Побег от реальности

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь полупрозрачную занавеску, казался Нике назойливым и слишком ярким. Он резал глаза, усиливавший пульсирующую боль в висках — тупой, навязчивый гул, который не прекращался с самого утра. Вчерашние видения не просто оставили после себя неприятный осадок. Они выжгли что-то внутри. Она чувствовала себя так, будто её мозг вскрыли, покопались в нём тупыми инструментами и кое-как зашили, оставив швы, которые ныли при каждом движении мысли. Созвониться с Филом было тяжело. Его голос в трубке звучал таким живым, таким обеспокоенным, таким реальным, что это контрастировало с её внутренней, ледяной пустотой и цифровым кошмаром, поселившимся под черепом. «Не приду… голова… плохо…» — слова давались с трудом, будто через вату. Она слышала, как он хотел тут же сорваться, прибежать, но она мягко, но твёрдо остановила его. «Мне нужно побыть одной. Просто отлежаться». В её голосе не было тепла, только усталость, граничащая с отрешённостью. Он согласился, нехотя, пообещав позвонить позже. Она положила трубку и долго просто лежала, уставившись в потолок. Наконец, заставив себя двигаться, она побрела на кухню. Ноги были ватными. Мысль о тёплом, успокаивающем чае с ромашкой казалась единственным якорем в этом море пост-травматического беспокойства. Бабушка всегда заваривала его, когда Ника в детстве не могла уснуть после плохого сна. Но найти ромашку оказалось непростой задачей. Она механически открывала шкафчик за шкафчиком, её взгляд скользил по пачкам с обычным чаем, кофе, какао. Руки слегка дрожали. Каждая неудача — пустая полка, пакет с зелёным чаем вместо нужного, — добавляла каплю раздражения в её и без того переполненную чашу терпения. Ей нужно было это сейчас. Нужен был этот маленький, простой ритуал заботы о себе, доказательство, что она ещё может что-то контролировать. И вот — успех. Синяя коробочка с рисунком ромашки, затерявшаяся за банкой с гречкой. Она вытащила её с чувством, близким к триумфу. Включила чайник. Старый, знакомый гул заполнил тишину кухни. Ника облокотилась о столешницу и уставилась на маленькое окошко на крышке чайника, где вода начинала медленно, лениво покрываться пузырьками. Смотреть на этот процесс было гипнотизирующе, медитативно. Можно было не думать. Просто ждать, пока вода вскипит, и потом совершить простые, понятные действия: насыпать заварку, залить, подождать, выпить. Алгоритм. Порядок. Но даже пузырьки в воде напоминали ей те, что вырывались из её рта в видении, когда она смеялась-булькала в красной жидкости. И тут рядом завибрировал телефон. Резкий, назойливый звук в тишине. Ника вздрогнула. На экране горело имя «Кира». — Привет, Ник, как ты там? — голос подруги звучал обыденно, даже бодро. Это был голос из другого мира — мира школы, уроков, где вчерашние кошмары были просто игрой. Ника прижала трубку к уху, закрыв глаза. — Кажется совсем немножко плохо себя чувствую, — её собственный голос прозвучал хрипло, жалобно. Она не собиралась жаловаться, но слова вырвались сами. Ей нужно было, чтобы кто-то просто знал, что ей плохо. Не физически, а так, как будто её внутренняя операционная система дала сбой. На том конце послышался тяжёлый, сочувствующий вздох. А потом голос Киры стал заторможенным, будто она о чём-то только что вспомнила. — А как же животные в школе, кто их накормит? Удар. Точный, неожиданный. Ника ощутимо ударила себя ладонью по лбу. Как она могла забыть? Школьный живой уголок. Черепаха, попугай, аквариумные рыбки. Она и Кира дежурили постоянно. Ещё одна простая обязанность из того «нормального» мира, которую она провалила. Чувство вины, острое и знакомое, присоединилось к головной боли и общей разбитости. — Я попрошу кое-кого… — быстро, почти срываясь, сказала Ника и, не дожидаясь ответа, добавила: — Позже перезвоню, ладно? Положив трубку, она снова уставилась на чайник, но медитативный покой был разрушен. В голове зароились мысли: животные, школа, невыполненные обязанности. Она взяла телефон, лихорадочно пролистывая контакты. Кого? Арт? Он с головой в поисках Куба. Вик? Тоже. Фил… Нет, не Фил. Он и так уже достаточно переживает. Её палец остановился на имени «Илья». Он помогал в живом уголке, когда Кира перешла в другую школу. И, что важно, он не был втянут в их основную авантюру. Он был… нейтральной территорией. С неохотой, почти с отвращением к самой необходимости этого, она начала набирать сообщение.

