь? – Мой голос срывается на последнем слове.       Глаза Хадсона тускнеют, когда его взгляд встречается с моим. Я мельком вижу демонов, которых он пытается скрыть.       – Потому что я боюсь того, кем я стану, если уйду.       Его ответ заставляет меня замолчать, и пока мы смотрим друг на друга, я не могу подобрать подходящего ответа. Я слишком погружен в эхо криков и металлический запах крови, чтобы признать, что понимаю этот страх. Я знаю, не спрашивая, что это, вероятно, самое искреннее, что он когда-либо говорил мне.       Он избавляет меня от необходимости придумывать ответ, когда его лицо расплывается в неожиданной улыбке, и он поглаживает мою испачканную руку.       – Уверен, ты с этим разберешься, – говорит он, повторяя мои слова, сказанные мной в первый раз.       Затем он отступает, вытаскивает из ящика нижнее белье и надевает его.       Я не шевелюсь, и это привлекает его внимание.       – Если ты остаешься здесь ради объятий после оргазма, то зря тратишь время, – говорит он.       Я ворчу и направляюсь к окну. Ничто на свете не заставило бы меня этого хотеть.