Побег от реальности

Увидев внутренность гаража, Нику охватило чувство, хуже отчаяния — леденящее разочарование. Это была просто свалка. Ржавые, покрытые паутиной инструменты на стенах: кривой молоток, лом, от которого веяло какой-то древней силой, бесполезные теперь плоскогубцы. На полу хаос из старых, потрескавшихся шин, смятых консервных банок, клубков колючей проволоки и прочего непонятного хлама. Воздух был спёртым и пыльным, холод здесь стоял особый, проникающий в кости, словно гараж годами не знал тепла. Мысль ударила её с такой силой, что она едва не опустилась на колени. Это шутка. Глупая, злая, бессмысленная шутка. Всё это — побег, удар по полицейскому, этот ледяной ад — всё было напрасно. Она была на сто процентов уверена, что, как только доберётся домой, сляжет с температурой за сорок. И что тогда? Её ждёт только постель, горячий чай и пустота. Ответов не было. Здесь, в этой ржавой консервной банке, их не было и быть не могло. Она стояла, сжимаясь в комок от холода, и её трясло уже неконтролируемо. Дверь за ней была закрыта, но ледяной сквозняк, казалось, сочился из самых стен. Чтобы хоть как-то рассеять давящую темноту и безысходность, её взгляд зацепился за старый, пыльный выключатель у входа. Почти не надеясь, она щёлкнула им. Лампочка под потолком, вся в паутине, моргнула раз, другой и загорелась тусклым, жёлтым светом. Это работало. Ника на секунду замерла, удивлённая. Кто-то платил за электричество в этой рухляди? Странно. Очень странно. Свет не принёс утешения, лишь высветил убогость окружающего. И тогда она заговорила. Сначала шёпотом, скрипя зубами от холода и нервного напряжения, обращаясь к Крипперу, который сидел на ящике с инструментами, наблюдая за ней. — Ну и что? — её голос прозвучал хрипло, срывающе. — Что здесь такого? Где ответы, а? Где хоть какая-то зацепка? Я… я ударила человека, Криппер. Из-за этого. — Она махнула рукой вокруг, охватывая всё это запустение. — Из-за этой кучи хлама? Бабушка… она что, ошиблась? Или это… это просто старая кладовка, а ключ от неё валялся у неё случайно? Криппер тихо пискнул в ответ, но в его чёрных глазах не было ни сомнения, ни разочарования. Было терпение. И ожидание. Ника закрыла глаза, пытаясь подавить приступ тошноты от холода и отчаяния. И в этот миг перед её внутренним взором всплыло одно из прошлых видений. Не код, не резервуар. Чёткий образ: пол, расходящийся, открывая тёмный, прямоугольный люк. Люк в подвал. Дверь вниз. Её глаза резко открылись. Она больше не смотрела на хлам на стенах. Её взгляд пристально, с новой, болезненной интенсивностью, начал изучать сам пол. Он был бетонный, неровный, покрытый грязью и масляными пятнами. Она начала медленно обходить гараж, наступая на хрустящий мусор, её глаза выискивали любую неровность, любой намёк. И она нашла. В дальнем углу, почти полностью скрытая под старой, промасленной тряпкой и парой пустых банок, была едва заметная выемка в бетоне. Прямоугольная. С чёткими, ровными гранями, которые никак не могли быть естественными. Она отшвырнула тряпку ногой, босой ногой, которая уже почти ничего не чувствовала, и упала на колени, сгребая руками мусор. Перед ней открылась металлическая крышка люка. Она была массивной, тоже покрытой ржавчиной и пылью, но на ней виднелись следы относительно недавнего перемещения — царапины и потертости на рукоятке для захвата. Это был он. Тот самый люк из её видения. Сердце Ники заколотилось с новой силой, уже не от холода, а от лихорадочного, почти пугающего возбуждения. Она подняла взгляд на Криппера. Тот, сидя на своём ящике, одобрительно, понимающе пискнул и кивнул своей маленькой головой. Ответы не были на стенах. Они были внизу. Ника упёрлась плечом в холодную металлическую крышку люка. Она не поддавалась. Казалось, она приварена или приржавела намертво. Отчаяние снова попыталось подкрасться, но теперь оно столкнулось с яростной, почти животной решимостью. Она видела это место. Оно было здесь. Собрав последние силы, она оттолкнулась от земли и навалилась всем весом. Раздался душераздирающий скрежет ржавого металла, и крышка с тяжёлым стуком откинулась, открыв чёрный, бездонный квадрат. Из него пахнуло не сыростью подвала, а холодным, стерильным воздухом, пахнущим озоном и старой электроникой. Внутри была непроглядная темнота. Но тут в пролом спикировал Криппер. И произошло нечто новое. Кожа на его боках засветилась мягким, неоново-зелёным светом, похожим на биолюминесценцию глубоководных существ. Этот призрачный свет выхватывал из мрака первые ступени узкой металлической лестницы, уходящей вниз. Без колебаний, повинуясь инстинкту сильнее страха, Ника прыгнула в отверстие вслед за своим светящимся фамильяром. Её босые ноги коснулись пола не с глухим стуком о бетон, а с каким-то странным, упругим, почти беззвучным щелчком. Это был не камень, не дерево, не линолеум. Поверхность была гладкой, тёплой на ощупь и отдавала едва уловимой вибрацией, как живой организм. Криппер, словно путеводная звезда, парил впереди, его зелёное свечение отбрасывало дрожащие тени на стены узкого шахтного колодца. И тут на запястьях Ники сами собой вспыхнули её синие метки Стража. Они не просто светились — они запульсировали в такт с тихой, нарастающей вибрацией, исходящей от самого пола, от стен. И по её телу разлилось тепло. Не тепло спасения от холода, а странное, внутреннее тепло, как будто её собственная сила, дремавшая до поры, наконец-то признала это место своим и ответила на его зов. Потом всё завибрировало по-настоящему. Тихий гул превратился в ощутимую дрожь в воздухе. И с тихим, повсеместным шипящим