***

В классе пахло мелом, старой деревянной мебелью и лёгкой скукой. Елена Викторовна пыталась оживить урок географии рассказом о тектонических плитах, но её голос боролся с тихим гулом невнимания. Телефон Ильи, лежавший на парте, вдруг ожил. Не просто завибрировал, а затрещал серией настойчивых, поступающих одно за другим сообщений. На экране ярко горело имя: НИКА. И не одно, а целых три новых, непрочитанных. Илья, до этого рассеянно чертивший что-то в тетраде, встрепенулся. Он взял телефон, и на его обычно ехидном лице промелькнуло неподдельное, даже глуповатое удивление, а потом — торжество. — Илья, убери телефон, пожалуйста, — голос Елены Викторовны прозвучал устало, но строго. Она покрутила в воздухе деревянной указкой, как дирижёрской палочкой. Илья даже не взглянул на неё. Его глаза были прикованы к экрану. — Пусть Арт тогда тоже уберёт, — произнёс он спокойно, с ленивой ухмылкой, кивая головой в сторону Артёма. Брюнет сидел, согнувшись над своим телефоном, на котором шла какая-то мобильная игра. Он даже не оторвался. — Не могу, — огрызнулся он. — У меня квест на время! Это важно! Илья медленно поднял бровь. — Важнее, чем урок? — спросил он с издевкой, нарочито растягивая слова. — Важнее, чем переписываться с смс-ботами, — парировал Артём, не отрывая глаз от экрана. По классу пробежал сдержанный смешок. Илья Муромов и его «виртуальные подружки» были предметом постоянных шуточек. Но на этот раз Илья не смутился. Наоборот, его ухмылка стала шире, почти торжествующей. — Ага, только это не смс-бот. — А кто ещё будет тебе отвечать? — в разговор вмешался Фил. Он сидел на соседнем ряде, и тоже что-то печатал на своём телефоне, отправляя очередное бесполезное сообщение Нике, которая их не читала. В его голосе звучала привычная, братская насмешка. Илья обернулся к нему. Он сделал паузу для драматического эффекта, потом медленно, смакуя каждый слог, произнёс: — Ну… например, Ника. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Смешки смолкли. Даже Елена Викторовна на секунду замерла. Фил оторвался от телефона. Он развернулся так резко, что его плечо ударилось о угол парты. На его лице не было ни насмешки, ни даже удивления. Было чистое, немое оцепенение, которое через долю секунды сменилось резким, коротким выдохом — «Ах!» — полным такого шока, что, казалось, воздух вырвался у него из лёгких против воли. — Ника даже Филу не отвечает, — тихо, но чётко констатировал Вик, потупив взгляд на друга. Его логичный ум просто излагал факт, но этот факт висел в воздухе тяжёлым, неудобным вопросом. Илья, наслаждаясь произведённым эффектом, поднял свой телефон и показал экран Филу. Тот невольно сделал шаг вперёд. Да, там было имя Ники. И несколько строк её сообщений, которые Илья даже не потрудился открыть, демонстрируя лишь факт их существования. — Вот как… ха-ха… — Илья фальшиво рассмеялся. — Фил, передать ей что-нибудь… от тебя? Эти слова, сказанные с такой ядовитой, сладкой невинностью, стали спусковым крючком. Всё, что копилось в Филе за последние сутки — беспокойство за Нику, чувство беспомощности, боль от её отстранённости, — смешалось с внезапным, диким, животным уколом ревности. Не той светлой, щемящей ревности, что была в подъезде, а тёмной, горячей и неконтролируемой. Его лицо побелело, а затем залилось густым румянцем. Он сжал свой телефон так, что треснул пластиковый чехол. Он не сказал ни слова. Просто резко развернулся и встав вышел из класса, хлопнув дверью с такой силой, что с полки упал глобус.

