Конец Уайлда

      Уайлд              Не знаю, что произошло прошлой ночью, но это ощущение не покидает меня весь день. Ранее я подвез Хадсона домой, и мне трудно осознать, как я перешел от того, что никому не разрешал входить в мое жилище, к тому, что он остался на ночь.       Я имею в виду, блядь. Я до сих пор чувствую вкус его губ. До сих пор ощущаю, как они изгибались под моими. Те тихие вздохи, которые охлаждали мои влажные губы.       Мне стоило поехать в Уэйворд.       Я сижу в кузове своего пикапа, откинув задний борт, а гитара, к которой я не прикасался больше десяти лет, лежит без дела рядом со мной. Я смотрю сквозь деревья на место, где находится водоем. Почему-то, хотя пейзаж остался точно таким же, как и всегда, сегодня он кажется более четким. Солнце, пробивающееся сквозь деревья, жаркое, и после того, как я отвез Хадсона, я приступил к работе, проверяя, готова ли наша земля к лету. Это тяжелая работа, но я ее люблю.       Я люблю все в Уайлдс-Энде.       Но одна мысль об этом омрачает мое хорошее настроение, ведь как долго это место будет оставаться Уайлдс-Эндом?       Среди веселого стрекотания насекомых и пения птиц, которое я слышал до сих пор, постепенно раздается звук мотора, и вскоре в поле зрения появляется мотоцикл. Мой первый инстинкт – улыбнуться, но я сдерживаюсь, когда он останавливается.       Прошло всего несколько часов с тех пор, как мы виделись, и я не собираюсь вести себя так, будто для нас это обычное и предсказуемое дело. Ночевки не входят в наши планы, несмотря на вчерашнее, потому что, если разобраться, он по-прежнему хочет разрушить дело всей моей жизни, и мы пока не нашли способа это предотвратить.       Мужчина слезает с мотоцикла, и его комплекция сразу же подсказывают мне, что это не Хадсон. Мне не нужно, чтобы он снимал шлем и клал его на сиденье – я и так понял, кто передо мной.       Кеннеди поправляет свои влажные волосы, приближаясь ко мне, и на его лице мелькает беспокойство, когда он встречает мой взгляд.       – Привет, Уайлд. Как дела?       Я смотрю на него с любопытством, приподняв брови, но не удосуживаюсь ответить на этот бессмысленный вопрос. Кеннеди переносит вес на другую ногу, пытаясь сохранить веселое выражение лица под моим непоколебимым взглядом.       – Я, э-э, хотел тебя поймать, на самом деле, – говорит он. – Поболтать немного.       – О чем?       Он указывает на место рядом со мной.       – Можно я…       Я не отвечаю, и через мгновение он, похоже, принимает это за согласие, потому что подходит ближе и присаживается рядом со мной. Мне не стоило удивляться, учитывая, с какой легкостью Хадсон чувствует себя здесь как дома.       Для человека, который хочет быстро поболтать, он говорит не так уж много. Я наблюдаю за ним краем глаза, отмечая все различия между ним и его братом.       Кеннеди менее осторожен – это сразу бросается в глаза по его выражению лица и манере держаться. Он более крупного телосложения, сочетающего в себе мускулистость и мягкость, с густыми усами и ресницами нормальной длины, а не такими нелепо длинными, как у Хадсона.       – Знаешь, – говорю я, сжалившись над ним, – для разговора обычно нужны слова.       В его смехе слышится нервозность, он грызет ноготь большого пальца.       – Да, извини. Наверное, я просто не знаю, с чего начать.       – Вместо того чтобы переживать, скажи мне, зачем ты здесь.       Несмотря на все их различия, глаза Кеннеди такого же зеленого цвета с крапинками, как у Хадсона.       – Из-за моего брата.       – Понятно. А он знает, что ты здесь и говоришь о нем?       – Нет. Он бы меня убил.       Приятно знать, что я не единственный, с кем Хадсон ведет себя отвратительно.       – Зачем рисковать?       – Я беспокоюсь за него. – Кеннеди отводит взгляд. – Я не знаю, что он тебе рассказывал о себе или о нашем детстве, так что скажу только, что ему пришлось пережить многое, чего не следовало бы, и это немного его сломало.       Мой большой палец тут же нащупывает один из моих шрамов. Я знаю, что такое быть сломленным.       Он опирается локтем о борт кузова.       – Хадсон не очень уважает себя. Как будто он всегда думает, что заслуживает, чтобы с ним обращались как с дерьмом. У него были парни на протяжении многих лет, которые были… – Кеннеди сжимает челюсть, а потом снова ее разжимает. – Нехорошими людьми. Особенно его бывший – полный мудак. Слышал бы ты, как он разговаривал с Хадди, я просто… я… аргх, как же я ненавидел этого типа! – Кеннеди потирает глаза, словно пытаясь загнать разочарование обратно внутрь. – Хадсон всегда смеется надо мной за то, что я хочу найти любовь, но я думаю, он даже не знает, что это такое. Все, что он знает, – это то, что любое внимание – это хорошее внимание, даже когда парень, с которым он якобы встречается, звонит ему по видеосвязи, пока трахается с кем-то случайным, потому что Хадсон был слишком занят, чтобы встретиться.       