Конец Уайлда

      Уайлд              – Ты в порядке? – спрашивает Руни, когда я протягиваю ему бумагу.       Я игнорирую вопрос.       – Список короче, чем обычно, так что тебе не придется долго возиться.       Руни просматривает список того, что нужно жителям города, а я мысленно приказываю ему поспешить, блядь, чтобы я мог вернуться к… ну, ни к чему. Со вчерашнего дня я сижу на диване, прижав к груди бабушкино одеяло, убрав гитару обратно в шкаф, и впервые с тех пор, как я переехал сюда, жалею, что у меня нет телевизора. Вместо этого я вынужден прожигать взглядом стену, ведь лицо Хадсона так и не покидает мои мысли, сколько бы раз я ни пытался от него отмахнуться.       – Да, это легко, – говорит Руни. – А теперь ты мне расскажешь, почему у тебя такой вид, будто ты вот-вот заплачешь?       Мой взгляд резко возвращается к нему.       – Иди на хуй, у меня не такой вид.       – Я могу притвориться, что верю тебе, но тогда мы оба будем лгать. Может, лучше выговориться?       Как ни странно, именно в этом и заключается вся проблема. Но открыть рот и произнести эти слова мне тяжело, и я позволяю тишине затянуться дольше, чем Руни готов терпеть.       – Это из-за Хадсона?       Я хмурюсь, удивляясь, как легко он меня раскусил.       – Что?       – Ходят слухи, что у вас что-то есть.       Конечно, так и есть. Даже здесь невозможно избежать того, что люди распространяют глупые слухи. Даже когда эти глупые слухи оказываются правдой. Я пообещал себе, что буду больше стараться с теми, кого считаю друзьями, а сам по-прежнему ничего не говорю. Слишком легко успокоиться и держать все в себе, когда делаешь это так долго, особенно зная, как больно, когда ты стараешься, а все оказывается напрасным.       – Выкладывай, большой парень, – говорит Руни, и что-то внутри меня ломается.       – Все кончено. Самое дерьмовое, что я даже не знаю, в чем дело, но когда Кеннеди спросил меня, смогу ли я нормально относиться к Хадсону, я не смог ему ответить. Я не знаю, как обращаться с людьми – я в основном их избегаю, – и как, блядь, я должен обещать ему то, что кажется невозможным? – Я подхожу ближе к своей машине и пинаю чертову шину. – Это не должно было ничего значить. Просто минутные слабости, обычный трах, пока… пока… Но Хадсон такой… он… – Ни одно из слов, которые у меня есть, не кажется достаточно сильным.       – Как будто идеально подходит тебе? – предлагает Руни.       – Отъебись.       – Прости. – Он сует список в карман. – Говорят, он на днях без перерыва с тобой флиртовал. Судя по всему, тебе это нравилось.       – Ну, это было бессмысленно, потому что теперь все кончено.       – Дерьмо… – Руни подходит ближе и сжимает мою руку. – Мне так жаль.       Мне не нужно сочувствие. Я хочу запрятать все оставшиеся эмоции так глубоко, чтобы их нельзя было разглядеть.       – Это была просто интрижка.       – Конечно. Кстати, ты все еще врешь.       – Вру. – Я презрительно фыркаю и отдергиваю руку.       – Почему все закончилось?       Именно этот момент все еще крутится у меня в голове, потому что я не могу понять, как дело дошло до такого. Когда я залезал в его спальню, моей единственной целью было выяснить, хочет ли он чего-то большего от нашей связи и оправданы ли опасения Кеннеди, а потом… все просто взорвалось.       И только когда Хадсон спросил, чего хочу я, мои мысли резко застопорились.       Потому что мне никогда не приходило в голову, что это может иметь значение.       