***

Уроки кончились. Илья неспешно шёл по заснеженной улице к своему дому. Рюкзак на его плече болтался полуоткрытый, и оттуда на чистый снег сыпались крошки от съеденного на перемене печенья. Он был погружён в свои мысли, в странное чувство превосходства, которое дарили ему эти сообщения на телефоне. — ИЛЬЯ! Голос был хриплым, срывающимся от холода и сдержанной ярости. Фил выбежал на улицу без куртки, в одной тонкой кофте. Его светлые волосы были взъерошены ветром, лицо покраснело не только от мороза, а дыхание вырывалось клубами пара. Он выглядел нелепо и опасно одновременно. Илья лихорадочно остановился. Медленно, нехотя, повернулся. Увидев Фила, он скучно вздохнул. — Эх… если это из-за Ники… — начал он, как бы извиняясь заранее. — ДА! ИЗ-ЗА НИКИ! — рявкнул Фил, перекрывая его. Он подошёл вплотную, скрестив руки на груди, пытаясь казаться больше и грознее, но дрожь от холода выдавала его. Его глаза, обычно такие весёлые и озорные, сейчас были сужены до щелочек и горели синим ледяным огнём. Илья отступил на шаг, но не от страха, а от брезгливости. — Ммм… я уже жалею, что показал… — нудно потянул он, закатывая глаза. — Почему она пишет тебе!? — Фил почти прошипел. Каждое слово было отточенным, как лезвие. Он впился взглядом в Илью, пытаясь найти ложь, насмешку, что угодно. Илья задумался на секунду, его взгляд стал хитрым. Он нашёл объяснение, которое должно было и успокоить, и уколоть одновременно. — Слушай… она писала Кире. А моё имя в чате было просто рядом. Поэтому сообщения и пришли ко мне. — Он развёл руками, изображая невинность. — По ошибке. Хе-хе… — Его короткий смешок прозвучал как плевок. Фил не двигался. Он слышал слова, но его инстинкты кричали, что это неправда. Не вся правда. Внезапный звонок телефона в кармане Ильи разрезал напряжённую тишину. Рыжий поморщился, недовольно покосился на карман. Фил глазами — яростными, требовательными — показал, что нужно ответить. Сейчас. При мне. Илья устало, с преувеличенным страданием, выдержал его взгляд. Потом, с театральным вздохом, сказал: — Иди в школу, пока не замёрз. Смотри, уже синий весь. Его тон был снисходительным, почти отеческим. Это было последней каплей. Фил медленно, очень медленно отвернулся. Он сделал несколько мелких, неуверенных шагов по направлению к школе, будто подчиняясь приказу. Но всё его существо было напряжено, как струна. И как только он отошёл на несколько метров, он резко рванулся в сторону и спрятался за высоким сугробом у забора. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало частым и поверхностным. Он должен был знать. Илья, убедившись, что Фил ушёл, достал телефон. Экран осветил его лицо в зимних сумерках. И на нём, ярко и чётко, горело то же самое имя: НИКА. Он провёл пальцем по экрану, приняв вызов, и повернул в противоположную от школы сторону. — Алло, — произнёс он, и его голос стал на удивление мягким, почти заинтересованным. Он оглянулся через плечо, но не увидел затаившегося за сугробом Фила. Фил прижался к холодному снегу, затаив дыхание. Он не видел лица Ильи, но слышал каждое слово. — Я не мог ответить раньше… — пауза, Илья что-то слушал. — Да… Да, я подойду. К пяти. — Ещё пауза. Он уже сворачивал за угол двухэтажного дома, но его голос ещё доносился. — В кабинет биологии. Да-да-да, я помню. Фил почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна, не имеющая ничего общего с морозом. Кабинет биологии. К пяти. Назначили встречу. Илья фыркнул в трубку, и его смешок, полный какой-то тайной, неприличной уверенности, вонзился Филу