звуком, один за другим, загорелись светильники на потолке. Это был не жёлтый свет пыльной лампочки в гараже. Это было ровное, холодное, белое люминесцентное освещение, выхватившее из тьмы… Лабораторию. Ника замерла, её глаза расширились от ужаса и потрясения. Она стояла не в подвале гаража. Она стояла в помещении, которое явно не имело никакого отношения к ржавому хламу наверху. Это была небольшая, но абсолютно профессиональная, хоть и заброшенная, лаборатория. Повсюду стояли столы с мощными, пусть и устаревшими, компьютерными терминалами, экраны которых теперь были тёмными и пыльными. Поверхности были завалены стопками бумаг, папками, схемами, испещрёнными знакомым, корявым почерком её отца. В воздухе висела тишина, нарушаемая только едва слышным гудением каких-то замороженных систем. Но больше всего её внимание приковало то, что находилось в дальнем конце комнаты. Три огромных, цилиндрических резервуара из толстого стекла и полированного металла. Два из них были разбиты — стекло треснуло веером, внутри пусто и сухо. А в третьем… в третьем ещё плескалась жидкость. Но не красная, как в её кошмарном видении, а мутно-зелёная, подсвеченная изнутри тусклым аварийным светом. Возле него валялись оборванные трубки и датчики. Ника медленно сделала шаг вперёд, её мозг лихорадочно пытался обработать увиденное. Она не понимала, где находится. Физически — под гаражом в её же городе. Но суть этого места… И тут обрывки памяти, фразы, видения — всё сложилось в одну ужасающую, кристально ясную картину. Отец. Его голос в её видениях: «Я должен! Это единственный шанс! Я загружу её сознание… стабилизирую с помощью ядра…» Он не просто работал над игрой. Он был учёным. Одним из создателей. И он пытался спасти свою умирающую дочь. Перенести её сознание в Энвел. В цифровой мир, который они создавали. Её взгляд упал на зелёную жидкость в резервуаре. Это был не цвет крови. Это был цвет… питательного раствора? Стабилизатора? Цвет той самой игровой энергии? И тогда мысль, острая как бритва, пронзила её: Бабушка. Бабушка — Мария Степановна — была матерью её отца. Она жила рядом, преподавала в её школе, присматривала за ней, за этой своей внучкой, которая была не совсем человеком и не совсем цифровым существом, а чем-то посередине. И она хранила ключ. Ключ от этого места. От правды. Всё это обрушилось на Нику лавиной. Она стояла посреди тихой, пыльной лаборатории, где, возможно, когда-то решалась её судьба, и её тело содрогалось не от холода, а от шока. Она была не просто игроком в Энвеле. Она была его частью. Его созданием. И её бабушка, которую она только что потеряла, хранила эту тайну всю её жизнь. Кто она? Что она? Где заканчивается Ника-человек и начинается Ника-Страж, Ника-якорь, Ника-ошибка в системе? Тишину нарушил только тихий, жалобный писк Криппера, который сел на один из компьютеров и смотрел на неё своими огромными, понимающими глазами. Он привёл её домой. В самое сердце тайны. И теперь ей предстояло остаться с этой правдой наедине. Боль обрушилась на Нику внезапно и с такой чудовищной силой, что мир перекосило. Это была не пульсация в висках — это было ощущение, будто череп изнутри распирает раскалённый металлический шар, готовый вот-вот разорвать его на куски. Она вскрикнула, заглушенно, и вцепилась ладонями в голову, будто пытаясь удержать её вместе. Ноги подкосились, и она, шатаясь, как пьяная, отлетела назад. БАМ! Затылок с глухим стуком ударился о холодную бетонную стену. Искры посыпались перед глазами. Она оттолкнулась от неё, пытаясь найти опору, и, сделав неуверенный шаг вперёд, бедром налетела на край стола. ГРОХОТ! Старый, тяжёлый ноутбук с громким треском полетел на пол, его экран беспомощно вспыхнул и погас. Вслед за ним на пол посыпались папки, рассыпая веера исписанных листов. Она не понимала, что происходило. В глазах стоял белый туман боли, сквозь который пробивалось лишь смутное ощущение падения и разрушения. Метки на её запястьях пылали теперь ослепительно-синим, почти белым светом, выжигая узоры прямо в воздух вокруг её рук. Её собственное тело казалось ей чужим, управляемым этой всепоглощающей агонией. И сквозь боль начало проступать нечто иное. Не просто боль, а… наложение. Картинка. Будто плёнка реальности дрогнула, замигала и начала прокручиваться назад. Внезапный провал. Резкая смена кадра. Боль никуда не делась, но отступила на второй план, стала далёким гулом на фоне нового, захватывающего видения. Ника, всё ещё согнувшись, держась за голову, открыла глаза. Лаборатория… преобразилась. Пыль исчезла. Холодное белое освещение стало ярче, ровнее. Столы стояли строго, на них аккуратно лежали инструменты, работающие мониторы мерцали зелёными строчками кода. Воздух пахнул кофе, свежей пластмассой и озоном от работающего оборудования. И прямо рядом с ней, на вращающемся стуле, сидел её отец. Сергей. Она смутно помнила его лицо — усталое, но с мягкими глазами, — но сейчас он выглядел иначе. Моложе. Не юношей, а человеком в самом расцвете сил, лет тридцати пяти. На нём была поношенная футболка с логотипом какой-то студии и наушники на шее. Именно таким он должен был быть… тогда. Когда ей было пять или шесть, и она медленно угасала в больничной палате, а он находился здесь, пытаясь совершить невозможное. Он не видел её. Он был погружён в экран перед собой, его пальцы летали по клавиатуре с усталой, но одержимой скоростью. На мониторе, среди бесконечных строк программного кода, вращалась трёхмерная, проволочная модель. Модель знакомого предмета. Читерского Куба. Только это была не финальная версия — это был чертёж, основа, скелет