Часть 39
26 июня 2026 г., 11:50
Хадсон
Знакомый стук в стену дома раздался позже, чем обычно, но я не собираюсь жаловаться. Я видел его только сегодня утром, так что, строго говоря, сегодня вечером он не должен был приходить, но вчера ночью между нами произошло какое-то изменение, которое я не могу отрицать. Может быть, это знак того, что он тоже это почувствовал.
Я сажусь и жду, пока он залезет в окно, каждая клетка моего тела дрожит в ожидании его прикосновения. Я не знаю, когда именно я перестал ненавидеть вид его лица; я знаю только, что теперь, когда я его вижу, по моему телу пробегает дрожь, которую я не могу контролировать.
Это ощущение, выбивающее из равновесия: трепет от кайфа и чистый ужас от того, что я могу сорваться с обрыва. Ужас полностью завладевает мной, когда он отодвигает занавеску и выпрямляется, и что-то звенящее в груди застает меня врасплох.
Секс не должен вызывать у меня таких ощущений.
Вместо того чтобы сразу же начать раздеваться, Уайлд скрещивает руки на груди и прислоняется спиной к стене. Блядь, он такой… блядь. Эти мускулистые руки. Его широкая грудь. То, как в его глазах сгущаются тучи. Меня переполняет сильное желание подойти и поцеловать его, может быть, даже самому начать раздевать его. Но эта непрерывная жажда близости, потребность ощутить прикосновение его кожи к моей – без ссор, без скрытого гнева, – все это ненормально.
– Эй. – Я откидываюсь назад, опираясь на руки. – Забыл, как пройти к моей кровати?
Один уголок его губ словно хочет улыбнуться, но он сдерживается.
– Что мы делаем?
Это каверзный вопрос?
– Разговариваем.
– Нет. – Он машет пальцем между нами. – Это. Что это?
Его взгляд ищет мой, даже в темноте, и я отвожу глаза. Я не хочу, чтобы он видел то, что творится у меня в голове. Между тем, что я думаю, чувствую и хочу, слишком много противоречий. Уайлд… он создан для одиночества. Я знаю, кем я для него являюсь – облегчением – и это было именно тем, чего я хотел, когда все начиналось, но что-то изменилось. Что-то в том, как он занервничал, когда я упомянул, какой Фоли горячий. Что-то в том, как он планировал поехать в Уэйворд, и мне пришлось помешать этому.
Мысль о том, что он трахает какого-то другого парня, больше не заводила меня так, как в первый раз. Это задело меня глубже – это знакомое тошнотворное чувство, к которому я так привык, то чувство, отсутствия которого я не замечал, пока оно не нахлынуло на меня с новой силой.
Он все еще ждет ответа, которого у меня нет.
– Что ты хочешь, чтобы я сказал?
То, что он не отвечает, – это настоящий шок века. Ведь в то время как он ожидает, что я выплесну все наружу, Уайлд держит все в себе. Он вскрывает этот разговор, словно старую рану, а потом бросает меня один на один с этим. И просто наблюдает, выбивает меня из колеи… Ради чего? Ради собственного удовольствия? Чтобы почувствовать себя выше меня?
Я встаю, раздражение, которое может вызвать только он, подталкивает меня к действию. Я пересекаю комнату и останавливаюсь перед ним, откинувшись назад на пятках.
– Разговоры – это взаимный процесс, – говорю я ему.
– Верно.
– Ну, если тебя так интересует эта тема, может, тебе и следует вести разговор?
Кадык Уайлда дергается, когда он сглатывает, чего я никогда не замечал из-за его бороды.
– Я спросил первым.
– А я отвечаю на твой вопрос.
– Кеннеди приходил ко мне. Он беспокоится о тебе.
– Он всегда беспокоится.
– Он думает, что я плохо с тобой обращаюсь.
Я всматриваюсь в глаза Уайлда.
– А так ли это?