прямо в сердце. — Хах, Фил ничего не знает. Эти слова. «Фил ничего не знает». Они прозвучали как приговор. Как доказательство сговора, секрета, который был между Никой и Ильей. Секрета против него. Голос Ильи снова донёсся, уже более приглушённо: — Стой-стой-стой! Какие цветы любимые? Пауза. Фил замер, его пальцы впились в снег. Цветы. — А. Да, хорошо, — закончил Илья и, завернув за угол, окончательно скрылся из виду. Фил так и остался сидеть в сугробе. Холод начал проникать сквозь тонкую кофту, но он его не чувствовал. Внутри бушевала метель горячее любой зимы. Ревность, которую он раньше лишь смутно ощущал, теперь обрела форму, цвет, голос. Она была жёлтой, как глаза Ильи, когда он смотрел на телефон. Она звучала его смехом. И она пахла чужими цветами, которые он, Фил, не знал, какие она любит. Он не видел контекста. Он не знал про животных, про просьбу Ники. Он слышал только обрывки: «подойду», «биология», «Фил ничего не знает», «цветы». И эти обрывки сложились в картину предательства. В картину, где Ника, его Ника, которую он только вчера держал дрожащей от горя, которой клялся в вечной верности, — тайно назначает встречи его заклятому «другу» и обсуждает с ним цветы, скрывая это. Он медленно поднялся, отряхнул снег. На лице его не было ни злости, ни слёз. Было пустое, ледяное недоумение, постепенно замещаемое чёрной, всепоглощающей обидой. Он повернулся и побрёл прочь в школу. Ему нужно было куда-то деть эту боль, это чувство, что мир, который только начал обретать смысл рядом с ней, снова рушится. И на этот раз рушится от её собственной руки.

***

Тёплый, горьковатый чай с ромашкой медленно делал своё дело. Ника сидела за кухонным столом, обхватив руками большую кружку, и чувствовала, как внутренняя дрожь понемногу утихает. Острая пульсация в висках сменилась тупой, но терпимой тяжестью. Воздух в тихой, пустой квартире был спокойным, пропитанным запахом трав и тишиной. Этот покой был обманчивым, хрупким — как тонкая плёнка льда на поверхности бурлящего внутри хаоса, но пока он держался. Из приоткрытой двери её комнаты, тихо позевывая, выпорхнул Криппер. Его огромные, похожие на локаторы уши поводились, улавливая тишину. Большие чёрные глаза сразу нашли хозяйку. Он бесшумно подлетел и приземлился на стол рядом с кружкой, мягко плюхнувшись на пушистый зад. Его взгляд упал на её руки. Ника не сразу заметила его. Она смотрела в пустоту за окном, где падал редкий снег, а пальцы её автоматически, снова и снова, перебирали маленький латунный ключ. Он был твёрдым, холодным, реальным в этом мире цифровых кошмаров и необъяснимой боли. Зацепка. Единственная. Криппер тихо ткнулся мордочкой в её сжатую ладонь. Ника вздрогнула от неожиданности и обернулась. Увидев его, её лицо, даже в усталости и печали, озарила слабая, но искренняя улыбка. Она протянула руку и погладила его по бархатистой голове между ушами. Криппер заурчал, прикрыв глаза, и прижался к её пальцам. — Привет, малыш, — прошептала она, и её голос в тишине кухни прозвучал громче, чем она ожидала. Тишина, обычно давящая, теперь будто ждала, чтобы её заполнили. А внутри всё клокотало — вопросы, страхи, чувство вины. Она снова посмотрела на ключ, зажатый в её ладони. И слова полились сами, тихим, исповедальным потоком, обращённые к единственному существу, которое было рядом и не могло её осудить. — Знаешь, Криппер… я так устала от всех этих загадок. — Она говорила медленно, вглядываясь в потёртые грани ключа. — Кто я? Что со мной сделали? Где мой отец?.. Бабушка… — голос её дрогнул, но