Я не лгал, когда сказал ему, что перестал чего-либо желать, потому что где-то по пути я так глубоко увяз в этом городе, что он стал для меня всем, что я знаю. Чего я хочу? Всего, что лучше для Уайлдс-Энда. Я хочу безопасности. Защиты. Чтобы это место процветало. Я хочу, чтобы все мои Вендеры жили в мире. Это единственное, чего я хотел в течение двадцати лет, потому что если город в порядке, то и я в порядке.       Мне никогда не приходило в голову, что я могу хотеть и Хадсона.       Не так.       Желать его ради оргазма – это скорее первобытный инстинкт.       Желать его для себя – это глубже. Сознательно. И именно это сознательное желание пугает меня.       – Думаю, я испытываю к нему чувства. – Эти слова – как медленно капающая исповедь.       – Вот почему все закончилось? Он не хотел этого?       Я качаю головой, потому что до сих пор не уверен в точной причине.       – Нет. Я ему не сказал.       – Почему?       – А вдруг он не испытывает того же?       Разноцветные глаза Руни наполняются сочувствием.       – Значит, он не испытывает того же. Но по крайней мере ты будешь это знать. Именно неизвестность разрывает тебя изнутри.       Очевидно, потому что прямо сейчас я чувствую себя охуенно разорванным.       – Так я должен подойти к нему и… сказать что?       – Точно то, что ты мне рассказал. Что, по-твоему, у тебя к нему есть чувства.       От одной только мысли об этом у меня кружится голова.       – Я не могу этого сделать.       – Это вполне нормальная часть отношений.       Правда? Я потираю один из своих шрамов, пытаясь вспомнить тот период в своей жизни. Все, что было до Уайлдс-Энда, заперто глубоко внутри, и извлечение каждого обрывка воспоминаний требует усилий. Как будто сдираешь корочку с раны. Вспышка лица. Прикосновение губ во время первого неловкого поцелуя. Нервы, разбитое сердце и снова нервы.       От всей интенсивности этих воспоминаний меня тошнит.       – Я думал, что ты ничего не боишься, – говорит Руни.       – Я и не боюсь.       – Тогда почему ты боишься Хадсона?       Эта улыбка на его губах, его нескончаемые слова, эти ресницы и уверенность, которую он носит как броню. То, как все это медленно рушится под моими ладонями, и я вижу его настоящего, каким я его еще не видел.       – Потому что он может мне навредить.       – Курт…       Я резко поднимаю глаза, и воздух с шипением вырывается сквозь сомкнутые губы при звуке имени, которое я не слышал уже целую вечность. Оно режет мне сердце, и я хочу потребовать, чтобы он взял свои слова обратно, но взгляд Руни непоколебим.       – Тебе и так больно. Мне кажется, ты никогда не переставал страдать. Может, хоть на этот раз ты перестанешь от этого убегать?       – Откуда ты знаешь это имя?       – Я знаю все. Я видел все статьи, когда это произошло, но никогда не упоминал об этом, потому что как можно заговорить о чем-то подобном?       – Ты знаешь, кто я? – Горло у меня сжимается.       – С самого начала. – Он выглядит неловко, засунув руки в карманы. – Это не мое дело. Мы не спрашиваем. Но я говорю, что знаю тебя, и знаю, что ты сможешь это сделать.       – Я не могу ничего ему обещать.       – Тогда не обещай. Обещания – это все равно глупость. Все, что тебе нужно сейчас, – это найти точку отсчета для вас двоих. Остальное произойдет само собой, когда придет время.       – Остальное произойдет само собой… – Думаю, я говорю это скорее для того, чтобы убедить самого себя. Я так зацикливаюсь на всех этих следующих шагах, но он прав. Обещания вечности – не для меня. И не для Хадсона тоже.       Я хочу относиться к нему правильно, но будет ли этого достаточно, чтобы я действительно так поступал? Пока рано говорить. Так же, как рано говорить, сможем ли мы когда-нибудь преодолеть другие бесчисленные препятствия. Но, черт возьми, я хочу попробовать.       