будущего артефакта. Ника застыла, забыв на миг о боли, слушая тихий, быстрый монолог отца, который он вёл сам с собой, бормоча сквозь зубы: — …нет, стабильность по-прежнему хромает на четвёртом уровне вложенности… Гравитационный модуль перегружает ядро при одновременной активации карманного измерения… — он стёр часть кода, начал печатать заново. — Нужен буфер. Отдельный контур… может, вынести его в сабрутину? Но тогда задержка… Чёрт. — Он откинулся на спинку стула, провёл руками по лицу. — Она не выдержит задержек. Её сознание должно чувствовать отклик мгновенно. Это должен быть… не инструмент. Продолжение. Почти орган. Его голос, такой живой, такой знакомый и такой далёкий, резанул Нику по живому. Она видела не легенду, не призрак. Она видела изобретателя на грани отчаяния и прорыва. В этот момент дверь в лабораторию с шипением отъехала в сторону. В помещение, весело переговариваясь, вошли двое мужчин. Один — коренастый, в очках, с бородкой, нёс две коробки пиццы. Другой — высокий, тощий, с весёлыми глазами, — держал поднос с тремя бумажными стаканчиками кофе. — Серёга, хватит ковыряться в этой матрице! — крикнул бородач, ставя пиццу на единственный свободный угол стола. — Ты с утра тут. Паузу, командор. Подкрепление прибыло. — Андрей прав, — поддержал высокий, осторожно обходя разбросанные по полу схемы. — Мозги проветрить надо. А то сам в цифровую пустоту превратишься. Держи, двойной эспрессо, как ты любишь. — Он поставил стаканчик рядом с клавиатурой Сергея. Сергей обернулся, и на его измученном лице появилась слабая, благодарная улыбка. — Спасибо, пацаны. — Он взял кофе, сделал глоток и сморщился. — Горько. Как моя жизнь. — Не ной, — фыркнул Андрей, уже открывая коробку. — Смотри, пепперони и «Четыре сыра». Говорят, пицца — лучшее топливо для мозгов после глюкозы. Которую ты, кстати, тоже игнорируешь. — Я не могу, — Сергей снова повернулся к экрану, но уже менее сосредоточенно. — Каждая минута… вы же понимаете. Мониторы в клинике… показатели падают. Нестабильность нарастает. Высокий парень присел на соседний стул, его весёлость поугасла. — Мы понимаем, Серёг. Все понимаем. Но ты себя загнать можешь. И тогда кому это всё будет нужно? — Он кивнул на экран с моделью Куба. — «Якорь» стабилизировался? — На семьдесят процентов, — ответил Сергей, и в его голосе прозвучала гордость, смешанная с тревогой. — Он принимает её нейросеть. Это… невероятно. Но стабильность передачи… — он снова потер виски. — Если будет скачок, разрыв… её сознание может рассыпаться. Или застрять где-то посередине. В «нигде». — А «Кубик»? — спросил Андрей, жуя ломтик пиццы. — Он же должен быть… чем-то вроде пульта дистанционного управления для неё там? Чтобы она могла взаимодействовать с фундаментом Энвела? — Больше чем пульт, — Сергей оживился. Его глаза загорелись. — Это будет её связь с реальностью. Точнее, с новой реальностью. Рука. И щит. И… ключ. Если что-то пойдёт не так, она сможет им что-то изменить. Поправить. Он даст ей силу не просто выжить в игре, а влиять на неё. Стать её частью по-настоящему. — Опасная игрушка, — тихо сказал Лёша. — Сила менять правила… это уровень создателя. А мы… мы не боги, Серёга. Мы программисты с перекошенной от недосыпа психикой. — У нас нет выбора! — голос Сергея дрогнул. Он снова посмотрел на экран, но будто видел сквозь него — маленькую, бледную девочку в больничной койке. — Или она умирает там, в мире, который её отторгает. Или… или она получает шанс жить здесь. В мире, который мы построим для неё. А «Кубик»… он будет её гарантией. Её правом на эту жизнь. Если… если что-то пойдёт не так с нами, — он бросил взгляд на друзей, — …она сможет защитить себя. Или… найти путь назад. В лаборатории повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тихим гудением серверов. Ника, невидимый свидетель, смотрела на этих троих — на своего отца и его друзей, которые в отчаянии пытались стать творцами новой жизни. И она понимала. Всё понимала. «Якорь» — это она. Её сознание, которое они пытались перенести. «Кубик» — её сила, её дар и её проклятие. И этот разговор… это было начало. Самое начало истории «Героев Энвела». Истории, которая для неё только что обрела невыносимо личный, болезненный смысл. Боль в её собственной голове, забытая на время, вернулась с новой силой, смешавшись с горечью осознания. Видение начало дрожать, таять, как мираж. Последнее, что она увидела, — как её отец, отодвинув кофе, снова наклоняется к клавиатуре, его лицо озарено фанатичной решимостью. А потом — темнота, холод пола настоящей, заброшенной лаборатории и оглушительная тишина, в которой эхом звучали его слова: «…найти путь назад. Теоретически». Видение растворилось, как дым. Резкий, болезненный щелчок в сознании — и Ника снова очутилась в холодной, пыльной реальности заброшенной лаборатории. Её тело всё ещё сотрясала мелкая дрожь, а в висках гудела отголосками адская боль. Она стояла, опираясь о стол, и её взгляд упал на старый ноутбук, который она смахнула на пол. Он лежал экраном вверх, и тёмное, пыльное стекло монитора отражало смутный силуэт. Ника наклонилась ближе, пытаясь отдышаться. И в этом тусклом, искажённом отражении она увидела свои глаза. Они были её глазами — синими. Но сейчас в них плавал странный, мерцающий узор, будто под радужной оболочкой пробегали строчки зелёного кода, быстро, как на экране загрузки. Это было нечеловеческое, чуждое. Она в ужасе прикоснулась к своему лицу, к веку, пытаясь стереть этот образ, и… Боль. Острая, как удар током, пронзила её правый глаз. Она вскрикнула, отпрянув, и мир снова поплыл, сменив кадр.