она сглотнула комок в горле. — Она оставила мне это. Последнее, что могла. Но я не знаю, что с этим делать. Куда его вставить? Что он откроет? Дверь к правде или ещё одну ловушку? Она замолчала, а Криппер слушал. Он не мог ответить, но его огромные, умные глаза были полны такого глубокого, безмолвного понимания, что казалось, он впитывает каждое её слово, каждую крупицу боли. Он тихонько поджал свои перепончатые крылышки, принимая позу внимательного собеседника. — И самое ужасное… — Ника понизила голос до шёпота, как будто боялась, что эти слова услышит даже стены. — Иногда… иногда я думаю, что предложение Моргарта… может, и не было таким уж плохим. — Она сжала кулак так, что ключ впился ей в ладонь. — Он обещал ответы. Он знает про отца. А что знаю я? Только обрывки, которые сводят с ума. И я ненавижу себя за эту мысль. Ненавижу! Потому что он — зло. Он убил бабушку. Он хочет уничтожить всё. Но… но внутри так пусто и так темно, что даже его ядовитый свет кажется… выходом. Слёзы, которые не могли пробиться раньше, теперь навернулись на её глаза и скатились по щекам, падая на стол. Криппер жалобно пискнул. Он приподнялся, подпрыгнул и прижался всем своим маленьким тёплым тельцем к её щеке, стараясь утереть слёзы, успокоить. Он разделял её печаль. Всё её горе, её смятение, её одиночество — всё это отражалось в его бездонных чёрных глазах. Он был её фамильяром, её связью с Энвелом, и, возможно, понимал больше, чем мог показать. И вот, в этот момент абсолютной, беззащитной откровенности, Криппер принял решение. Его взгляд, обычно такой мягкий и преданный, вдруг стал сосредоточенным, решительным. Он резко, с неожиданной для его размера силой, ткнулся её в руку не носом, а лбом, и в то же время его цепкие маленькие лапки выхватили латунный ключ из её ослабевших пальцев. — Криппер! — Ника ахнула от неожиданности, её рука инстинктивно сжалась в пустоте. — Отдай! Что ты делаешь? Отдай сейчас же! Но Криппер уже отпрыгнул на край стола. Он держал ключ в лапках, как сокровище, и смотрел на неё. Но не с шалостью, а с какой-то странной, почти человеческой серьёзностью. — Криппер, пожалуйста! Это не игрушка! — её голос сорвался на крик, в нём зазвучала паника. Она потянулась к нему, но он ловко отлетел, сделав круг по кухне. Его большие глаза метнулись по сторонам. Они нашли открытую дверь на балкон — мама проветривала утром. Без единого звука, мощным взмахом крыльев, он рванул вперёд и вылетел в проём, в холодный, снежный воздух. — НЕТ! — вопль Ники вырвался из самой глубины души. Она бросилась к балкону, её босые ноги шлёпали по холодному полу. Выбежав на балкон, она увидела, как Криппер не улетает вдаль, а кружит прямо перед ней, на уровне её лица. На его мордочке не было ни капли озорства. Он смотрел на неё, потом резко кивнул головой вниз, в сторону улицы, в сторону земли под их многоэтажкой. Потом повторил этот жест ещё раз. Чётко. Настойчиво. «Иди сюда. Спускайся». А потом, как бы показывая пример, он сам спикировал вниз, плавно планируя к подъезду, и приземлился на крышу почтового ящика у входа, продолжая смотреть вверх, на неё. Сердце Ники бешено колотилось. Это был не побег. Это было… указание. Приглашение. Криппер хотел, чтобы она последовала за ним. С ключом. Он что-то знал. Мысли смешались в вихрь. Страх потерять ключ, последнюю нить, ярость на непослушного фамильяра, дикое, сумасшедшее любопытство — всё это слилось в один мощный импульс. Она не думала. Она действовала. Отпрянув от перил балкона, Ника рванула обратно в квартиру. Она пронеслась