Побег от реальности

Смены дежурств сменялись весь день и всю ночь. Ребята все вымотались до предела — глаза слипались, мысли путались, а тела требовали только одного: провалиться в сон и не просыпаться минимум сутки. Но енот не спал. Енот продолжал свою таинственную жизнь на острове, перебирая сокровища и время от времени исчезая в своём ящике, секрет которого так и оставался неразгаданным. И они не могли позволить себе расслабиться — слишком многое было поставлено на карту. Ника лежала на Филе, устроившись на его груди, как на самой удобной подушке в мире. Фил, разморённый теплом её тела и усталостью, давно уже спал, тихо посапывая и иногда вздрагивая во сне. Его рука покоилась на её талии, даже сквозь сон не желая отпускать. Где-то рядом, на соседнем диване, свернулись калачиком Кира и летуны — Крип устроился у неё на животе, Криппер — в ногах у Ники. Вик дремал в кресле, периодически свешивая голову так, что казалось, вот-вот упадёт. Артём сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку, пытаясь не заснуть до смены. Тишину нарушал только монотонный гул системного блока и редкое поскрипывание половиц. — Ладно, я пошел за Еленой Викторовной, — зевнув, произнёс Артём, поднимаясь со стула. Его голос прозвучал глухо, с хрипотцой от недосыпа. Он подошёл к ноутбуку, стоявшему на тумбочке, и уже протянул руку, чтобы войти в игру, экран вспыхнул знакомым синим светом — но не тем, что открывал портал. Свет просканировал комнату, пробежал по стенам, по лицам спящих, по фигуре самого Артёма... и погас. На мониторе появилась игра. Но не Энвел. Та, что была создана для защиты, если кто-то посторонний находился поблизости. Простая, старая, безобидная — но абсолютно бесполезная для их целей. Артём нахмурился, пытаясь понять, в чём дело. И тут за его спиной раздался голос. Громкий, бодрый, не терпящий возражений. — Артишок! Вы что тут сидели всю ночь!? Тело Фила под головой Ники вздрогнуло так резко, что она чуть не скатилась на пол. Фил что-то невнятно пробормотал во сне, но не проснулся — только перевернулся на бок, утягивая Нику за собой. Дядя Лёша стоял в дверях, уперев руки в бока. Его лицо выражало смесь родительской строгости и искреннего возмущения. Он оглядел комнату — разбросанные вещи, спящих подростков, заставленный чашками стол — и покачал головой. — Так нельзя, — продолжил он, повышая голос для пущей убедительности. — Конечно, я сам в молодости не отлипал от монитора. Но это я. Я спасал ОРУЛЬКА. — Он сделал ударение на последнем слове, будто оно всё объясняло. — А эти что у вас? Опасный Дейв? Он подошёл к сыну и заглянул в экран ноутбука, где безмятежно светилась заставка той самой игры-прикрытия. — Пап, нет, — прошипел Артём сквозь зубы. В его голосе явственно слышалось раздражение человека, которого оторвали от важного дела в самый неподходящий момент. — Это другая игра. Дядя Лёша издал какой-то нечленораздельный звук — то ли фыркнул, то ли хмыкнул — и махнул рукой. — Это не важно! Нельзя круглыми сутками сидеть за компом! От нарастающих криков ребята стали открывать глаза. Фил заворочался, пытаясь сообразить, где находится и почему так шумно. Кира приподняла голову с подушки, щурясь от света. Вик едва не свалился с кресла, пытаясь сфокусировать взгляд на источнике шума. Одна Ника продолжала лежать, прикидываясь спящей и надеясь, что буря обойдёт её стороной — но надежда была призрачной. Дядя Лёша решительным шагом подошёл к тумбочке и, не долго думая, схватил ноутбук со стола. — Вот так! — Эй! — Артём рванул к нему, пытаясь забрать компьютер, но отец был быстрее и проворнее, чем можно было ожидать от человека его комплекции. Он ловко увернулся, прижимая ноутбук к груди. — Говорю прямо как взрослый... ха-ха, — прошептал дядя Лёша, и на его лице мелькнула быстрая, почти хулиганская улыбка. Но тут же она