***

Тишина. Густая, жидкая. Её собственное тело было лёгким, беспомощным, погружённым во что-то вязкое и тёплое. Она была в резервуаре. Том самом. Через мутноватую, но прочную стеклянную стену она видела освещённую красным аварийным светом лабораторию, но уже другую — стерильную, действующую. И людей. Отец. Сергей. Он стоял прямо перед резервуаром, его ладонь была прижата к стеклу, как будто он пытался коснуться её щеки. Его лицо было измождённым, исчерченным морщинами отчаяния, которые ей раньше никогда не доводилось видеть. Он не смотрел на мониторы, не проверял показания. Он смотрел на неё. И он говорил. Не команды, не технические термины. Шёпотом, срывающимся, полным такой наглой, безумной надежды и такого же безумного страха, что это было похоже на молитву. — …прошу… пожалуйста… Всевышний, или Силы, или Сама Судьба, кто там есть… — его голос прерывался. — Не забирай её. Не сейчас. Дай ей шанс. Дай мне шанс её спасти. Я всё сделаю. Я отдам всё. Карьеру, разум, душу… только пусть она живёт. Пусть дышит, смеётся, видит солнце… не здесь, в этой… в этой банке, а по-настоящему. Пусть хоть в том мире будет жива. Прошу… Он замолчал, прижав лоб к холодному стеклу. Его плечи тихо вздрагивали. А в углу лаборатории, на стуле, сидела её мама. Та самая, что сейчас уходила на работу, целовала её в лоб, варила борщ. Но здесь она была моложе и выглядела полностью разбитой. Она не смотрела на резервуар. Она смотрела в пол, её пальцы бессильно разрывали в клочья бумажную салфетку. И по её щекам текли беззвучные, обильные слёзы. Потом она подняла голову. Её глаза, полные боли и нарастающей ярости, уставились на спину мужа. — Сергей… — её голос был хриплым от слёз и тихим, но он резал тишину, как лезвие. — Сергей, посмотри на неё. Просто посмотри. Он не оборачивался, лишь сжал кулак у стекла. — Я смотрю, Оля. Я вижу. — Ты видишь свою авантюру! Своё безумное «технологическое чудо»! — её шёпот превратился в сдавленный крик. Она поднялась, её тело напряглось. — А я вижу свою дочь! Которая должна была уйти… тихо. В моих руках. А не… не в этой чудовищной аквариумной банке, опутанной проводами! Я видела её глаза перед… перед погружением. Она была готова. Она устала, Серёж. Устала от боли, от уколов, от этой проклятой болезни! Она хотела покоя! — Я дам ей не покой, а жизнь! — резко обернулся Сергей. В его глазах горел фанатичный огонь. — Понимаешь? Настоящую, долгую жизнь! В мире, где нет боли! — В каком мире?! — Оля заломила руки, её голос сорвался на истерическую ноту. — В твоём компьютере? В этой… этой цифровой лихорадке? Ты превращаешь нашу девочку в… в программу! В данные! Ты подписался на это безумие сам и меня заставил поверить! Я думала… думала, это какое-то новое лечение! А это… это кошмар! Она там одна! В темноте! Она же там умрёт по-настоящему, если что-то пойдёт не так! — Ничего не пойдёт не так! — крикнул он, но в его голосе уже звучала не уверенность, а отчаянная мольба — чтобы она просто перестала, чтобы не сглазила. — Я всё продумал. «Якорь» держится. Она там… она будет не одна. Там будет целый мир! — Мир монстров и пикселей?! — Оля сделала шаг к нему, её лицо было искажено горем и ненавистью. — Ты променял последние минуты, которые мы могли провести с ней здесь, по-человечески, на этот… этот эксперимент! Я ненавижу тебя за это, Сергей! Ненавижу! И я ненавижу себя, потому что… потому что согласилась! Она разрыдалась, снова опускаясь на стул, закрывая лицо руками. Сергей стоял, побелевший, будто от удара. Он смотрел то на рыдающую жену, то на неподвижную маленькую фигурку в зелёной жидкости. А внутри резервуара, в сознании маленькой, пятилетней Ники, происходило своё. Она не понимала слов, доносившихся приглушённо, сквозь стекло и жидкость. Но она чувствовала. Чувствовала жгучую, изматывающую боль, которая стала её постоянным спутником. Чувствовала усталость такую глубокую, что даже свет за закрытыми веками казался непосильной тяжестью. И было… желание. Тихое, отчаянное, детское. Желание, чтобы это кончилось. Чтобы боль прекратилась. Чтобы тяжёлое, неслушающееся тело наконец перестало существовать. Она не боялась «там». «Там» обещало покой. А «здесь»… здесь была только бесконечная, утомительная борьба, которую она уже не могла вести. Ей хотелось умереть. Это было проще. Это осознание — осознание того, что её мама знала, что мучилась, что ненавидела этот выбор, и осознание собственного, детского желания прекратить страдания — обрушилось на нынешнюю Нику с новой, невыносимой силой. Она видела не просто прошлое. Она видела трагедию своей семьи, разорванной между любовью, отчаянием и безумной надеждой. И её собственную роль в этой трагедии — невинную жертву и причину всего. Боль в глазу сменилась всепоглощающей, удушающей тяжестью в груди. Видение начало блекнуть, оставляя её одну в холодной темноте заброшенного подвала, с новыми, ещё более страшными ответами, которые теперь жгли её изнутри сильнее любой боли. Боль снова изменилась. Из пульсирующей тупости она превратилась в острую, локализованную агонию, будто тиски сжимали её маленький череп изнутри. Видение прояснилось, сменив панораму лаборатории на стерильный, белый кабинет. На столе перед маленькой Никой, сидящей на руках у матери, лежала прозрачная модель мозга. По ней, как ядовитый паук, расползалось тёмно-багровое пятно. Голос доктора, мужской, спокойный, но безжалостно-чёткий, звучал как приговор: — Я не буду вас обманывать. Глиобластома. Четвёртая стадия. Опухоль агрессивная, расположена глубоко, вблизи ствола. — Палец в стерильной перчатке ткнул в самый центр багрового пятна. — Растёт она… с геометрической прогрессией. Каждая неделя на счету. Рука матери, обнимавшая Нику, сжалась