Руни кивает, уловив что-то в моем выражении лица.       – Правильно, Уайлд. У тебя получится.       На самом деле я не думаю, что у меня получится. Это ощущение, колющее в глубине сознания, напоминает мне об Олд-Энде и вспыльчивом характере Хадсона. О моих демонах и нежелании чувствовать.       Мы оба – словно сорвавшиеся с привязи грузы, но, быть может, мы сможем помочь друг другу не пойти на дно окончательно.       Я шагаю к своей машине, решив сделать это сейчас, пока эта смелость не покинула меня. Всю дорогу я чувствую себя так, словно вылезаю из кожи, и этого почти достаточно, чтобы повернуть домой. Мне не нравится эта неопределенность. Мне не нравится, как она вырывает меня из обыденного гула и взвинчивает до предела, словно я стою лицом к лицу с пумой, а не с Хадсоном.       Но с пумами, пожалуй, было бы попроще. Они хотя бы пугаются – так, как мне еще ни разу не удавалось напугать Хадсона.       Олд-Энд появляется слишком быстро, и я чуть не забываю нажать на тормоза. Меня манит желание ехать дальше, далеко-далеко, а тошнотворный узел в животе почти невыносим. Я останавливаюсь перед домом, над которым они работают, тем, где моя кровь до сих пор окрашивает цемент у входа, и глубоко вдыхаю, прежде чем открыть дверь.       Я вылезаю из машины, когда Кеннеди и Хартвелл подходят к входной двери.       Я даже не здороваюсь с ними.       – Мне нужно поговорить с Хадсоном.       Хартвелл скрещивает руки на груди.       – Удачи тебе с этим.       – Просто скажи ему, что мне нужна минутка.       – Его здесь нет, – вмешивается Кеннеди.       Я бросаю взгляд на место, где обычно стоит машина.       – Когда он вернется?       – Наверное, никогда. – Кеннеди прищуривает глаза. – По крайней мере, так он сказал.       У меня в голове как будто кровь закипает.       – Что?       – Судя по всему, вы с Кенни его разозлили, – добавляет Харт. – Приятно, что на этот раз это не я.       – Дело не в этом! – резко отвечает Кеннеди.       – Но это произошло.       Я перебиваю их, не давая им продолжить перепалку.       – Где я могу его найти?       Кеннеди бросает на меня взгляд, от которого разрывается сердце.       – Наверное, с Саттоном.       Это имя звенит у меня в ушах.       – Саттоном?       – Думаю, он пытается что-то доказать.       – Мне нужен адрес. Сейчас же.       Хартвелл исчезает в глубине дома, но Кеннеди лишь качает головой.       – Слишком поздно. Он уже давно должен был быть дома.       – Ты думаешь, мне не все равно? Не знаю, заслуживаю ли я Хадсона, но точно знаю, что этот ублюдок – его ни хуя не заслуживает. Если придется, я сам оттащу его от твоего брата. – Я оторву ему его ебаный член, если он хотя бы на сантиметр приблизится к Хадсону, потому что этот чертов страх, от которого сердце бешено колотится, – я ничего подобного раньше не испытывал.       И все потому, что я не смог ответить на его чертов вопрос.       Харт возвращается к нам и сбегает по короткой лестнице, чтобы вручить мне листок бумаги.       – Его адрес.       – Спасибо.       – Можем ли мы… – Кеннеди делает шаг вперед. – Можем ли мы поехать с тобой? Мне не нравится, на чем мы расстались.       Я бросаю взгляд на их почти одинаковые лица, испытывая искушение, но оставаясь невозмутимым.       – Нет.       Затем я забираюсь обратно в свой пикап и запускаю двигатель, пытаясь сдержать тошнотворное чувство, грызущее меня изнутри.       Это касается только меня и Хадсона.       Если все пойдет по-моему, они смогут все уладить, когда мы оба вернемся.