Побег от реальности

Правда, обрушившаяся на Нику, была тяжёлой и влажной, как глинистая земля после ливня. Она лежала на ней, придавливая к холодному полу лаборатории, но не давя — а скорее, формируя новый фундамент. Слёзы высохли, оставив после себя лишь лёгкую солёную стянутость на щеках и ясность, острую и безжалостную, как зимний воздух. Сейчас, в эту секунду, после всей этой боли, видений и разоблачений, единственное, чего ей хотелось — посмотреть в глаза матери. Оле. Женщине, которая варила борщ, целовала на ночь и всю её сознательную жизнь хранила молчание. Которая смотрела, как её дочь играет в куклы, ходит в школу, влюбляется — и знала, что под кожей у этой девочки бьётся не человеческое сердце, а квантовый процессор, а в её забытых глубинах памяти плавает ужас детской, желанной смерти. Которая ненавидела отца за его спасение и, наверное, ненавидела себя за своё согласие. Сейчас Нике нужно было не объяснений — их у неё и так было с избытком. Ей нужно было увидеть. Увидеть ту самую боль, ту самую вину в глазах матери. Чтобы понять, настоящая ли она. Чтобы измерить её масштаб. Чтобы решить — сможет ли она когда-нибудь это простить. Но оставался последний, самый томительный вопрос. Где папа? Сергей. Где он сейчас? В видениях он был — одержимый, безумный, любящий. А потом… исчез. Исчез из её жизни, оставив после себя только бабушку с ключом и мать с великой ложью. Что с ним стало после того, как он вживил в неё ядро мира? После того, как спрятал правду в Куб? Ушёл, спасаясь от последствий? Или… с ним что-то случилось? Мысль об этом щемяще ныла где-то рядом с тем местом, где пульсировало ядро. Ника медленно поднялась с пола. Суставы похрустывали, тело заныло от холода и долгого неподвижного сидения на бетоне. Но внутри текла новая энергия — не просто сила Стража, а осознанная связь. Она была не просто связана с Энвелом. Она была его архитектурной частью. Хранителем его сердца. Криппер, её маленький, верный проводник, всё это время сидел на краю разбитого резервуара, наблюдая за ней своими бездонными глазами. Теперь он бесшумно вспорхнул и опустился ей на плечо, уткнувшись холодной, влажной мордочкой в шею. Это был жест утешения, поддержки и молчаливого «я здесь». Она прикрыла глаза на секунду, чувствуя его доверительную тяжесть. Она ещё раз обвела взглядом лабораторию. Теперь это место было не просто убежищем отца. Это был ковчег её прошлого. Склеп её детства и колыбель её новой сущности. Её взгляд задержался на резервуаре с мутно-зелёной жидкостью и на оборванных трубках, валявшихся рядом. В памяти всплыл обрывок, острый как стекло: ощущение невыносимой тесноты, паники, жидкости, хлещущей в лёгкие вместо воздуха. Маленькое тело, захлёбывающееся в зелёной жиже. И затем — вспышка ярости, силы, дикой и неконтролируемой. Удар изнутри. Звон разбитого стекла. Холодный воздух, ворвавшийся в лёгкие с жгучей болью. Руки, сдирающие с себя липкие, назойливые трубки. Что было дальше? Провал. Тёмное пятно. Она выжила, вырвалась. Но как? Кто её нашёл? Как она оказалась дома? Это воспоминание было заблокировано, вытеснено или просто потеряно в шоке. Чтобы узнать — нужен был Куб. Тот самый Читерский Куб, который был не оружием, а капсулой памяти. Ключом к последним, самым болезненным пазлам её прошлого. Его нужно было найти. Не для силы. Для правды. Она подошла к пыльному, старому монитору, экран которого давно погас. На его тёмной, запылённой поверхности отразился её силуэт. Ника замерла, присмотрелась. Она изменилась. Не кардинально, но заметно. В глазах, в глубине зрачков, всё так же пробегали едва заметные зелёные строчки кода, словно где-то на заднем плане её сознания шла вечная загрузка. Но теперь это не пугало. Это было её. Синие метки Стража на запястьях — те самые, что отец называл интерфейсом, — удлинились. Тонкие, изящные линии, похожие на татуировки из синего неона, теперь тянулись от запястий вверх по внутренней стороне рук, к локтям, потом к плечам. Оттуда они расходились к ключицам, и от ключиц… тончайшая, едва видимая сеть лучей стремилась к центру груди. К тому месту, где под ребрами пульсировало тёмное, вечное ядро. Это была карта её связи. Схема подключения к Энвелу. Физическое проявление симбиоза. «Хранительница», — прошептала она сама себе, голос её в тишине звучал чужим, но твёрдым. «Страж. Девушка с цифровым сердцем. И с кучей семейных проблем космического масштаба. Отлично. Просто отлично». Ирония, горькая и сухая, была её единственным щитом от нахлынувшей тоски. Но стоять здесь и погружаться в неё было нельзя. Пора возвращаться. В мир, где её ждала мать с её великой ложью. Где, возможно, уже хватились пропавшего милиционера. Где друзья разрывались между поисками Куба и своими драмами. Она взглянула на свои босые, синие от холода ноги, на тонкую, промокшую кофту. Дойти до дома в таком виде, даже с новообретённым знанием, было равносильно самоубийству. Но у неё было кое-что получше такси. Сантехника её арсенала, которую она почти забыла в суматохе последних дней — летающая доска. Она сосредоточилась. Не на заклинании, не на жесте. На желании. На потребности. Сила внутри неё, та самая, что текла теперь по неоновым каналам на её коже, отозвалась мгновенно. Воздух перед ней затрепетал, заискрился голубоватым светом. Из ничего, из сгустка энергии и гравитационного поля, материализовалась знакомая доска — длинная, узкая, с шершавой поверхностью для сцепления и слегка загнутыми вверх краями. Она зависла в сантиметре от пола, испуская тихое, умиротворяющее гудение. «Добро пожаловать