так, что кости хрустнули. Голос Оли дрожал, пытаясь сохранить твёрдость: — Операция? Лучевая терапия? Химия? Что угодно! Назовите шансы. Доктор медленно покачал головой. Его глаза были усталыми, видевшими слишком много таких же разговоров. — Оперативно удалить можно лишь часть. Полностью — невозможно без катастрофических повреждений. Лучевая и химия… замедлят. Возможно, дадут несколько месяцев. Год — это максимум при самом оптимистичном раскладе. Но качество жизни… — Он взглянул на ребёнка, который тихо всхлипывал, прижимаясь к матери, не понимая слов, но чувствуя леденящий страх вокруг. — Боль. Тошнота. Потеря функций. Она будет не жить, а медленно угасать. Сергей, стоявший у окна и до этого молчавший, резко обернулся. Его лицо было серым, как пепел. — «Качество жизни». Вы говорите о моей дочери как о сломанном приборе. Есть ли другой вариант? Любой. Теоретический. Экспериментальный. Доктор тяжело вздохнул. — Есть… гипотетический протокол. Его ещё нигде не применяли в клинической практике. Идея — не удалять опухоль, а изолировать её. Вживить в черепную коробку нейроинтерфейсную пластину с системой подавления. Она будет генерировать контр-импульсы, блокирующие сигналы опухоли, не давая ей нарушать работу здоровых отделов. Это может стабилизировать состояние. Даже… остановить рост. В глазах Сергея вспыхнула та самая, опасная искра. Искатель. Изобретатель. — Это сработает? — Теоретически. На приматах были обнадёживающие результаты. Но… — доктор сделал паузу, — …сердце. Сердце ребёнка. Нагрузка от такой системы, от постоянной стимуляции и необходимости синхронизации с собственными нейронами… оно может не выдержать. Риск остановки во время операции или в послеоперационный период — более шестидесяти процентов. Вы выбираете между медленным угасанием и… моментальной лотереей со смертью. Оля зарыдала, прижимая к себе Нику, которая уже плакала от страха и всеобщей паники. — Нет… нет, только не это… Сергей, мы не можем… — Мы можем! — перебил её Сергей. Его голос звучал странно, металлически-ровно, как будто все эмоции были сожжены, осталась только холодная логика задачи. — Шестьдесят процентов риска… против ста процентов мучительной, гарантированной смерти. Это не выбор. Это математика. Доктор, что нужно для этого протокола? Оборудование? Донорское сердце? Я найду. Я сделаю всё. Доктор смотрел на него с смесью жалости и ужаса. — Сердце, мистер… Обычное донорское не подойдёт. Нужен источник энергии невероятной стабильности и совместимости с биологической нейросетью. Такого… не существует в природе. Это научная фантастика. И тут Сергей выпрямился. Он подошёл к окну, за которым уже сгущались вечерние сумерки, и проговорил так тихо, что слова едва долетели до слушателей, но в видении Ники они прогремели как гром: — Не в природе. Но он существует в другом месте. Я знаю, где его взять.

***

Видение дернулось, сменилось. Теперь это была уже знакомая лаборатория, но в состоянии аврала. В центре, на операционном столе, под лучами ярчайших ламп лежала маленькая, беззащитная фигурка, задрапированная стерильными простынями, с лесом трубок и проводов. А рядом, на отдельном столе, в специальном крио-контейнере, лежало… оно. Это не было похоже на сердце. Это была сфера размером с детский кулак, сделанная из какого-то тёмного, почти чёрного металла, испещрённая тончайшими, светящимися изнутри золотистыми жилками. Оно пульсировало. Медленно, мощно. И с каждой пульсацией по лаборатории пробегала едва уловимая вибрация, заставляла звенеть стеклянные колбы и мигать мониторы. Это было красиво и ужасающе. Ядро Энвела. Фундаментальный процессор, сердцевина всего цифрового мира. Сергей, уже в хирургической маске и халате, но с диким, не спавшим неделями взглядом, настраивал сложнейший аппарат — гибрид хирургического робота и интерфейсного модуля. — Я просчитал всё, — его голос, искажённый маской, звучал в наушниках ассистентов — тех самых друзей, Андрея, Лёшу, и другие, которые сейчас были бледны как смерть. — Нейропластина будет установлена стандартно. Но энергетический узел… мы заменим. Мы вживим не батарею. Мы вживим его. — Серёга, ты с ума сошёл окончательно! — прошипел Андрей, его руки дрожали. — Это же не орган! Это… это квантовый процессор, обёрнутый в силовой контур неизученной энергии! Мы не знаем, как оно поведёт себя в живом теле! — Оно поведёт себя как единственный источник энергии, способный обеспечить стабильную работу пластины на протяжении всей её жизни, — холодно парировал Сергей. Его пальцы летали по клавиатуре. — Оно самовосстанавливается. Оно вечно. И оно… — он обернулся, и его глаза через маску встретились с их глазами, — …самое безопасное место для него. Кто будет искать ядро целого мира… в груди умирающего ребёнка? Лёша, молчавший до этого, прошептал: — Ты не только спасаешь её. Ты прячешь ключ от всей системы. От Моргарта. Если он… когда-нибудь… захочет вырваться по-настоящему, ему понадобится ядро. А оно будет недоступно. Защищено самой сложной биологической и цифровой криптографией — её жизнью. — Именно, — кивнул Сергей. — Симбиоз. Она даёт ему физическую оболочку, связь с реальным миром. Оно даёт ей жизнь, энергию и… потенциал. Связь с Энвелом. Когда она поправится… когда сможет… она станет не просто человеком. Она станет Хранителем. Стражем ворот. Тем, кто будет решать, можно ли эти врата открывать. Видение замерло на этом кадре: крошечное тельце на столе, пульсирующая тёмная сфера в крио-контейнере и семеро фигур учёных, готовых совершить акт, балансирующий между чудом и кощунством. Последняя мысль отца, словно титры, проплыла в сознании Ники: «Я не просто спасаю тебя, солнышко. Я даю тебе силу. И вверяю тебе миссию. Прости меня».