исчезла, сменившись прежней суровой маской. — Мы будем сидеть столько, сколько захотим! — крикнул Артём, вставая на ноги и вскипая праведным гневом. В его голосе звенела такая обида, будто у него отнимали не просто игру, а нечто жизненно важное. — Не в мою смену! — прогремел голос дяди Лёши так, что, кажется, дрогнули стёкла. — Я несу ответственность за вас и за ваше здоровье! Он начал отступать к двери, пятясь и не сводя глаз с возмущённой компании. Фил наконец-то окончательно проснулся и теперь сидел на кровати, хлопая глазами и пытаясь осмыслить происходящее. Вик вскочил с кресла, Кира приподнялась на локтях. Все они безмолвно, но отчаянно пытались придумать способ остановить дядю Лёшу, вернуть ноутбук, спасти ситуацию — но отец Артёма был неудержим, как стихийное бедствие. — Так что встали! — подойдя к кровати, он бесцеремонно потряс Нику за плечо. — Собрали вещи и едем на дачу. Ника сонно подняла голову, всё ещё пытаясь сообразить, что происходит и почему её будят таким варварским способом. Рядом с ней, на соседней подушке, Кира сделала то же самое — её взгляд был мутным, волосы растрёпаны, и во всём облике читалось одно: «Я сейчас кого-нибудь убью». — Прямо сейчас! — отчеканил дядя Лёша и с решительным видом захлопнул крышку ноутбука. Щелчок прозвучал как выстрел. — НЕТ! — СТОЙТЕ! — ПОДОЖДИТЕ! Закричали хором ребята, провожая взглядом ноутбук, в котором была Елена Викторовна. Их учительница, их соратница, их подруга — запертая в цифровом мире, пока реальный мир уносит единственный портал в неизвестном направлении. — Спокойно! — обернувшись, заверил отец Артёма. — Я поставил на паузу! И скрылся в коридоре, унося с собой их единственную связь с Энвелом. В комнате повисла мёртвая тишина. Ребята переглянулись между собой. Их плечи опустились от безысходности. Фил запустил пальцы в волосы и замер в позе «я сейчас взорвусь». Артём стоял, сжимая кулаки и глядя в пустой дверной проём. Кира медленно опустилась обратно на подушку и уставилась в потолок с выражением глубочайшего фатализма. Ника сидела, обхватив колени руками, и пыталась осознать масштаб катастрофы. — Надеюсь, Елена Викторовна не против, — произнёс Вик, нарушая тишину. Все обернулись на него. В его голосе звучала такая искренняя, детская надежда, что это было одновременно смешно и страшно. Надежда на то, что учительница, запертая в цифровом мире, где идёт дождь, где нет ни еды, ни тёплого пледа, ни возможности выйти, — что она «не против». Никто не ответил. Потому что ответа не было.

***

В игре шёл дождь. Не тот ласковый, летний дождик, под которым приятно гулять, а холодный, пронизывающий ливень, который, казалось, просачивался сквозь цифровую плоть, добираясь до самых костей. Капли барабанили по ржавым обломкам, стекали по искореженному металлу, собирались в лужи, в которых отражалось серое, безнадёжное небо. Елена Викторовна сидела на ржавой бочке, поджав под себя ноги и обхватив себя руками. Её трясло. Мелко, неконтролируемо, всем телом. Одежда промокла насквозь и липла к коже, волосы облепили лицо мокрыми прядями, зубы выбивали дробь, от которой, казалось, вибрировал воздух. Она смотрела в серую пелену дождя и пыталась не паниковать. Сначала было просто холодно. Потом стало страшно. А теперь, когда прошло уже... она не знала, сколько времени прошло. Часы? Вечность? Когда тишина стала полной, и даже звуки дождя перестали что-то значить, — теперь она просто сидела и тряслась, глядя в никуда и шепча в пустоту слова, которые никто не слышал. — Б-б-баквит... — голос срывался, зубы стучали, каждое слово давалось с огромным трудом. — Сохраниться и выйти... если не трудно... пожалуйста... Никто не ответил. Дождь лил как из ведра. А Елена Викторовна сидела на ржавой бочке и тряслась от холода, вслушиваясь в тишину и надеясь на чудо, которого всё не происходило.