домой», — мысленно обратилась она к доске. Криппер на её плече одобрительно пискнул. Ника прихватила стопку самых важных на её взгляд бумаг со стола отца — схемы, расчёты, что-то, что могло пригодиться. Небрежно сунув их под мышку, она встала ногами на доску. Платформа приняла её вес мягко, без колебаний. Она вывела свою маленькую летающую колонну из лаборатории. Остановилась перед люком, окинула взглядом подвал-ковчег в последний раз. Потом, с лёгким движением мысли, металлическая крышка сама приподнялась и плавно встала на место, слившись с бетонным полом. Ника щёлкнула выключателем, погрузив лабораторию в ту самую, вечную, хранящую тайны темноту. Поднялась по лестнице в гараж. Закрыла за собой люк, сгребла ногой старую тряпку и банки, маскируя его. Щёлкнула выключателем в гараже — жёлтая лампочка погасла. И, наконец, выйдя на пронизывающий холод улицы, она повернула в замочной скважине тот самый латунный ключ. Замок щёлкнул с тем же мучительным скрежетом, что и при открытии. Гараж снова стал просто ржавой консервной банкой, хранящей величайший секрет её жизни. Выйдя наружу, её ударил холод. После относительной прохлады подвала он казался арктическим. Она вздрогнула, крепче прижала к груди драгоценные бумаги. Криппер заныкался под её волосы, пытаясь согреться. «Длинный крюк», — констатировала она про себя, оглядывая пустынный, заснеженный гаражный массив. Лететь над оживлёнными улицами на доске, да ещё и в таком виде — верный способ закончить вечер не дома, а в другом отделении милиции, куда её доставят уже как опасную сумасшедшую или… нечто иное. Она глубоко вдохнула, ощущая, как холодный воздух обжигает лёгкие, и сконцентрировалась. Доска под её ногами дрогнула и плавно поднялась на полтора метра от земли. Ника рванула вперёд, не быстро, но уверенно, оставляя за собой лишь лёгкий след завихрений на снегу и тихое гудение антигравитационного поля. Она летела над крышами низких гаражей, затем над дворами спальных районов, держась в тени деревьев и задних фасадов домов, прокладывая извилистый, невидимый с земли маршрут к своему дому. К месту, где её ждал самый трудный разговор в жизни.

***

Фил бежал. Не бежал — нёсся, сломя голову, сбивая снег с заледеневших тротуаров и оставляя за собой клубы пара. Инстинкт, острый и безошибочный, как натянутая тетива, тянул его в одну точку — к дому Ники. Он не понимал. В голове стоял гул после стычки с тем самым стальным «вором-енотом» в Энвеле. Схватка была жаркой, нервной. Енот оказался ловким и дерзким, как и в прошлый раз. Елена Викторовна, до смерти перепуганная, била его гитарой, отбивая такт паники и решимости. Им удалось скрутить механического зверя, и от него, сквозь шипение и треск, они выбили главное: он знал, где Куб. Он следил. Он видел, как тот упал. Но отдаст координаты только в обмен на летунов — Крипа и Криппера. «Два живых якоря на один мёртвый артефакт. Честный обмен», — просипел он. Это должно было быть главной новостью. Поводом для срочного совета. Но сейчас это было на десятом плане. Потому что в груди у Фила что-то оборвалось и начало ныть тупой, тяжёлой, необъяснимой болью. Сердце колотилось не от бега, а от какого-то животного, первобытного страха. С Никой что-то не так. Он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервом. Это было сильнее ревности, сильнее усталости, сильнее любых игровых угроз. Это была связь, прошитая через оба мира, и сейчас она передавала чистый, неразбавленный сигнал бедствия. Он пересекал дворы, перепрыгивал через сугробы, почти не видя дороги перед собой. В ушах стоял звон, смешанный с отголосками магических заклинаний и хриплым дыханием. И вот, пробегая мимо подъезда, откуда выходила группа женщин с авоськами, он на лету уловил обрывки фраз. Его слух, отточенный необходимостью слышать больше, чем говорят, выхватил из потока слов ключевые: «…видела сама, Галка рассказывала! Девчонка, лет шестнадцать, светленькая…» «…по снегу босиком, в чем мать родила, одно слово! Вся синяя…» «…глаза дикие, безумные, так и бегают… а ещё, говорит, татуировки по рукам светящиеся…» «Ой, батюшки-светы, что ж с молодёжью-то творится… Дурдом, а не дети… На наркотиках, не иначе…» Фил замер как вкопанный. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту. Светленькая. Босиком по снегу. Дикие глаза. Татуировки на руках. Это была она. На сто процентов. Ника. Его Ника. Без одежды, в шоке, бродила по улицам. Что с ней случилось после того, как она легла «отлежаться»? Что заставило её выбежать на мороз в таком виде? Те самые «татуировки» — это же её метки Стража. Они активировались в реальном мире. На людях. Паника, холодная и цепкая, сменила тревогу. Теперь он не просто бежал к ней. Он летел, не чувствуя под собой ног. Он представлял её — замёрзшую, испуганную, возможно, раненую, окружённую людьми, которые видят в ней либо сумасшедшую, либо наркоманку. А если её уже нашли… милиция? Скорая? Мысль о том, что её могут увезти в неизвестном направлению, заставить исчезнуть в системе больниц или участков, была невыносимой. «Держись, — мысленно молился он, врезаясь в вихрь снега из-под колёс внезапно выехавшей машины. — Держись, Ник. Я уже бегу. Я уже рядом». Он не знал, что найдёт дома. Пустую квартиру? Санитаров? Или её саму — сломленную, но живую. Но он знал одно: он должен быть там первым. Должен встать между ней и всем враждебным миром, который теперь не ограничивался пределами Энвела. Его сердце, колющее от страха и бега, било теперь один ритм: Спасти. Защитить. Быть рядом. Всё остальное — Куб, енот, Моргарт, Илья — могло подождать.