по коридору, на лету схватив со старого зеркала связку ключей от квартиры. Не накинув куртку, не сменив домашние штаны на джинсы, даже не обувшись — лишь в тонких носках на босу ногу — она вылетела из квартиры, хлопнув дверью. Холод подъезда обжёг её кожу, но она его почти не чувствовала. Она сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта, перепрыгивая через ступеньки. Её дыхание стало частым, в ушах звенело. Она выскочила на улицу, и ледяной ветер со снегом ударил ей в лицо, заставив зажмуриться. И там, у почтового ящика, сидел Криппер. Ключ лежал у его лапок. Увидев её, он пискнул — коротко, одобрительно — схватил ключ снова и, оттолкнувшись, полетел вдоль дома, не быстро, явно давая ей возможность догнать. Ника побежала за ним. Снег забивался в её носки, холод пронизывал тонкую кофту насквозь, но она не останавливалась. Её фамильяр вёл её. Вёл куда-то с ключом, который был оставлен ей умирающей бабушкой. И сейчас, в этом ледяном, безумном забеге по родному, но вдруг ставшему чужим двору, она чувствовала не страх, а лихорадочное, почти болезненное предвкушение. Наконец-то что-то двигалось. Наконец-то загадка начинала раскрываться. И вёл её тот, кому она доверяла больше всего в этом странном, двойном мире, — её маленький, пушистый, загадочный Криппер. Ника бежала. Ледяной воздух жёг лёгкие, снег, превратившийся в холодную кашу, моментально промочил её тонкие носки и налип на штаны. Но она не чувствовала холода. Вернее, чувствовала — как далёкий, абстрактный сигнал от тела, который её мозг, полностью захваченный одной целью, отодвинул на самый задний план. Всё её существо было сосредоточено на чёрной точке впереди — на Криппере, который, держа в лапках блестящую латунную искру, плавно летел на высоте человеческого роста, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что она за ним. Люди, попадавшиеся на пути, смотрели на неё с разными выражениями. Большинство — с откровенным отвращением и непониманием: полураздетая девушка, босая, с дикими глазами, несётся по снегу, словно за призраком. Парочка прохожих, более сердобольных, попыталась её остановить: «Девушка, вы в порядке? Вам помочь? Куда вы…» Но Ника проносилась мимо, не слыша их, не замечая, отмахиваясь рукой, как от назойливой мухи. Её мир сузился до Криппера, ключа и пульсирующего в висках вопроса: «Куда?» Криппер резко свернул за угол старого пятиэтажного дома, в узкий проулок между гаражами, где снег лежал нетронутым, а сосульки свисали с крыш, как ледяные кинжалы. Ника, сделав последнее усилие, рванула за ним. И тут её движение резко прервалось. Большая, тяжёлая рука в тёмно-синей рукавице схватила её за плечо так крепко, что кости хрустнули, и грубо развернула к себе. — Стой! Куда несёшься в таком виде? — Голос был низким, хриплым от мороза и привычки командовать. Перед ней стоял милиционер, лет пятидесяти, с обветренным лицом и недовольными, колючими глазами под козырьком форменной шапки. Его хватка была железной. Ника, вырвавшись из транса, уставилась на него в шоке. Её разум, ещё секунду назад летевший вперёд, с грохотом врезался в реальность. Холод хлынул на неё волной, заставив затрястись всем телом. — От… отпустите, — выдавила она, пытаясь вырваться. — Мне нужно… — «Нужно»? — перебил милиционер, ещё сильнее сжимая её плечо. Он окинул её взглядом с головы до босых ног, и его лицо исказилось смесью брезгливости и подозрения. — Тебе, девушка, нужно в тёплое место и к доктору. Или на губу сесть, протрезветь. Совсем крышу снесло? В чем дома бегаешь? Где