***

Багажник машины захлопнулся с глухим стуком, эхом разлетевшимся по заснеженному участку. Дядя Лёша обернулся на компанию ребят и сына, вдохнул полной грудью морозный воздух, и на его лице расплылось довольное выражение человека, который только что совершил подвиг во имя здоровья подрастающего поколения. — Добро пожаловать, — весело протянул он, обводя рукой заснеженный участок дачи, куда только что привёз детей. Сугробы здесь были выше, чем в городе, снег искрился на солнце, а воздух казался таким чистым, что кружилась голова. — Значит так, пока лица не порозовеют — ноут не отдам. Все с широко распахнутыми глазами уставились на мужчину, который, не дожидаясь реакции, уже развернулся и зашагал в глубь участка, к дому, оставляя на снегу глубокие следы. В его походке читалась непоколебимая уверенность в собственной правоте. Послышались недовольные возгласы — кто-то вздохнул, кто-то фыркнул, кто-то просто обречённо выдохнул. Фил, глядя вслед удаляющемуся дяде Лёше, скептически приподнял бровь и произнёс с плохо скрываемой издёвкой: — Открыта новая локация, край карты. Артём, стоявший рядом, поправил его с убийственно серьёзным лицом: — Кхм, за краем. Их голоса слились с общим ворчанием, но Ника не вслушивалась. Она смотрела на заснеженные деревья, на крышу дома, на дым, поднимающийся из трубы, и пыталась понять, как они будут выбираться отсюда и, главное, как вернуть ноутбук, в котором осталась Елена Викторовна. Они побрели к дому, проваливаясь в снег и оставляя за собой цепочку следов. Артём и Фил шли впереди, о чём-то переговариваясь. Кира и Вик чуть поодаль, молчаливые и сосредоточенные. Ника замыкала шествие, погружённая в свои мысли. И вдруг она почувствовала, как кто-то приблизился вплотную. Тёплое дыхание коснулось уха. — Хотя может не так уж и плохо... — прошептал Фил, наклоняясь к ней. Ника вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась. Она повернула голову, встречаясь с его глазами — голубыми, озорными, чуть с хитрецой. — О чём ты? — спросила она, всё ещё не понимая, к чему он клонит. Фил сделал шаг ближе, их плечи соприкоснулись. Его голос стал ещё тише, интимнее, в нём появилась та самая хрипотца, от которой у Ники всегда мурашки бежали по спине. — Помнишь мои слова вчера? — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Мне тебя не хватает... я голодный. Ника замерла. Секунду она переваривала услышанное, а потом до неё дошло. Вчера, на закате, он говорил о том, как ему её не хватает. О том, что даже когда она рядом, ему всё равно мало. А сегодня... сегодня он соединил это с голодом. С голодом по ней. С голодом, который невозможно утолить обычной едой. По спине Ники побежали мурашки — но не от холода. От того, как он это сказал. Как посмотрел. Как стоял рядом, почти касаясь, но не переходя границу. А потом она взглянула в его лицо — такое серьёзное, такое проникновенное — и разразилась смехом. Не просто смехом — хохотом, который вырвался из груди, сотрясая всё тело, заставляя сгибаться пополам. Она смеялась так, как не смеялась уже давно — искренне, заразительно, до слёз, до коликов в животе. Фил уставился на неё, не понимая, что произошло. Его брови взлетели вверх, лицо вытянулось от недоумения. Он явно не ожидал такой реакции. — Аха-хах, Фил! — выдавила Ника сквозь смех, хватая ртом воздух. — Я и не знала, что ты читаешь перед сном романы! Фил надулся. По-настоящему, как ребёнок, которому не купили игрушку. Он отвернулся, демонстративно глядя в сторону, но даже в профиль было видно, как его уши медленно заливаются краской. — Ну вообще-то... — пробурчал он обиженно. — Там девушки после таких слов на шею вешаются... Он старался говорить сердито, но долго дуться у него не получалось. Услышав, как Ника всё ещё всхлипывает от смеха рядом, он покосился на неё — и не выдержал. Его