***

Ещё один резкий переход. Больница. Ника уже старше, лет семи. Она сидит на кровати, выглядит бледной, но живой. На голове — аккуратная, почти незаметная повязка. Мать, Оля, стоит у окна, но не смотрит на улицу. Она смотрит на дочь. И её лицое — это маска такой всепоглощающей, такой выжженной боли и вины, что на него было страшно смотреть. Сергей входит в палату с небольшим, изящным металлическим ящичком. В нём, на чёрном бархате, лежал почти готовый Читерский Куб, но без последней, ключевой грани. — Всё готово, — тихо говорит он. — Последний этап. Синхронизация памяти. Куб станет не просто инструментом. Он станет… хранилищем. Оля резко обернулась. Её глаза, казалось, метали молнии. — Хранилищем чего, Сергей? Ты и так встроил в неё чудовищную машину! Ты превратил нашу дочь в гибрид! Что ещё ты хочешь сделать?! — Я хочу дать ей шанс быть счастливой! — его голос сорвался. — Она выжила, Оля! Она жива! Но её мозг… нейропластина работает, опухоль заморожена, но она оставила след. Травма. Шрам. Её сознание… оно защищается. Оно блокирует всё, что связано с болью, с болезнью, с этими годами кошмара. Она не помнит ничего до операции. Вообще ничего! — И слава богу! — выкрикнула Оля. Слёзы, казалось, уже высохли, осталась только горечь. — Ты хочешь, чтобы она помнила? Помнила, как её тело разваливалось? Как она хотела умереть? Как мы с тобой… — её голос прервался, — …как мы с тобой спорили над её телом, как над чертёжом?! Она ребёнок, Сергей! Ей не нужна эта правда! Ей нужна нормальная жизнь! — Жизнь, построенная на пустоте? На пробеле? — Сергей подошёл к кровати, сел рядом с Никой, которая смотрела на них большими, ничего не понимающими глазами. — Она будет искать эти пробелы. Они будут её преследовать. Кошмарами. Страхами. Необъяснимыми приступами. Я не могу удалить память. Но я могу… перезаписать. Аккуратно. Выделить все травмирующие воспоминания, все связанные с болезнью данные, весь этот ужас… и изолировать. Запечатать в самом безопасном месте, которое я знаю. В этом Кубе. Он связан с её ядром. С её сутью. Когда она будет готова… когда станет достаточно сильной, физически и морально… она сама сможет получить к ним доступ. Или… никогда не получить. Это будет её выбор. Но она не будет ходить по жизни с чёрной дырой в прошлом, которая засасывает всё светлое. Оля молчала, её грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на дочь, потом на странный куб в руках мужа. — А если… если этот твой «артефакт» попадёт не в те руки? Если эту «правду» найдёт кто-то другой? Сергей потянулся и осторожно взял руку Ники. Синие метки на её запястьях, тогда ещё бледные, едва заметные, слабо пульсировали. — Куб без Стража — просто красивая игрушка. А Страж без Куба — человек с удивительными способностями, но без ключей к своей тайне. Только она, наша Ника, сможет разблокировать эту память. Когда займёт своё место. Когда станет тем, кем я её задумал. Хранительницей. Защитницей. И… свободной женщиной, которая знает, кто она и откуда пришла. Он вставил последний, чистейший кристалл в грань Куба. Тот вспыхнул мягким, синим светом, идентичным свету меток на руке Ники, и испустил тихий, умиротворяющий гул. Девочка улыбнулась, потянулась к красивой блестящей штуке. — А теперь, — Сергей поднял взгляд на жену, и в его глазах впервые за многие годы была не одержимость, а просьба. — Нам нужно… забыть. Для неё. Нам нужно играть свою роль. Быть просто родителями. А это… — он кивнул на Куб, — …это мы спрячем. До времени. Видение начало таять, расплываясь в слезах самой Ники, которая наблюдала за этой сценой. Она понимала теперь всё. Почему она ничего не помнила о болезни. Почему первое ясное воспоминание — это уже школа, здоровье, обычная жизнь. Это был подарок. Жестокий, страшный, но подарок любящих, сломленных родителей. Отец встроил в неё целый мир, чтобы спасти. Мать согласилась на великую ложь, чтобы дать ей покой. А Куб… Куб был не оружием, не читерским инструментом. Он был капсулой времени. Контейнером с её самой страшной, самой правдивой историей. И доступ к нему открылся лишь тогда, когда она, уже почти взрослая, коснулась портала в Энвел и разблокировала свою истинную сущность — Стража, Хранительницу, девочку с ядром цифрового мира вместо сердца. Тишина заброшенной лаборатории, куда вернулось её сознание, теперь была наполнена не пустотой, а оглушительным гулом правды. Она сидела на холодном полу, обхватив голову руками, и её тело сотрясали не судороги боли, а беззвучные, глубокие, исцеляющие рыдания. Она знала. Наконец-то знала. И этот груз был тяжелее любого горя, но в нём была и странная, горькая свобода.

***

Время для Фила текло как густой, тягучий сироп. Он стоял за углом коридора, в пыльной нише между шкафом с пособиями и огнетушителем, и каждый удар его сердца отдавался глухим стуком в висках. Пять часов. Ровно. Его взгляд, острый и горящий синим огнём ярости и страха, был прикован к дальнему концу коридора, откуда должен был появиться Илья. И он появился. Рыжий, несуразный, в своей вечно немятой школьной форме. И в руках — букет. Не скромный пучок, а целая охапка алых, почти кровавых роз. Они пылали в полумраке коридора кричаще-ярким, похабным пятном. Каждый цветок казался Филу личным оскорблением, насмешкой над его чувствами, над его болью. Илья шёл к кабинету биологии с такой осторожной, почти торжественной важностью, что Филу захотелось вырвать эти цветы и втоптать их в грязный пол. Инстинкт сработал быстрее мысли. Фил выскочил из укрытия, перегородив путь. Его тень упала на Илью. — Эй, стоять! — его голос прозвучал хрипло, срывающе, не оставляя места для сомнений в его намерениях. Илья вздрогнул, поднял голову. Увидев Фила, его лицо, обычно такое самодовольное, исказилось чистейшим, животным ужасом. Он не стал ничего говорить. Не стал оправдываться. Он просто развернулся и рванул к двери кабинета биологии, сжимая в руках ненавистный букет. Фил кинулся за ним. Его ноги, подкошенные адреналином и обидой, были быстрее. Но Илья, спотыкаясь на ровном месте, сумел проскочить в дверь и с силой захлопнул её. Фил подбежал, когда замок с громким, окончательным щелчком защёлкнулся прямо перед его носом. Он схватился за холодную ручку, начал