***

Ника залетела в знакомый двор, резко спикировала за угол своего дома, где её не могли видеть из окон. Доска мягко коснулась снега. Она спрыгнула, её ноги, потерявшие всякую чувствительность, подкосились, но она удержалась, ухватившись за холодную стену. Держа доску под мышкой и прижимая к груди бесценные, промокшие папки, она заковыляла к подъезду. Каждый шаг отдавался в теле глухой, деревянной болью. Она почти не чувствовала себя, двигалась как автомат, управляемый одной-единственной целью: дойти. Увидеть. Спросить. Дверь в квартиру была приоткрыта. Из щели лился свет и доносился взволнованный, срывающийся голос матери. Ника замерла на пороге, прислонившись к косяку, слушая. — …да я же говорю, Лена, я не знаю! Она с утра сказала, что голова болит, в школу не пойдёт! А теперь её нет! Телефон не берёт! — Голос Ольги был хриплым от слёз и паники. Пауза. — Нет, у Фила звонила! Он тоже не знает, говорит, она ему не отвечает! Артёму звонила, Кире… Виктору… Никто ничего не знает! Она просто испарилась! …Что? В больницу? Да я все больницы уже обзвонила! Её нет! …Не может она так просто взять и уйти! С ней что-то случилось, я чувствую! …Да, я сейчас… сейчас позвоню ещё раз в милицию. Может, они уже что-то… Просто если увидишь, сразу звони, умоляю! Ника услышала, как мать кладёт трубку стационарного телефона, затем звук лихорадочного набора номера. — Алло? Дежурный? Это снова Ольга Сергеевна, по поводу пропажи дочери… Да, я уже звонила два часа назад… Нет, не нашлась! Послушайте, она же ребёнок! Она не могла просто так… Вы обязаны! Объявите в розыск, что ли, или машины пустите по району! Она где-то замёрзнет, одна!.. Голос матери оборвался на высокой, истеричной ноте. Этого было достаточно. Ника, собрав последние силы, толкнула плечом дверь и перешагнула порог. Тёплый, знакомый воздух квартиры обжёг её ледяную кожу как ударом. Она сделала один шаг вперёд, и её ноги окончательно отказали. Она рухнула на пол в прихожей с глухим стуком. Папки выскользнули из её ослабевших рук, рассыпав по линолеуму веера исписанных листов. Доска с громким, зловещим грохотом упала рядом, завибрировав на полу. Резкий звук за дверью. Быстрые шаги. Ольга выскочила из кухни, в руке у неё всё ещё была телефонная трубка. И замерла. Перед ней, в луже талого снега, лежала её дочь. Вся синяя, почти лиловая от холода. Мокрые волосы слиплись на лбу, губы посинели. Глаза были закрыты, а всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, словно по нему пропускали ток. Рядом валялась какая-то странная, похожая на скейтборд, но не скейтборд, доска, и повсюду были разбросаны старые бумаги. Ольга не увидела Криппера, который, пискнув, пронесся как чёрная молния мимо неё в комнату Ники. Не увидела странных синих линий, тянущихся от запястий дочери под мокрой кофтой. Не увидела, как в полуоткрытых глазах Ники мелькают зелёные искры. Она увидела только своего ребёнка, умирающего от холода на полу её дома. Трубка выпала из её рук и покатилась по полу. Из горла вырвался не крик, а какой-то сдавленный, животный стон. — Ника… Ника! Солнышко моё, что с тобой?! Она бросилась к ней, упала на колени в ледяную воду, не обращая внимания. Её руки, тёплые и дрожащие, прикоснулись к ледяным щекам дочери. — Ника, говори! Что случилось? Где ты была? Кто тебя… — Она трясла её за плечи, но та лишь бессмысленно закатила глаза и продолжала трястись, издавая сквозь стучащие зубы какой-то нечленораздельный звук. Ответа не было. Только этот жуткий, беззвучный трепет и ледяной холод кожи. — Господи… Господи, помоги… Сила отчаяния, острая и безрассудная, подняла Ольгу на ноги. Она не думала. Она действовала. Схватив Нику под мышки, она с нечеловеческим усилием подняла её — такое лёгкое, такое беспомощное — и, почти волоча, потащила в ванную. Её ноги подкашивались, но она шла, прижимая к себе ледяное тело, шепча бессвязные слова утешения, которых не слышал тот, кому они предназначались. В ванной она, тяжело дыша, посадила Нику на край, одной рукой удерживая её, другой – хватая кран. Из лейки хлынула горячая вода. Ольга сунула под неё руку дочери. Та дёрнулась, как от удара током, и издала первый членораздельный звук — короткий, хриплый стон. Кожа, синяя и мёртвая, на глазах начала покрываться красными пятнами. — Держись, дочка, держись… Сейчас согреемся… Ольга, рыдая и причитая, стала стаскивать с Ники мокрые, примёрзшие к телу вещи. Кофта, штаны, носки — всё это снималось с трудом, с каким-то жутким, хлюпающим звуком. Ника не помогала, но и не сопротивлялась, её сознание, казалось, плавало где-то далеко, за гранью холода и шока. Наконец, она сидела в наполняющейся ванне, вся красная от контраста температур, и тряслась теперь уже от жгучего, болезненного тепла, пробивавшегося сквозь толщу льда в её жилах. Зубы её стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся. — Сиди, сиди, я сейчас… Ольга выскочила из ванной. Она металась по квартире как угорелая: на кухне хватала чайник, заваривала в кружке самый крепкий, согревающий чай, наливала в него ложку мёда, потом бежала в аптечку, вытряхивала оттуда флакон с чем-то сердечным, согревающим, капала прямо в чай. Её руки тряслись, движения были резкими, отрывистыми. Она не видела разбросанных по прихожей бумаг с чертежами и знакомым почерком мужа. Не видела странную доску. И уж тем более не видела, как по коже её дочери, теперь обнажённой и покрасневшей, от запястий вверх и к груди тянутся тончайшие, едва заметные, но не стирающиеся линии странного синего оттенка. Или не хотела видеть. Её мозг отфильтровывал всё лишнее, оставляя только одну программу: Согреть. Напоить. Спасти. Вернувшись в ванную, она присела на корточки, одной рукой обняв за плечи дрожащую Нику, другой — поднеся к её синим губам кружку. — Пей, солнышко, пей горяченький… Мама здесь, всё хорошо… — её голос звучал надтреснуто, но она пыталась вложить в него всё тепло, какое было в её измученной душе. — Кто тебя так?.. Где ты была?.. Пей, милая, пей… Ника безвольно приоткрыла рот, и тёплый, сладкий и горький от лекарства напиток начал медленно заливаться внутрь. Она давилась, кашляла, но глотала. Её глаза, наконец, сфокусировались. Она смотрела на мать. Смотрела прямо. В её взгляде не было ни страха, ни укора. Была лишь ледяная, всепонимающая ясность. И в этих глазах, где глубоко в зрачках ещё плясали отсветы чужого кода, Ольга наконец увидела не свою маленькую, потерянную дочку. Она увидела взрослого человека. Хранителя страшной тайны. И судью.