лицо дрогнуло, уголки губ поползли вверх, и через секунду он уже хохотал вместе с ней, подхватив её волну, забыв про обиду и про то, что минуту назад выглядел полным идиотом. Они стояли посреди заснеженного участка, вдали от остальных, и смеялись — двое подростков, запертых на даче без ноутбука, с замерзающей в игре учительницей и кучей нерешённых проблем. Смеялись просто потому, что могли быть вместе. Потому что даже в этой дурацкой ситуации находилось место для света. — Ты невыносим, — выдохнула Ника, утирая слёзы. — Знаю, — кивнул Фил, всё ещё улыбаясь. — Но ты же меня любишь. — Это единственная причина, по которой я тебя ещё не прибила. — О, так ты меня не только любишь, но и готова убить собственными руками? — притворно восхитился он. — Это прогресс! Ника закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку. Фил протянул руку и взял её ладонь в свою, переплетая пальцы. — Пошли, — сказал он уже серьёзнее. — Надо придумать, как вернуть ноут и спасти Елену Викторовну. И порозоветь. Прям сильно порозоветь. Чтобы дядя Лёша отдал компьютер. — Порозоветь? — переспросила Ника. — Ага. Он же сказал: «пока лица не порозовеют». Значит, надо сделать так, чтобы они порозовели. Быстро. — Фил задумался. — Может, отжиматься? Или бегать вокруг дома? Или... — Он хитро прищурился. — Или просто стоять на морозе, пока щёки не станут красными? Хотя это же не полезно, он тогда точно не отдаст. — Фил, иногда я думаю, что твой мозг работает в каком-то другом, параллельном измерении, — покачала головой Ника. — Главное, что работает, — парировал он. — И что ты в этом измерении тоже есть. Они пошли к дому, держась за руки, оставляя на снегу общую цепочку следов.

***

Занятие выдалось не из лучших. Артём носил дрова — охапку за охапкой, складывая их в аккуратную поленницу у стены дома. Фил и Вик рубили их топорами, каждый удар отдавался глухим стуком в морозном воздухе. Щепки разлетались в стороны, падали в снег, и от этого вся картина напоминала какую-то странную, зимнюю версию каторжных работ. Кира с Никой стояли в стороне, наблюдая за этим действом с выражением лиц, которое ясно говорило: «Мы бы могли помочь, но нам и тут неплохо». — Бедная Елена Викторовна... — произнесла Кира, и в её голосе явственно слышалась грызущая совесть. Мысль об учительнице, запертой в игре под холодным цифровым дождём, не давала покоя никому, но Кира переживала особенно остро. — Спокойно! — заверил Артём, подходя к друзьям и отряхивая руки от снега. На нём все уставились — в его голосе звучала та самая командирская уверенность, которая всегда действовала на них успокаивающе. — Мы и не таких монстров побеждали. С папой как-нибудь справимся. Ноутбук в машине. Он указал на машину, стоящую в стороне у ворот. Серый внедорожник сиротливо белел на фоне заснеженных сугробов, а вокруг него уже разворачивалось отдельное представление: летуны, Крип и Криппер, оккупировали автомобиль и теперь пытались открыть дверь. Их маленькие тела налегали на ручку, топорщили крылья, издавали возмущённое «кри-кри-крип!», но ничего не выходило. Со стороны это выглядело до ужаса комично. — Фил, отвлечёшь папу, — сказал Артём, поворачиваясь к блондину, который как раз ставил на пень очередное неразрубленное полено. Фил ухмыльнулся. В его глазах загорелся тот самый опасный огонёк, который появлялся всегда, когда предстояла авантюра. Азарт, смешанный с предвкушением, разлился по его лицу довольной кошачьей улыбкой. — Вик, — продолжил Артём, переводя взгляд на второго парня, — ключи от машины у него в правом кармане куртки. Вик ухмыльнулся в ответ — не так широко, как Фил, но с не меньшим энтузиазмом. Он с размаху опустил топор на полено, разрубив его с одного удара. Полено разлетелось на две идеально ровные половинки. — Вытащишь перчаткой, кинешь мне, я открою машину и достану