дёргать её с такой силой, что дверь затрещала в косяке. — Открой! Я знаю, что ты там встречаешься с Никой! За дверью послышались шорохи, а затем голос Ильи, глухой и испуганный: — Ники здесь нет! И тут — новый удар. Голос. Чёткий, ясный, с лёгкой, узнаваемой хрипотцой. Голос Ники, прозвучавший из-за двери: — Кого почесать за ушком? Эти слова, сказанные таким знакомым, почти интимным тоном, словно парализовали Фила. Его глаза расширились, стали огромными, полными немого, леденящего ужаса. Она здесь. Она действительно здесь. И говорит с Ильей таким... домашним тоном. — Ника! — его крик был уже не злым, а полным надрыва, отчаяния и боли. Он начал бить в дверь плечом, отчаянно, слепо, будто пытаясь выломать не дерево и металл, а саму несправедливость мироздания. — Это не то, что ты думаешь! — крикнул Илья из-за двери, но его голос был заглушён рёвом Фила и стуком тела о дерево. В этот момент мимо, хихикая и перешёптываясь, прошли две девочки из младших классов. Они замерли, увидев бьющегося в истерике старшеклассника. Фил резко обернулся на них. Его взгляд, полный неконтролируемой ярости и боли, был настолько диким и нечеловеческим, что девочки ахнули, сбились в кучку и, не сказав ни слова, пулей умчались прочь, их шаги затихли в дальнем конце коридора. Этот инцидент на секунду вывел Фила из транса. Он перестал биться, прислонился ко лбу к холодной двери, тяжело дыша. Осознание собственного безумия, своей уязвимости, выставленной на всеобщее обозрение, стало последней каплей. Он не мог оставаться здесь. Не мог ждать. Он должен был видеть. Своими глазами. Блондин резко оттолкнулся от двери и, почти не помня себя, выскочил на улицу. Мороз ударил по разгорячённой коже, но он его не чувствовал. Он бежал, подскальзываясь на утоптанном снегу, держа в руке свой посох. Его ум лихорадочно работал. Окно. Нужно окно. Он обежал школу, заскочив в узкий, заснеженный проулок, где обычно курили старшеклассники. Сейчас здесь было пусто. И да — там, на втором этаже, было открыто окно. То самое окно кабинета биологии. Из него лился тусклый свет и доносились смутные звуки. План, безумный и отчаянный, созрел мгновенно. Фил зажмурился, пытаясь собраться, отогнать прочь все мысли, кроме одной: нужно вверх. Он выдохнул струю пара в холодный воздух и начал тыкать в планшет. Он провёл посохом по своим ногам, от бёдер до щиколоток. Сначала ничего не произошло. Потом воздух вокруг его ног затрепетал, заискрился крошечными, голубыми искорками статического электричества. Посох в его руке начал слабо светиться изнутри. Фил почувствовал странную лёгкость, будто гравитация под ним ослабла. Он оторвался от земли. Не высоко — всего на полметра, но этого было достаточно. Он не умел летать. В Энвеле — да, мог парить на короткие дистанции. Здесь, в реальности, это был судорожный, неконтролируемый прыжок на магическом импровизированном трамплине. Он сгруппировался, оттолкнулся ногами от воздуха, который под ним странно уплотнился, и рванул вперёд с криком, в котором смешались ярость, страх и безумная решимость. Он влетел в открытое окно как снаряд. Его плечо зацепило тяжелую клетку, стоявшую на подоконнике. Дерево и проволока с грохотом рухнули на пол. Фил, перекувырнувшись в воздухе, приземлился прямо перед закрытой внутренней дверью в коридор, по инерции врезавшись в неё спиной и сполз по ней на пол. Клетка открылась, и оттуда во все стороны, пища и шурша, разбежались полдюжины пушистых хомяков. В комнате воцарилась шоковая тишина. Фил, отдыхиваясь, поднял голову. Перед ним стоял Илья. Букет роз был брошен на учительский стол. На лице рыжего не было ни злости, ни испуга. Было полное, абсолютное, ошеломлённое непонимание. Он смотрел на Фила так, будто тот был не человеком, а пришельцем, только что материализовавшимся из другого измерения. — Ты что творишь!? — наконец выдавил из себя Илья. Его голос звучал не сердито, а с какой-то усталой, почти философской констатацией факта очередного сумасшествия. Фил, всё ещё сидя на полу, медленно моргнул. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и смущение. — А? — тупо отозвался он. Илья вздохнул, указывая пальцем на быстро исчезающие за шкафами и под столами пушистые задницы. — Давай лови их. Осознание ситуации наконец дошло до Фила. Он кивнул, всё ещё не в силах связать два слова. — А, да, сейчас. Парни, забыв на секунду о ревности, обидах и букете роз, разбрелись по кабинету, превратившись в неуклюжих охотников. Комната ожила в суматохе. — Вот! Вот она! — Илья указывал под шкаф, где мелькнула серая шубка. — Ага, ага, ловлю! — Фил, припав на одно колено, пытался засунуть руку в узкую щель. Он вытащил пушистого, испуганно дёргающегося хомяка, который тут же укусил его за палец. Фил айкнул, но не выпустил зверька. — У тебя за спиной! — крикнул он, увидев, как один из хомяков ловко взобрался по штанине ошарашенного Ильи и устроился у него на плече, любопытно шевеля усами. — Поймал, вот оно! — Илья аккуратно снял хомяка с себя. — Сзади тебя бежит, под партой, вон, под стулом! — теперь он руководил операцией. — Да, вон этого лови! Несколько минут хаотичной, комичной возни — и все беглецы были водворены обратно в усиленно укреплённую клетку, которую поставили обратно на подоконник. Фил, тяжело дыша, облокотился на стол, разглядывая комнату. Только теперь он по-настоящему увидел, куда ворвался. Аквариумы с рыбками, клетка с чирикающими канарейками, террариум с черепахой, тот самый контейнер с грызунами. Запах сена, корма и живности. — Откуда это всё здесь? — спросил он, искренне озадаченный. Илья фыркнул. — Это называется живой уголок. — Что? — Фил не понял. — А… живой уголок, — пояснил Илья, словно объясняя ребёнку. — Контактный зоопарк для первоклашек. — Он прошёл мимо Фила к шкафу, достал пакет с зерном и направился к канарейкам. — Я знаю, что такое живой уголок, — огрызнулся Фил, чувствуя себя глупо. — Просто не знал, что он у нас есть. — А никто не знал. Кроме Ники с Кирой. — Илья насыпал корм в кормушку. Птицы оживились, зачирикали громче. — Они ходили кормить сюда животных каждый день в пять часов. Когда Кира ушла в другую школу, осталась Ника, поэтому меня приставили к ней. Всё встало на свои