***

Прошло время. Ледяная дрожь сменилась лихорадочным жаром, а он, в свою очередь, — тяжёлой, влажной слабостью. Нос заложило, из него текло ручьём, тело ломило, и каждое движение отзывалось глухой болью в костях. Но сознание было кристально ясным. Яснее, чем когда-либо. Ника, закутанная в тёплую пижаму и шерстяные носки, сидела на полу своей комнаты. Перед ней лежали спасённые папки. Она не читала их. Она просто раскладывала, систематизировала, давая рукам заняться делом, пока разум обдумывал неизбежное. За дверью, в квартире, стояла тишина, густая и звонкая, как натянутая струна. Тишина между двумя безднами. Пора. Она поднялась, её ноги были ватными, но держали. Она вышла из комнаты. В прихожей уже не было ни бумаг, ни доски. Мама всё убрала. Словно пытаясь стереть следы кошмара. Ника нашла её на кухне. Ольга сидела за столом, спиной к двери. Её плечи были ссутулены, ладони плотно прижаты к лицу, будто пытаясь удержать его в целости. Тихие, подавленные всхлипы разрывали тишину. Она была похожа на раненого зверя, забившегося в самый дальний угол. Ника остановилась в дверном проёме. Она смотрела на эту спину, смотрела долго. А потом сказала. Тихим, хриплым от простуды, но абсолютно ровным голосом. — Я была в лаборатории. Под гаражом. Спина матери вздрогнула. Всхлипы прекратились. Наступила мёртвая тишина, в которой был слышен только лёгкий гул холодильника. — Я видела… записи. Чертежи. Резервуар. — Ника сделала шаг внутрь. — Я видела себя в этом резервуаре. Я слышала, как вы с отцом спорили. Надо мной. Ольга медленно, очень медленно опустила руки. Она не обернулась. — Ника… — её голос был беззвучным шёпотом, потрескавшимся от слёз. — Ты не должна была… это видеть. — А что я должна была видеть, мама? — голос Ники оставался ровным, но в нём зазвенела сталь. — Свою историю болезни, написанную в медицинской карте? Или продолжать жить с дырой в памяти, которая болит, как незаживающая рана? — Это была не история болезни! Это был кошмар! — Ольга резко встала, наконец повернувшись к дочери. Её лицо было опухшим, измученным, глаза заплывшими и красными. Но в них горел огонь старой, выжженной боли. — Ты умирала, Ника! Ты умирала в муках, и никто не мог помочь! А он… твой отец… он предложил этот безумный, чудовищный план! И я… я согласилась! Потому что видела, как ты страдаешь! Потому что слышала, как ты по ночам шептала: «Мама, мне больно… мама, я устала…» — слёзы снова хлынули из её глаз. — Ты хотела умереть. По-настоящему. Я видела это в твоих глазах. А я… я была твоей матерью. Я должна была спасти тебя любой ценой! Даже ценой твоего… твоего превращения в… Она не смогла договорить, задохнувшись от рыданий. — В монстра? — спокойно закончила за неё Ника. Она подошла ближе. — В цифровое существо? В гибрида? Это ты хотела сказать? И поэтому ты потом, все эти годы, смотрела на меня и видела не дочь, а напоминание о своём выборе? О своём грехе? — НЕТ! — крик Ольги был отчаянным и искренним. — Я видела свою дочь, которая выжила! Которая смеётся, которая ходит в школу, которая живёт! И я благодарила Бога каждый день за это! И я ненавидела себя за то, что согласилась на эту авантюру! Потому что я не знала, что из этого получится! Я боялась, что ты проснёшься не собой! Что ты будешь… другой! А потом… потом ты проснулась. Ты была собой. Только не помнила ничего. И это было… чудо. Грязное, страшное чудо, но чудо. И мы с Сергеем решили… мы поклялись… дать тебе шанс. Настоящее детство. Без этой боли, без этого ужаса. — Путем лжи, — отрезала Ника. Её собственные глаза были сухими и горящими. — Вы построили мою жизнь на фундаменте из молчания. Вы заставили меня думать, что отец просто ушёл. Что я просто… иногда странно себя чувствую. А на самом деле у меня внутри, — она ударила себя кулаком в грудь, — бьётся не сердце, а машина! В моих глазах горит код! Я связана с другим миром, мама! И я даже не знала этого! Я рисковала, я лезла в опасности, я чуть не убила человека сегодня, потому что не понимала, что со мной происходит! Ольга побледнела. — Какого человека? Ника, что ты натворила? — Это не важно! — Ника махнула рукой, её голос наконец сорвался, в нём прозвучала накопившаяся боль. — Важно то, что вы меня лишили права знать! Права решать! Я — это моя история! Да, она ужасна! Да, она полна боли! Но она МОЯ! А вы… вы украли её у меня и спрятали в какую-то шкатулку! — Мы хотели защитить тебя! — рыдала Ольга, протягивая к ней руки, но Ника отшатнулась. — Когда ты станешь достаточно взрослой… сильной… мы… Сергей говорил, что оставил ключи… что ты сама сможешь всё узнать, когда захочешь… — А кто решал, когда я «захочу»? Когда я «созрею»? Вы! Всегда вы! — Ника сжала кулаки, чувствуя, как по её рукам, под пижамой, пульсируют те самые синие линии. — А где он, кстати? Где мой гениальный отец, который так переживал о моём будущем? Где тот, кто встроил в меня это… всё? Почему он не здесь, чтобы ответить за это? Вопрос повис в воздухе, острый как нож. Ольга замолчала. Её слёзы текли молча. Она смотрела в пол, её плечи снова ссутулились, будто под невыносимой тяжестью. — Он… он не ушёл от нас, Ника, — наконец прошептала она. — Он… пропал. В игре. В том самом… Энвеле. Ника замерла. Все её гневные мысли на мгновение остановились. — Что? — После того как… всё было сделано, и ты пошла на поправку, он не смог остановиться, — голос Ольги стал глухим, монотонным, будто она зачитывала давно заученный, страшный отчет. — Он говорил, что система нестабильна. Что нужно следить. Что он «встроил» тебя в фундамент, и теперь должен защищать этот фундамент от… от сбоев. От угроз. Он уходил туда, в эту игру, на долгие часы. А потом… на сутки. Потом на двое. А однажды… не вернулся. Вообще. Ольга подняла на дочь мокрые