Елену Викторовну, — закончил Артём инструктаж. — Готовы? Все молча кивнули. Кира и Ника переглянулись между собой — в их взглядах читалась смесь надежды и скептицизма. План был хорош, но слишком многое могло пойти не так. Особенно с участием Фила. Фил, словно прогуливаясь, направился в сторону дяди Лёши. Тот стоял у мангала с самым серьёзным видом, раскладывая угли и явно предвкушая скорый шашлык. Мужчина был настолько поглощён процессом, что не замечал ничего вокруг. — Так... — начал Фил, подходя ближе и принимая непринуждённую позу. — Как вам новый «Метал Гир»? Без Кадзимы не то, да? Он скосил глаза в сторону, где за толстым деревом прятался Вик. Тот уже натянул перчатку и замер в готовности, ожидая сигнала. Фил вернул взгляд к дяде Лёше и расплылся в самой дружелюбной улыбке, на которую только был способен. — А чего это не то? — переспросил мужчина, отрываясь от углей и разводя руками над мангалом. — Я видел, как Арт играет. Эта игра просто супер. Да и графика потрясная. Прага как настоящая. Фил моргнул. До него медленно дошло, что дядя Лёша перепутал «Метал Гир» с чем-то другим, но времени объяснять не было. — А... Прага — это в четвёртой части, — подметил он, краем глаза следя за Виком, который уже аккуратно, миллиметр за миллиметром, запускал перчатку в карман куртки дяди Лёши. — Да? — удивился тот. — Да-а... — протянул Фил, стараясь говорить как можно более расслабленно. — Она вышла лет десять назад. Вик тем временем вытащил из кармана телефон — осторожно, чтобы не задеть ткань, — и плавно, как сапёр, обезвреживающий мину, положил его на край мангала. Металлический корпус тихо звякнул, коснувшись железа, но дядя Лёша ничего не заметил. — Да ла-адно, — скептически отозвался мужчина, явно задетый за живое предположением, что он мог что-то перепутать. Хе-хех, — усмехнулся он и вдруг, вспомнив что-то, протянул руку к карману. — А это мы сейчас проверим! В тот самый момент, когда его пальцы уже почти коснулись ткани, Вик одним ловким движением вытащил ключи. Связка звякнула — тонко, но отчётливо, — и со звоном упала прямо в снег у ног дяди Лёши. Все замерли. — Где мой телефон? — озадаченно спросил мужчина, совершенно не замечая ключей, на которые только что наступил. Его нога придавила их к снегу, скрыв от глаз, а сам он завертел головой, оглядываясь по сторонам в поисках исчезнувшего смартфона. Лица парней растянулись в немом ужасе. Фил застыл с открытым ртом, пытаясь придумать хоть что-то, что спасло бы ситуацию. Вик, всё ещё стоящий за деревом, побелел так, что даже сквозь морозный румянец было видно, как кровь отхлынула от его лица. Дядя Лёша медленно поворачивал голову, его взгляд скользил по снегу, по мангалу, по Филу — и вот-вот должен был упасть на то место, где его нога стояла прямо на ключах. Ещё секунда — и всё. Весь план, все усилия, вся надежда спасти Елену Викторовну рухнут в одно мгновение. Как неожиданно в лицо мужчины прилетел увесистый снежок. Холодный, плотный, идеально слепленный — он шлёпнулся прямо в центр физиономии дяди Лёши с глухим, сочным звуком. — А? — Мужчина заморгал, смахивая с ресниц налипший снег, и растерянно закрутил головой, пытаясь понять, откуда прилетела неожиданная атака. Неподалёку, в нескольких метрах от него, стояла Ника. В руке она небрежно подкидывала очередной снежок, ловя его с видом профессионального бейсболиста. На её лице сияла та самая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего для противника. Рядом, с таким же выражением, замерла Кира, уже нагнувшаяся за новой порцией боеприпасов. — Ам... Десматч? — с азартом в голосе спросила Ника, и в этом коротком слове поместился целый вызов. — Ха! — протянул дядя Лёша, и его лицо расплылось в довольной улыбке человека, который только что получил приглашение на любимый праздник. — А ну держись, мелюзга!