места. Громко, чётко, неопровержимо. Фил почувствовал, как камень стыда и осознания собственной идиотизмы начал расти у него в груди, тяжёлый и холодный. — Почему она звонила тебе? — всё же выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он встал перед Ильей, блокируя ему путь к аквариуму. Илья посмотрел на него. В его взгляде не было уже ни страха, ни насмешки. Была усталая констатация факта. — Потому что она боялась, что я случайно отравлю всю эту… биомассу. — Он махнул рукой, обозначая всё богатство фауны вокруг. — Сегодня её нет, а я же понятия не имел, что черепахи едят цветы. Он подошёл к террариуму, взял со стола тот самый букет алых роз и протянул один бутон к сонной черепахе. Фил, всё ещё пытаясь держаться за остатки своих подозрений, мрачно пробурчал: — Черепахи не едят цветы. Илья посмотрел на него. Прямо. Потом повернулся к террариуму и аккуратно сунул розу черепахе под нос. Та, казалось, лишь приоткрыла один глаз. Потом, с неожиданной для рептилии скоростью, её голова метнулась вперёд. Раздался тихий, хрустящий звук. Бутон исчез. Через секунду исчез и второй. И третий. Черепаха методично и с аппетитом уплетала алые розы, словно это был самый изысканный салат. Глаза Фила расширились. Последняя опора его ревностной конструкции рухнула с оглушительным треском. Он стоял, бесславно и окончательно разоблачённый, наблюдая, как символ его мнимого предательства исчезает в пастушьей черепахи. Илья, закончив кормление экзотического питомца, перешёл к аквариуму. Он взял щепотку корма и, глядя на разноцветных рыбок, медленно, задумчиво произнёс: — Знаешь, Фил… я всё хотел узнать, чем вы занимаетесь после уроков. У вас же постоянно происходит какая-то фиерия. — Он повернулся, жестикулируя мокрой от корма рукой. — Поэтому ты пытаешься всё время сдать нас? Фил, пытаясь сохранить остатки достоинства, облокотился на клетку с канарейками, отчего те встревоженно вспорхнули. — А как мне быть? — вдруг спросил Илья, и в его голосе прозвучала неожиданная, горькая нота. — Вы же не хотели принимать меня к себе в компанию. Вот я и… — Он не договорил, тяжело выдохнул и уселся на край стола, свесив ноги. — На самом деле я просто хотел дружить с вами… я думал, вы… классные… Он поднял взгляд на Фила. И в этом взгляде не было ни злости, ни подхалимства. Была уязвимость. Та самая, которую Фил в нём никогда не замечал и не хотел замечать. Фил смутился. Он запаниковал внутренне, почесал шею, почувствовал, как жар стыда заливает его лицо и уши. — Ну э… давай дружить, — выдавил он, чувствуя всю неуклюжесть и фальшь этого предложения, сделанного с пятилетним опозданием. — Нет, спасибо! — Илья отрезал быстро и резко. На его лице снова появилось привычное, ехидное выражение. — Вы стёрли восемь гигабайт видео с моего телефона и каким-то чудом два вечера из моей памяти. Мне это не нравится… Фил вздохнул, сдаваясь. Он повернулся к двери, чувствуя себя окончательно разбитым и униженным. — Ладно… пока. — Он сделал несколько шагов, но рука уже тянулась к ручке, когда он замер. Что-то щелкнуло. Последний, самый главный вопрос, тот, что горел в нём огнём всё это время. Он развернулся. — Так, ещё вопрос! — заявил он, стараясь звучать твёрдо. В ответ из угла комнаты, из большой клетки с попугаем, прозвучал ясный, чистый голос, идеально имитирующий Нику: — Кого почесать за ушком? Фил зажмурился. Всё. Вопросов действительно больше нет. Он покачал головой, сражённый окончательно. — Вопросов больше нет. — У меня есть ещё один. Фил открыл глаза. Илья слез со стола и подошёл к нему вплотную. Его лицо было серьёзным, даже сосредоточенным. Он смотрел Филу прямо в глаза. — Наверно, глупо спрашивать, ведь все и так видно, но… — он сделал паузу, будто набираясь смелости. — Ника, тебя любит? Вы с ней встречаетесь…? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Фил притупил. Он не ожидал этого. Не ожидал такой прямой атаки на самое больное и самое сокровенное. Он хотел выпалить «Да!», но слова застряли в горле. Потому что после сегодняшнего — он и сам не был уверен. Илья, видя его замешательство, тихо вздохнул. Он отвернулся, прошёлся до аквариума, снова посмотрел на рыбок, будто ища у них ответа. — Я вижу, как она на тебя смотрит, — тихо сказал он, больше не глядя на Фила. — Когда думает, что никто не видит. И как ты на неё. У вас там… своё. Какое-то общее дело, шутки, взгляды. Я этого не понимаю. И, наверное, никогда не пойму. — Он обернулся. Его выражение было странным — печальным, но принявшим. — У меня были… чувства к ней. Глупо, да? Но они были. А сейчас… сейчас я просто вижу, что между вами есть что-то настоящее. И вклинюсь я туда со своими глупыми розами и попытками дружить только как дурак и испорчу всё. И себе, и ей, и тебе. Пока не поздно… пока я ещё не влюбился окончательно и бесповоротно во всё это… лучше уточнить. Чтобы знать. Чтобы не надеяться зря. Он замолчал. В комнате было тихо, только канарейки время от времени чирикали да пузырьки поднимались в аквариуме. Илья стоял, ожидая ответа, и в его позе была не привычная сутулость, а какая-то новая, горькая прямота. Фил смотрел на него. И впервые за много лет он увидел в Илье Муромове не врага, не насмешливого ябеду, а просто парня. Такого же одинокого, такого же запутавшегося, такого же способного чувствовать боль и неловкость. И его собственная ревность, его буря, его безумный полёт в окно — всё это внезапно показалось ему нелепым, жалким и по-детски эгоистичным. Он не знал, что ответить про Нику. Потому что правда была сложнее простого «да» или «нет». Но он знал, что должен сказать сейчас. Правду. Хотя бы эту. — Мы… не просто встречаемся, — наконец произнёс Фил, его голос был тихим, но твёрдым. — Она… она для меня всё. И я для неё… надеюсь. Илья кивнул. Медленно. Он понял. — Ладно, — просто сказал он. — Тогда беги к ней. Он снова повернулся к аквариуму, демонстративно насыпая корм. Разговор был окончен. Фил постоял ещё секунду, потом кивнул, хотя Илья его уже не видел, и вышел из кабинета, на этот раз через дверь. Он шёл по пустому коридору, и в его душе, вместо бушующей ревности, оставалась только тяжёлая, но чистая усталость, и острое, пронзительное желание быть рядом с Никой. Сейчас. Немедленно.