У меня при этом сжимается желудок.       – Это что, действительно было?       – Да. Он постоянно вытворял эту манипулятивную чушь. Говорил Хадсону, что у них не эксклюзивные отношения, потому что Хадсон не может предложить ничего, кроме красивого лица. Всякий раз, когда они сходятся снова, я отказываюсь приходить к Хадсону, чтобы не наткнуться на Саттона.       Это имя мне знакомо.       – Он ведет себя так, будто ему все равно, но я знаю, что это не так.       И когда тон Кеннеди становится тише, я улавливаю намек на настоящую причину его присутствия здесь.       – Ты думаешь, я тоже отношусь к нему как к дерьму?       Косой взгляд, который он бросает на меня, говорит о его позиции.       – Разве не так?       У меня нет хорошего ответа на этот вопрос. Я отношусь к Хадсону так, как умею относиться к человеку, к кому испытываю смешанные чувства. Он захватил мои мысли больше, чем кто-либо имеет на это право, но это не меняет того факта, что между нами нет ничего долгосрочного. Мало того, что я эмоциональная черная дыра, так еще и Хадсон не устает напоминать мне, что это всего лишь секс, и мы оба знаем, что его время в городе ограничено. Я знаю, что не стоит привязываться к людям, и, если я не могу построить близкие отношения даже с друзьями, которых знаю десятилетиями, как я могу надеяться создать что-то значимое с мужчиной, с которым только начал спать? Даже если теперь мне сложнее не обращать внимания на все, что меня раздражало в нем раньше.       Теперь, когда я думаю о Хадсоне, он представляется мне не столько грозовым облаком, сколько непотревоженной гладью воды – спокойной, выжидающей, со скрытыми глубинами, готовыми открыться тому, кто захочет в них погрузиться.       А готов ли я? Я обвожу взглядом свою землю: прежняя пронзительная ясность исчезла, и пейзаж снова стал привычным, как исхоженные мной тропы.       – Между мной и Хадсоном ничего нет, – наконец говорю я.       – Я знаю, что вы трахаетесь.       – Секс есть секс. Он не ищет ничего большего, и я тоже.       Очевидно, это не тот ответ, который хочет услышать Кеннеди.       – Тогда почему мой брат ходит по стройке, свистит и поет, и не реагирует на язвительные замечания Хартвелла?       – Я…       – Он счастливее, чем я его когда-либо видел.       Черт. От этой мысли у меня аж сердце, блядь, замерло. Но почему тогда у меня внутри все так резко оборвалось, словно случилось что-то плохое? Осознание того, что Хадсон ходит с тем же мощным зарядом энергии, который я сам чувствую весь день, должно ведь радовать, так? Это должно быть знаком, что, на какой бы путь мы ни ступили, это может обернуться чем-то хорошим для нас обоих.       Но всякий раз, когда я пытаюсь мысленно пройти по этому пути и посмотреть, куда он ведет, я не могу пробиться сквозь тьму.       Кеннеди сползает с кузова и поворачивается ко мне.       – Я знаю, что ты мне ничего не должен и что ты ненавидишь нас за то, что мы делаем. Так что я понимаю. Правда. Но… Ему нужен шанс, Уайлд. Ему нужно перестать ненавидеть себя, и кто-то должен показать ему, каким замечательным человеком он на самом деле является.       – И ты предполагаешь, что я так не поступаю?       – Я понятия не имею, как ты поступаешь. Все, что я знаю, – это то, что я видел, как вы общались, и это выглядело нездорово. А сейчас он такой счастливый, и я боюсь, что повторится история с Саттоном. Что ты обращаешься с ним как с дерьмом, а он даже не замечает разницы. Хадсон – хороший человек. Он заслуживает, чтобы с ним обращались как с хорошим человеком.       – Верно.       – Я просто говорю, если это будет продолжаться… пожалуйста, не веди себя как засранец. Если ты не можешь этого обещать, то… ну, может, тебе вообще не стоит общаться с людьми.       Это заставляет меня фыркнуть, и мне совсем не до смеха.       – Буквально единственная причина, по которой я сюда переехал.       Судя по всему, Кеннеди сказал все, что хотел, потому что его лицо омрачается. Разочарование перетекает от него ко мне, прежде чем он поворачивается и направляется обратно к мотоциклу.       Я все еще не успел осмыслить этот разговор, когда он уезжает, и мотоцикл стихает до отдаленного гудения.       Кеннеди хочет, чтобы Хадсон получил то, что он заслуживает.       И это никогда не буду я.       Если прежде у меня сжимался живот, то теперь то же ощущение отзывается и в груди. Я сижу, пытаясь растереть грудь, чтобы вернуть ее к жизни, пока пытаюсь понять, что, блядь, мне теперь делать.       Игнорировать предупреждение и наслаждаться тем, что есть, пока это длится.       Или послушать Кеннеди. Проблема в том, что я уже забыл, как вообще выглядит человек, который не ведет себя как засранец.