от слёз глаза. — Я мало что понимала. Но я знаю, что там, в этой игре, появилось что-то… чужое. Сила. Сущность. Моргарт, кажется. Твой отец и его друзья, Андрей, Алексей и другие… они называли его «ошибкой», «боссом, обретшим волю». И этот… Моргарт… он узнал про тебя. Узнал, что ядро Энвела, источник его силы, спрятан в ребёнке в реальном мире. В тебе. И он захотел… забрать его. Получить полный контроль. Твой отец ушёл туда, чтобы… чтобы что-то сделать. Чтобы остановить его или… или найти способ окончательно тебя защитить. Он сказал: «Я создал эту угрозу. Я должен её уничтожить. Для Ники». И… исчез. В комнате воцарилась тишина. Тишина, в которой рухнула последняя стена непонимания. Моргарт. Его одержимость Кубом и её силой. Его знание. Теперь всё сходилось. Отец не бросил её. Он ушёл сражаться с демоном, которого, возможно, сам же и выпустил, пытаясь её спасти. И проиграл. — Почему ты не сказала мне этого раньше? — голос Ники был уже не обвиняющим, а уставшим, полным бесконечной усталости. — И что бы я сказала? — Ольга бессильно развела руками. — «Доченька, твой папа не алкоголик и не подлец, он застрял в компьютерной игре, сражаясь с цифровым дьяволом, который хочет тебя похитить, потому что у тебя вместо сердца волшебный кристалл»? Ты бы поверила? Ты бы подумала, что я сошла с ума! Или… или потянулась бы туда, к этой опасности! Я видела, как ты меняешься в последние месяцы… как у тебя появляются эти странные способности… я боялась, что если ты узнаешь правду, то бросишься его искать. И потеряешься там, как он. Я не могла рисковать тобой снова. Я уже потеряла мужа. Я не могла потерять и дочь. Она упала на колени перед Никой, не в силах больше стоять. Она протянула руки, не касаясь её, в мольбе. — Прости меня, Ника. Прости нас. Мы не боги. Мы были просто родителями, которые любили своего ребёнка до безумия и совершили чудовищную, непростительную ошибку, пытаясь его спасти. Мы выбрали ложь, потому что правда была слишком страшной, чтобы жить с ней. Мы хотели дать тебе свет, солнце, смех… а не этот вечный кошмар. И если это прощение невозможно… я понимаю. Я заслужила твою ненависть. Но знай… всё, что мы делали… даже эта ложь… это было из любви. Ужасной, слепой, отчаянной… но любви. Ольга опустила голову, её тело снова затряслись беззвучные рыдания. Она ждала приговора. Ника стояла над ней, смотря на согбенную спину матери. В её груди бушевали все эмоции сразу: гнев, боль, жалость, невероятная усталость и… понимание. Страшное, невыносимое понимание. Она не могла простить. Ещё нет. Раны были слишком свежи, слишком глубоки. Но она могла… понять. Увидеть в этой сломленной женщине не монстра, а такую же жертву обстоятельств, отчаяния и любви, перешедшей все границы. Тишина на кухне была густой и тяжёлой, как дым после взрыва. Слова матери повисли в воздухе — признание, оправдание, мольба. Ника чувствовала, как каждое из них оседает где-то внутри, обжигая и застывая, формируя новую, невероятно сложную и болезненную реальность. Она смотрела на мать, которая стояла, ссутулившись, ожидая удара. И этот взгляд — полный страха и ожидания осуждения — вдруг пронзил Нику острее любых обвинений. Перед ней была не Лжец. Не Предатель. Была женщина, которая много лет назад сделала невозможный выбор между двумя видами ада для своего ребёнка. И потом несла этот выбор на своих плечах, день за днём, глядя в глаза дочери, в которой билось чужое, страшное сердце. Страшное, невыносимое понимание росло, вытесняя ярость. Ярость была проще. Она согревала, давала силы. Понимание обезоруживало и делало уязвимой. — Мама, — тихо начала Ника, и её голос, охрипший от простуды и слёз, звучал непривычно взросло. — Я… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь сказать «я всё понимаю и прощаю». Потому что до сих пор мне хочется кричать. Кричать на тебя, на отца, на весь мир. Мне хочется разбить что-нибудь. Мне больно. Так больно, что, кажется, это ядро внутри вот-вот разорвёт меня на куски. Ольга вздрогнула, её губы задрожали, но она промолчала, слушая. — Но… — Ника закрыла глаза, пытаясь собрать слова, разлетающиеся как осколки. — Но я вижу твои глаза сейчас. И я вспоминаю… не то, что было в лаборатории. А то, что было после. Как ты читала мне сказки на ночь. Как зашивала мою школьную форму. Как ты плакала, когда я в первый раз упала с велосипеда и разбила колени. Ты же не плакала от того, что у меня там текла цифровая кровь? Ты плакала, потому что твоей дочке было больно. Настоящей боли. Простой, человеческой. Она открыла глаза. В них стояли слёзы, но она не давала им упасть. — Вы обманули меня. Вы спрятали от меня меня же. И это… это предательство. Самое страшное, какое только может быть. Но вы… вы не бросили меня. Вы не отдали в приют, не сдали в больницу как аномалию. Вы остались. Ты осталась. И каждый день этой лжи… он был для тебя пыткой, да? Ты смотрела на меня и видела не только дочь. Ты видела и свою вину. Свою жертву. И его… его отсутствие. Ольга кивнула, беззвучно, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по её щекам непрерывным потоком. — Я не могу это просто взять и стереть, — продолжала Ника. — Эта ложь навсегда останется шрамом. Между нами. Внутри меня. Но… — она сделала шаг вперёд, всё ещё не касаясь матери, но сокращая дистанцию, — …но если бы ты спросила меня тогда, в пять лет, хочу ли я забыть всю боль и жить… даже если это будет обман… я, наверное, сказала бы «да». Потому что я была ребёнком и хотела, чтобы всё закончилось. Вы дали мне то, о чём я просила. Покой. Забытье. Детство. Пусть и ненастоящее. Она выдохнула, и с этим выдохом из неё будто вышла последняя сопротивляющаяся часть, цеплявшаяся за праведный гнев. — Я не прощаю ложь. Но я… понимаю её причину. И я