– Не знаю. – Его рука поднимается, чтобы провести пальцами по синякам на моей груди, оставшимся после вчерашней ночи.
– У меня нет никаких претензий.
– Ага, – фыркает он и слегка отстраняется. – В этом-то и заключается часть проблемы.
– И что это должно означать?
– Это должно означать, что ты не знаешь, каково это – когда с тобой хорошо обращаются, а я – последний человек, который может тебе это показать.
– Я тебя об этом не просил.
– Нет, но я думаю, Кеннеди прав: пора кому-то это сделать.
Гнев разливается по моим венам.
– Какого хуя он вообще в это лезет? Это не его дело.
– Он беспокоится.
– О чем? Мы занимаемся сексом, кому, блядь, какое дело?
– Ему.
Это просто смешно. Как только Уайлд уйдет, Кеннеди точно узнает, что я думаю о его вмешательстве.
– Он не знает, о чем говорит.
– Может, и знает.
– Отлично. Так ты на его стороне?
Уайлд с силой прижимает ладони к глазам.
– Здесь нет сторон. Я запутался, Хадсон.
Хадсон. А не «городской мальчик».
Мы снова возвращаемся, с чего начинали. На противоположных сторонах одного и того же спора. Мне внезапно, охуенно внезапно, приходит в голову, что впервые за всю мою ебаную жизнь я ожидал чего-то большего. Насколько я глуп?
Уайлд – яростный, страстный и целеустремленный… только не когда дело касается меня. Не секрет, что все, что у нас было, когда-нибудь подошло бы к концу. Но это «когда-нибудь» не должно было случиться прямо сейчас. Разве так плохо, что я хотел парня, который, для разнообразия, был бы заинтересован только во мне? Жить в какой-то нелепой фантазии, которой не существует в реальном мире?
Линии фронта между нами были обозначены с самого начала, но я думал, что мы уже на пути к тому, чтобы стереть их. Похоже, нет.
– Ты этого хочешь? – наконец спрашиваю я. Потому что мне приходит в голову – в самый неподходящий момент – что мне нужно, чтобы он этого хотел. Если он хочет меня, остальное не имеет значения. Но если Уайлд не может сказать ни слова о своих чувствах – о чем-то более глубоком, чем его вечное ворчание, этот город и смутные намеки на то, кто он такой под своим раздражающим молчанием, – то, может быть, я тоже этого не хочу.
Глаза Уайлда приковывают мой взгляд и увлекают меня в бесконечность.
– Когда я переехал сюда, – говорит он, – я научился не хотеть ничего.
Меня застает врасплох то, как эта простая фраза бьет меня прямо в грудь.
Вот и все, значит.
Я решительно делаю шаг назад, не желая, чтобы он заметил, насколько это меня потрясло.
– Тогда, наверное, тебе не будет больно уйти.
Судя по тому, с какой легкостью он отворачивается от меня и вылезает из окна, я прав.
Мои руки сжимаются в кулаки, я поворачиваюсь и выбегаю из комнаты. Я мчусь по лестнице, по две ступеньки за раз, словно пытаюсь обогнать биение своего сердца, замедляясь лишь настолько, чтобы толкнуть дверь Кеннеди.
– Что, блядь, с тобой не так?
Он вскакивает, моргая в темноте.
– Хадсон?
– Что с тобой не так? – Мой голос срывается, и я ненавижу это. – Зачем тебе было что-то говорить?
– Что ты… – Туман сна рассеивается, когда до него доходит смысл. – Уайлд?
– Да. Все, блядь, кончено. И я надеюсь, ты, блядь, счастлив.
То, как его взгляд скользит по синякам на моей груди, придает ему уверенности.
– Ага, я счастлив.
Его слова звенят у меня в ушах.
– Прости?
– Ты заслуживаешь лучшего.
– Это не тебе, блядь, решать!
Кеннеди встает с кровати, не сдаваясь.