родители? — Я не пьяная! Отпустите, пожалуйста! — её голос зазвучал тоньше, в нём зазвенела истерика. Она попыталась дёрнуться, но его хватка была мертвой. — Там… мой… попугай улетел! — Выдумала она первое, что пришло в голову. — Попугай? В такую погоду? — Милиционер фыркнул, явно не веря ни единому слову. — Сказки рассказывать будешь в отделении. Идём. Погреемся, разберёмся. А потом родителей вызовем. Он начал тянуть её обратно, к выходу из проулка, где на перекрёстке виднелась его патрульная машина «Жигули» с мигалкой на крыше. Паника, холодная и острая, пронзила Нику насквозь. В участок? Сейчас? Когда Криппер вот-вот приведёт её… куда-то важному? Она потеряет его. Потеряет ключ. Всё сорвётся. Она огляделась бешеным взглядом. Проулок был пуст. Ни души. Только гаражи с заржавевшими дверями, сугробы и свисающие сосульки. Спасения ждать было неоткуда. Милиционер, отвернувшись от неё на секунду, чтобы достать из кармана рацию, проворчал: «Дежурный, приём…» И в этот миг что-то в Нике щёлкнуло. Не мысль. Чистый, отточенный в схватках Энвела инстинкт. Тело среагировало само, пока разум ещё цеплялся за панику. Её свободная рука сжалась в кулак. Она не ударила со всей силы. Она ударила точно. Короткий, резкий удар ребром ладони — не в затылок, а чуть ниже, в бок шеи, в то место, которое на уроках самообороны, которые водила когда-то бабушка, называли «зоной сонной артерии». Удар пришёлся с глухим, неприятным хлопком. Милиционер ахнул — не крикнул, а именно издал короткий, удивлённый выдох. Его железная хватка ослабла. Глаза закатились, полные немого вопроса и шока. Он пошатнулся, сделал неверный шаг назад, наступил на скользкий бугорок снега и рухнул на спину в сугроб, как мешок с картошкой. Рация выскользнула из его разжавшейся ладони и утонула в белизне. Ника застыла на месте, смотря на лежащее тело. Её собственная рука горела, и не от удара. От осознания того, что она только что сделала. Она ударила полицейского. Оглушила его. В реальном мире. Это было уже не игрой. Это был серьёзный, очень серьёзный проступок. Преступление. Сверху, с крыши гаража, раздался встревоженный писк. Криппер сидел там, ключ всё ещё в лапках. Он смотрел на неё, потом на лежащего милиционера, потом снова на неё. В его глазах читалась тревога, но не осуждение. Скорее, нетерпение. Этот писк вырвал Нику из ступора. Нет времени. Нет времени на раздумья, на панику, на угрызения совести. Она рванула вперёд, обогнув сугроб с лежащим мужчиной. Её ноги, онемевшие от холода, спотыкались, но она бежала. Бежала за своим фамильяром, который уже слетел с крыши и продолжил путь, теперь уже ускорившись, будто поняв, что времени в обрез. Она даже не оглянулась. Мысль о том, что она совершила, отложилась в самом тёмном углу её сознания, запертая на тяжёлый, ледяной замок. Сейчас было не до этого. Сейчас было только «вперёд». Ключ, Криппер, правда. Всё остальное — даже собственная шокирующая жестокость — могло подождать. Криппер вёл Нику всё дальше вглубь гаражного массива. Это было царство запустения и зимнего оцепенения. Гаражи, похожие на кривые, ржавые зубы, тянулись бесконечными рядами под низким, свинцовым небом. Краска облупилась, обнажив бурые подтёки ржавчины. Двери покосились, некоторые были частично сорваны с петель и скрипели на ветру, издавая жутковатые, протяжные звуки. Зимой здесь, видимо, бывали редко: сугробы у ворот доходили Нике до колена, и только к некоторым, самым ухоженным, вёлся более-менее протоптанный путь. Криппер вдруг замедлился и остановился в воздухе, зависнув как