прощаю тебя. Маму. Которая пыталась спасти свою дочь от кошмара, даже создав новый. Которая осталась, когда другой сбежал в своё безумное сражение. Которая… которая всё это время просто любила меня. Ужасно, неправильно, но — любила. Слово «прощаю» прозвучало не как торжественное отпущение грехов, а как тихое, усталое признание факта. Как ключ, поворачивающийся в заморе́нном замке. Ольга ахнула, словно её ударили в грудь. Она снова пошатнулась, и на этот раз Ника не отстранилась. Она шагнула навстречу и поймала её, обняла. Мать вцепилась в неё с силой утопающего, её тело сотрясали судорожные, неконтролируемые рыдания, в которых смешались годы страха, вины и, наконец, невероятного облегчения. — Прости… прости… прости меня, солнышко… — она бормотала, зарываясь лицом в её пижаму. — Всё, мам, всё, — тихо говорила Ника, гладя её по спине, чувствуя, как её собственные слёзы наконец прорываются наружу. Они стояли так, две женщины, связанные самой страшной и самой сильной связью на свете — кровью, ложью и прощением. Когда рыдания поутихли, Ника осторожно высвободилась из объятий. Она посмотрела матери прямо в глаза, и теперь её взгляд был твёрдым, решительным, как сталь. — Но теперь всё меняется, мама. Тайна раскрыта. Я знаю, кто я. И я знаю, где мой отец. Ольга с испугом прочла её намерение. — Ника, нет… — Нет, слушай, — Ника перебила её, мягко, но не допуская возражений. — Он там. В Энвеле. У Моргарта. Он не «пропал». Он в плену. Или в ловушке. Или сражается до последнего. Но он там. И если этот… этот Моргарт хотел меня заполучить из-за того, что отец встроил в меня, значит, отец ему как кость в горле. Или как ключ. Я не могу оставить его там. — Ты не знаешь, что там! Это опасно! Он сам не хотел, чтобы ты лезла в это! — заломила руки Ольга, в её глазах снова вспыхнул старый, панический страх. — Он также не хотел, чтобы я умирала, но встроил в меня ядро целого мира! — парировала Ника. Её голос не повышался, но в нём звучала несокрушимая воля. — Он ввязался в эту войну из-за меня. Из-за своего желания спасти меня. Теперь моя очередь. Я не маленькая девочка в резервуаре. Я — Страж. Я — Хранительница. И я — его дочь. Я пойду туда. Я найду его. И я вытащу его оттуда. Или узнаю, что с ним случилось. И остановлю Моргарта. Потому что если он доберётся до меня здесь… он доберётся и до тебя. И до всех. Отец пытался построить стены. Я пойду и сломаю того, кто эти стены ломает. Она взяла мать за руки. Её пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Ты не станешь мне преградой, мама. Потому что я не спрошу разрешения. Я сообщаю. Я иду. И ты можешь либо остаться здесь и сходить с ума от страха, либо… либо помочь мне. Хотя бы не мешать. Но попробуй встать у меня на пути — и я обойду. Потому что теперь я знаю, за что сражаюсь. За свою правду. За своего отца. И за тот кусок нормальной жизни, который вы с ним мне подарили, пусть и ценой этой лжи. Я буду защищать его. Даже если для этого мне придётся сломать правила того самого мира, который меня спас. Ольга смотрела на неё, и в её глазах медленно, сквозь страх и отчаяние, пробивалось что-то другое. Гордость? Ужасное, трагическое понимание, что её девочка выросла? Что та самая сила, которую они в неё вложили, теперь обращена не на выживание, а на битву? — Ты… очень похожа на него, — прошептала она наконец, и в её голосе звучала и боль, и смирение. — Такая же одержимая, когда решаешь, что что-то важно. Такая же бесстрашная. И такая же… безрассудная. Ника слабо улыбнулась. — Гены, ничего не поделаешь. И цифровое сердце, видимо, тоже. Слова Ники ещё висели в воздухе, как слабая, горькая улыбка на её губах, когда в дверь раздался резкий, отчаянный стук. Не просто звонок, а настоящая барабанная дробь кулаков, тревожная и не терпящая отлагательств. На запястьях Ники, а затем и по рукам, метки Стража вспыхнули мгновенным, ярко-синим светом. Это был не просто сигнал опасности. Это был узнаваемый, уникальный отпечаток энергии — беспорядочный, панический, переполненный страхом и… любовью. Её цифровое сердце отозвалось на него, как компас на магнитный полюс, ещё до того, как её уши различили приглушённый, хриплый голос за дверью: — Ника! Ника, открой! Прошу тебя! Если ты там… Ника! Я всё видел, я слышал… ты там? Отзовись, черт возьми! Ника! Голос Фила был сорванным, в нём звенела настоящая, животная паника. Он не просил — он умолял, он требовал, он был готов выбить дверь плечом. Ника вздохнула. Прятаться или притворяться, что её нет, было бесполезно и жестоко. Она кивнула матери, которая сжалась в испуге, и пошла к двери. Её тело всё ещё ныло, но ясность ума вернулась полностью. Она не собиралась рассказывать ему всё. Не сейчас. Не так. Но оставить его снаружи в таком состоянии она не могла. Она повернула ключ и резко потянула дверь на себя, рассчитывая на его вес, упёртый в дверное полотно. Она не рассчитала. Фил, собравшийся для очередного, более сильного удара, рухнул вперёд в образовавшуюся пустоту. Он не успел сгруппироваться. С громким «Офф!» он налетел на Нику, они сплелись в нелепый клубок конечностей и с грохотом повалились на пол в прихожей. Папки, аккуратно сложенные у стены, снова разлетелись. — А-а-ай! Ты чего, дурень?! — вырвалось у Ники, больше от неожиданности, чем от боли. Она оказалась прижатой спиной к холодному полу, а сверху на неё всей тяжестью обрушился Фил. Но вместо того чтобы сразу отпрянуть, Фил замер, опершись на руки по обе стороны от её головы. Его лицо было бледным, глаза — дикими, широко раскрытыми. Он тяжело дышал, и от него пахло зимним ветром и адреналином. Он смотрел на неё, сканируя каждую черту, будто проверяя, цела ли она, жива ли. — Ты… — он выдохнул, и голос его дрогнул. — Ты здесь. Ты в порядке. Твоя