– Ты обещал мне, что больше не будет никакого Саттона, а потом пошел и заменил его кем-то столь же плохим. – Он тычет мне двумя пальцами в грудь. – Он причиняет тебе боль! Он играет с твоими чувствами и заставляет тебя думать, что это хорошо, а потом отправляет тебя домой в синяках. Это не нормально!
Я уже собираюсь отрицать, что синяки – это вообще его дело, но как мне объяснить незаконные бои, не упоминая о незаконных боях?
– Это не то, что ты думаешь.
– О, заткнись, Хадсон. Я видел этот же цикл столько раз. Мне это надоело. Почему я единственный из нас, кому на тебя не насрать? Или на Харта? Мы братья, а ты не хочешь со мной ни о чем разговаривать. Ты находишь какого-то парня, делаешь его всем своим миром и игнорируешь все существующие предупреждающие знаки. Я боюсь, что тебя однажды убьют, а ты злишься, что я сказал Уайлду, что ты заслуживаешь нормального отношения? Если он не может дать тебе даже самое необходимое для хороших отношений, то я рад, что он порвал с тобой.
Хотя слова Кеннеди и отражают некоторые из моих мыслей, я слишком взбешен, чтобы с ним согласиться. Вот тебе и попытка избавиться от вспыльчивости.
– Прости, что я не влюбляюсь в каждого, с кем трахаюсь. Мне не нужны такие отношения. Я хочу не того, чего хочешь ты. Ужин, цветы и признания в любви к третьему свиданию – это самое ужасное, что я могу себе, блядь, представить. Ты неудачник, Кенни. Вот почему никто не остается с тобой!
Вместо того чтобы разозлиться, Кеннеди смотрит на меня с сочувствием.
– Желать уважения – это не поведение неудачника. Тот факт, что ты этого не понимаешь, заставляет меня очень, очень тебе сочувствовать.
Я на грани того, чтобы выбить эти самодовольные слова из его самодовольного рта, но, борясь с этим порывом, я борюсь и с покалыванием в носу. Уайлд заставляет меня эмоционально закрываться, а Кеннеди – пробуждает слишком много чувств.
Хартвелл спотыкается, входя в дверь.
– Что – и я говорю это в самом недобром смысле – за хуйню ты тут орешь?
Кеннеди оставляет ответ за мной.
– Наш брат лезет не в свое дело.
– И ты не мог хотя бы до утра не вести себя как мудак, чтобы я мог немного поспать?
Конечно. Потому что это всегда моя вина.
Блядь, может, и правда.
Это я затащил нас сюда.
Это я хотел все исправить, а в итоге только все ухудшил.
Я поднимаю руки в знак капитуляции, сдерживая все ругательства, которые хотелось бы выкрикнуть им в лицо, – грудь словно разрывается пополам.
– Ребята, вам больше не нужно обо мне беспокоиться. Я еду домой.
– Куда? – сухо спрашивает Харт.
– Домой. Я уезжаю. Я пошлю кого-нибудь заменить меня и помочь вам здесь, а сам вернусь к управлению бизнесом. Завершите это дело или продайте его, мне уже, блядь, плевать. С меня хватит. Я ухожу.
Хартвелл скептически смеется.
– Так просто, да? Я столько раз хотел уйти, но мне отказывали, а ты просто устроишь истерику и уйдешь?
– Никто, блядь, тебя никогда не заставлял здесь оставаться. Никогда. Ты ныл, жаловался и вел себя как настоящий избалованный сопляк, но никогда не пытался уйти. Ну, вот и твой шанс. Поздравляю. Мы все можем уйти. Я знаю только одно: с меня хватит.
Я не могу стоять и смотреть на разбитое выражение лица Кеннеди, поэтому бросаюсь к двери.
– Я пошлю кого-нибудь за машиной, – бросаю я через плечо, а потом, поскольку хуже уже некуда, добавляю исключительно для Кеннеди: – Саттон будет счастлив меня увидеть.