маленький чёрный вертолёт. Его большие уши поводились, глаза внимательно сканировали однотипные ряды. Он будто вспоминал, сверялся с картой в своей пушистой голове. Ника, прислонившись к ледяной стене ближайшего гаража, смотрела на него, дрожа всем телом. Она обхватила себя руками, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию тепла. Ноги в промокших носках стали абсолютно деревянными, почти не чувствовались, и каждый шаг давался с огромным трудом, превращаясь в болезненную хромоту. Наконец, Криппер, будто найдя нужную нить в лабиринте памяти, плавно рванул вперёд. Он летел невысоко, прямо по центральному проезду, с обеих сторон которого теснились те самые ржавые «консервные банки». Ника, стиснув зубы, поплелась за ним, оставляя в глубоком снегу неровную цепочку следов. И вот он остановился. Не у того гаража, что был покрашен свежей краской, и не у того, у которого был расчищен путь. Он завис у одного из самых неприметных, самых заброшенных. Гараж номер… табличка давно отвалилась. Его дверь была цвета грязного охристого железа, вся в подтёках и вздутиях ржавчины. Она казалась не дверью, а частью какого-то древнего, окислившегося механизма. Криппер пискнул. Один раз. Коротко, но очень уверенно. Он смотрел на Нику, затем указал клювом на замок — большой, висячий, покрытый толстой коркой льда и ржавчины, казавшийся монолитом. Ника поняла без слов. Он привёл её. Сюда. Сердце заколотилось где-то в горле, на миг заглушая ломоту во всём теле. Она подошла, её пальцы, синие от холода и трясущиеся уже не только от него, но и от дикого, сжимающего внутренности волнения, потянулись к Крипперу. Тот аккуратно выпустил из лапок маленький латунный ключ. Он был тёплым — видимо, от того, что питомец сжимал его всю дорогу. Как только ключ оказался у неё, Криппер отлетел на несколько метров назад. Он устроился на крыше соседнего гаража, приняв сторожевую позу. Его огромные глаза теперь бдительно сканировали проулок в обе стороны. Он был на страже. На случай, если появится кто-то посторонний. На случай опасности. Эта простая, молчаливая преданность согрела Нику изнутри сильнее любой куртки. Она повернулась к замку. Вставить ключ оказалось не так-то просто. Руки не слушались, пальцы скользили по холодному металлу. Лёд и ржавчина скрипели под её прикосновениями. Она дышала на пальцы, пытаясь согреть их хоть на секунду, потом снова пыталась попасть ключом в замочную скважину. Наконец, с тихим щелчком, это получилось. Она повернула ключ. Сначала — ничего. Замок не поддался. Казалось, он намертво сросся с дверью за долгие годы. Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Неужели всё зря? Все эти бег, холод, даже тот удар… Она стиснула зубы, собрала все силы, какие оставались в её замёрзшем теле, и надавила на ключ, одновременно потянув его на себя, будто пытаясь расшевелить вековую грязь. Раздался резкий, мучительный скрежет. Не просто щелчок, а звук, похожий на стон старого механизма, которого потревожили после долгой спячки. Что-то внутри замка сдвинулось, поддалось с неприятным хрустом. Ржавые петли двери взвыли, как раненые звери, когда Ника, навалившись плечом, толкнула её внутрь. Дверь отъехала, пропуская её в чёрный, как смоль, прямоугольник проёма. Оттуда пахнуло холодом, пылью, старой смазкой и чем-то ещё… металлическим, электрическим, чуждым этому миру гаражей и снега. Ника стояла на пороге, глядя во тьму. Криппер тихо спикировал и устроился у неё на плече, его тёплый бок слегка согревал щёку. Она сделала шаг внутрь, и тьма поглотила её.