мама… она сказала… а эти бабы во дворе говорили… — Фил, — тихо, но твёрдо прервала его Ника, глядя ему прямо в глаза. — Случилось. Что. С тобой? Ты с ума сошёл? Дверь чуть не высадил. — Я С УМА СОШЁЛ?! — он почти крикнул, и в его глазах блеснули слёзы — от злости, от облегчения, от накопленного ужаса. — Я тебе двадцать раз звонил! Я из школы вылетел как ошпаренный! Я по всему району носился! Потому что слышал, как тётка на лавочке рассказывала, что девчонка в чём мать родила, босиком по снегу бегает, с татуировками, и глаза дикие! И я ПОНЯЛ, что это ты! Я думал, с тобой что-то случилось! Что тебя… что ты… — он не смог договорить, сглотнув комок в горле. Его взгляд упал на её пижаму, на тёплые носки, и в нём промелькнуло недоумение. — Ты… дома? Ты просто… дома была? — Да, дома, — сухо сказала Ника, пытаясь вывернуться из-под него. — Всё в порядке. Просто… вышла ненадолго без куртки. Переохладилась немного. Она солгала. Прямо, глядя в его полные искреннего ужаса глаза, она солгала. Потому что правда была слишком сырой, слишком своей, чтобы делиться ею сейчас. Она принадлежала пока только ей и её матери. Но Фил не отстранился. Он не поверил. Он видел что-то в её взгляде — ту самую новую, стальную ясность, ту усталость, что была глубже обычной. Он видел, как под рукавом пижамы слабо пульсирует синий свет. — Враньё, — прошептал он. Не обвиняя. Констатируя. — Со мной всегда враньё. Сначала ты болела. Потом ты писала Илье. Потом ты исчезла. А теперь ты дома, но… но ты какая-то другая. — Он опустил голову, его лёгкие светлые волосы упали ему на лоб. — Мне так страшно, Ник. Каждый раз, когда ты пропадаешь, мне кажется, что ты не вернёшься. Что мир… Энвел… он заберёт тебя насовсем. И я ничего не смогу сделать. Я буду просто стоять и смотреть, как ты уходишь. Его голос сорвался. И тогда, не выдержав, он обрушился на неё. Но не с новыми вопросами, а с объятием. Он прижался к ней, зарывшись лицом в её шею, обхватив так сильно, будто хотел впитать её в себя, чтобы больше никогда не терять. — Я так тебя люблю, — прошептал он ей в ухо, его слова были горячими и влажными. — Так сильно, что это больно. И так боюсь тебя потерять. Не делай так больше. Не исчезай. Не лги. Даже если правда ужасна. Я… я всё равно буду здесь. Я буду здесь, понимаешь? В любой твоей правде. Даже в этой, — он оторвался, чтобы посмотреть ей в лицо, и его глаза были мокрыми и абсолютно честными, — …с татуировками, с полётами, с игрой, с чем угодно. Только дай мне быть рядом. Дай мне защищать тебя. Даже если ты в этом не нуждаешься. Позволь мне просто… любить тебя. Он говорил не как влюблённый мальчик, а как человек, нашедший своё призвание и готовый за него умереть. В его словах не было пафоса — только голая, незащищённая правда его чувств. Он любил её. Не Нику-одноклассницу, не Нику-подругу. Он любил всю её — странную, загадочную, связанную с другим миром, с тайнами и опасностями. И этот страх потерять её был обратной стороной этой любви, её тёмной, болезненной частью. Ника лежала под ним, чувствуя тяжесть его тела, жар его объятий и холод пола за спиной. И в этот момент все её решения, вся её стальная решимость дали трещину. Перед этой простой, всепоглощающей человеческой любовью её цифровое сердце сжалось от боли и тепла одновременно. Она не могла оттолкнуть его. Не сейчас. Она медленно подняла руку и запустила пальцы в его мягкие, растрёпанные волосы. — Дурак, — прошептала она, и в её голосе впервые за этот вечер прозвучала нежность, без горького привкуса. — Я… я не исчезну. Обещаю. Просто… сейчас мне нужно время. Чтобы разобраться в кое-чём. Одной. Но я не уйду. И… — она сделала паузу, собираясь с силами для ещё одного полуправдивого признания, — …да. Ты нужен. Здесь. Рядом. Так что… не сходи с ума слишком сильно, ладно? Я не стою сломанной двери. Она попыталась улыбнуться, но получилось криво. Фил смотрел на неё, и постепенно дикий страх в его глазах стал уступать место другой, более глубокой тревоге и безграничному облегчению. Он не поверил ей до конца. Он знал, что она что-то скрывает. Но её слова «ты нужен» и это прикосновение к волосам были для него важнее любой правды. Они были якорем в шторме её замкнутости, и он ухватился за него изо всех сил. — В комнату пойдём? — тихо предложил Фил, кивая головой в сторону коридора. Он заметил, как Ольга, осторожно выглянувшая из кухни, смотрела на них полными тревоги глазами, но уже не плакала. Она встретилась с ним взглядом, и он увидел в них странную смесь благодарности и вины. Он не понял причину, но кивнул ей, стараясь выглядеть максимально спокойно. «Всё в порядке», — будто хотел сказать этим кивком. Ника молча взяла его за руку. Её пальцы были холодными. Они прошли мимо кухни, и Ника коротко бросила матери: «Ма, мы… побудем у меня. Всё нормально». Ольга лишь кивнула, обхватив себя руками, и отвернулась, глядя в темнеющее окно. Она отпускала их. Или не имела сил возражать. Войдя в комнату, Фил увидел знакомый, но немного изменившийся хаос. Разбросанные папки с какими-то чертежами, он мельком заметил знакомые символы из Энвела, летающая доска, прислонённая к стене, и Криппер, который, уютно свернувшись клубком, спал прямо на подушке Ники. Но больше всего его поразила Ника сама. Она сняла пижамную кофту, оставшись в майке, и на её руках, от запястий и почти до плеч, теперь отчётливо виднелись тонкие, изящные линии синего цвета, похожие на инопланетные татуировки или… схемы микропроцессора. Они светились едва уловимым, глубоким светом, пульсируя в такт её дыханию. Фил замер, глядя на них. Он не спросил. Боялся спугнуть эту хрупкую, только что установившуюся тишину между ними. Вместо этого он аккуратно уселся на край её кровати. Ника села рядом, поджав под себя ноги. Она взяла подушку, обняла её, устроив Криппера у себя на коленях. Питомец лениво потянулся и заурчал. — Ну? — наконец сказала она, глядя прямо перед собой, а не на него. — Ты же носился не только из-за моих пробежек. Что в игре? Пока меня не было. Фил вздохнул, откинулся спиной на стену и начал рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё живее. Про атаку того самого «вора-енота», который когда-то украл дробовик Артёма. Про панику Елены Викторовны, которая била гитарой по металлическому зверю, пока Вик пытался его обезвредить. И про самое главное — признание енота. — Он знает, где Куб, — сказал Фил, глядя на Нику. — Точно знает. Говорит, следил. Но отдаст координаты только в обмен. На… на летунов. На Крипа и Криппера. Он ждал её реакции — возмущения, отказа, гнева. Но Ника лишь тихо провела рукой по тёплой шерсти Криппера. — На живых якорей на мёртвый артефакт, — прошептала она, и в её голосе не было удивления. Только горькая логичность. — Баланс. Так работает Энвел на фундаментальном уровне. Особенно теперь, когда правила… порваны. — Мы ничего не обещали, — быстро сказал Фил. — Мы его отогнали. Но… он настойчивый. И опасный. И он знает, где Куб. Нам нужен план, Ник. И… тебе нужен Куб. Это же часть твоей… силы, да? Она кивнула, не глядя на него. — Да. И не только. В нём может быть… много чего. Отец вложил в него не просто данные. Возможно, ключи. Инструменты. — Отец? — Фил приподнял бровь. Ника замерла. Слишком много сказала. Она резко встряхнула головой. — Потом. Всё расскажу потом. Сейчас… сейчас я не могу. — Она посмотрела на него, и в её глазах он увидел ту самую глубокую усталость и боль, которые она тщательно скрывала за стальной решимостью. — Обещаю. Фил молча кивнул. Ему хотелось знать всё сейчас, немедленно, чтобы разделить этот груз. Но он видел, что сейчас она на пределе. Он уважал эту границу. В комнате снова повисла тишина, но на этот раз она была не неловкой, а… мирной. Тяжёлой, но мирной. Фил посмотрел на часы. Уже поздно. — Мне… наверное, надо позвонить маме, — нерешительно сказал он. — Сказать, что… задержусь. На ночь. — Сказать, что будешь ночевать у подруги, которая сегодня чуть не умерла от переохлаждения? — Ника слабо усмехнулась. — Отличная идея. Она тебя отпустит без полиции. Фил покраснел, но достал телефон. Разговор с матерью был коротким, нервным и полным полуправд. — Мам… я у Ники. Да… Нет, всё в порядке! Просто она… неважно себя чувствует, и я… хочу побыть рядом. На всякий случай… Нет, не пьяный! Нет, с наркотиками не связался! Ма-ам! — он зажмурился, терпеливо выслушивая поток тревожных вопросов. — Да, у неё мама дома! …Ну почти дома! В общем, я… я тут останусь. На ночь. На полу, на стуле, неважно! Я завтра утром всё расскажу! Да, целую, спасибо, пока! Он положил трубку, выдохнув как после тяжёлой битвы. — С горем пополам, но отпустила. Видимо, решила, что лучше знать, где я, чем гадать. Ника покачала головой, но в уголках её губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Герой. Потом были простые, бытовые действия, которые казались сейчас невероятно важными. Фил принёс из кухни стакан сока для Ники и себе. Включили ноутбук. Нашли какой-то старый, глупый комедийный фильм, который они оба видели уже сто раз. Это было идеально — не нужно было следить за сюжетом, можно было просто слушать знакомые реплики и чувствовать присутствие друг друга. Ника лежала на кровати, Фил устроился рядом, осторожно, на краю, сохраняя почтительную дистанцию. Экран ноутбука отбрасывал на стены и потолок призрачные блики. Через некоторое время эта дистанция сама собой сократилась — его рука оказалась под её головой, её ноги нашли его тёплые ступни под одеялом. Они лежали, не говоря ни слова, просто слушая биение двух сердец, одно из которых было обычным, а другое — квантовым процессором, но в эту минуту их ритм казался удивительно созвучным. Криппер, почуяв перераспределение тепла, ловко вспрыгнул и устроился у них в ногах, как маленькая, пушистая и тёплая живая грелка. Шутки из фильма вызывали у них слабые улыбки. Потом смех стал тише. Потом — редкие, сонные комментарии. Потом — просто тихое, синхронное дыхание. Ника первая начала клевать носом. Её голова медленно склонилась и упала на грудь Фила. Он замер, боясь пошевелиться. Потом осторожно обнял её за плечи, притянул ближе. Она прошептала что-то невнятное, но не сопротивлялась, уткнувшись лицом в его футболку. Её дыхание стало ровным и глубоким. Синие линии на её руках, которые всё это время слабо светились, теперь погасли, растворившись в темноте, будто система наконец-то перешла в спящий режим. Фил смотрел на её спящее лицо, разгладившееся от дневных забот. Он видел синяки под глазами, следы слёз на щеках. И чувствовал невероятную, сокрушительную волну нежности и жалости, смешанной с той самой безумной, всепоглощающей любовью, о которой он говорил. Он был здесь. Он был рядом. И пока она спала, он мог защищать её хотя бы от кошмаров. Он тихо поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос — смесь её шампуня и чего-то едва уловимого, электрического, озонового. — Спи, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дыхание. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он устроился поудобнее, стараясь не потревожить её и пушистый комочек у них в ногах. В комнате, освещённой лишь голубоватым светом экрана, где замерла заставка фильма, воцарился мир. Хрупкий, выстраданный, полный невысказанных тайн и обещаний, но — мир. И для двоих уставших, израненных подростков, затянутых в паутину межмирового конфликта, этого было достаточно. Достаточно, чтобы заснуть и набраться сил для нового дня, который наверняка принесёт новые битвы. Но сейчас они были вместе. И это было главное.