Матч начался.

Снежки полетели с обеих сторон с такой скоростью, что воздух засвистел. Дядя Лёша, несмотря на свои габариты, двигался с неожиданной ловкостью — он уворачивался, пригибался, перекатывался, и каждый его уклон сопровождался довольным хохотом. Снежок, пущенный Кирой, просвистел в сантиметре от его уха. Ответный снаряд прилетел Вику прямо в спину в тот момент, когда тот пытался сменить позицию. — Ой! — Вик споткнулся, взмахнул руками и с размаху рухнул лицом в сугроб. Из снега торчали только его ноги и жалобно постанывающий звук. — Ха-ха-ха! — заливался дядя Лёша, тут же переключаясь на новую цель. — Это вам не червячки! Следующий снежок прилетел Филу — точно в лицо, заставив его отшатнуться и вытирать глаза, матерясь сквозь смех. — Ах ты ж! — крикнул он, но в его голосе не было злости, только чистый азарт. Ника и Кира уворачивались с ловкостью, которой мог бы позавидовать любой профессиональный спортсмен. Они ныряли за сугробы, перекатывались по снегу, вскакивали и тут же отправляли ответные снаряды. Кира целилась точно, её снежки ложились кучно, заставляя дядю Лёшу постоянно двигаться. Ника же действовала хитрее — она выжидала моменты, когда противник открывался, и била неожиданно, с флангов. — Лево! — крикнула Кира, и Ника, не глядя, швырнула снежок в указанном направлении. Снаряд врезался в плечо дяди Лёши, но тот даже не замедлился. — Так не честно! — завопил он, но в его голосе слышалось искреннее веселье. — Два на одного! — Три на одного! — поправил Фил, выныривая из-за сугроба и запуская сразу два снежка. Один попал в грудь, второй пролетел мимо. — Четыре! — Вик, наконец выбравшийся из сугроба, запустил свой снаряд, но промахнулся — сказывалось отсутствие очков, которые куда-то упали во время падения. Дядя Лёша хохотал, уворачиваясь и отвечая. Он был похож на большого, добродушного медведя, которого разбудили среди зимы и предложили поиграть. Снег летел во все стороны, залеплял глаза, забивался за шиворот, но никто не обращал на это внимания. — А теперь — внимание! — крикнула Ника, переглянувшись с Кирой. Они поняли друг друга без слов. Кира рванула влево, отвлекая внимание, а Ника — вправо, заходя с фланга. Фил и Вик, уловив манёвр, начали забрасывать дядю Лёшу снежками с центра, не давая ему сосредоточиться. — Ого! — Мужчина завертелся волчком, пытаясь уследить за всеми сразу. — А вы... ой! — очередной — Молодёжь, чтоб вас! Где вы так научились? Ника улыбнулась, но её взгляд уже скользнул в сторону. И в этот момент она увидела. Артём, воспользовавшись всеобщей суматохой, рванул к тому месту, где только что стоял его отец. Одним ловким движением он подхватил с примятого снега ключи — ту самую связку, на которую дядя Лёша наступил и которая чудом осталась незамеченной. Парень метнулся к машине. Летуны, Крип и Криппер, всё это время не оставляли попыток открыть автомобиль. Их маленькие тела налегали на дверцу, крылья трепетали от усердия, а возмущённое «кри-кри-крип!» разносилось по всей округе. Когда Артём подбежал и нажал на кнопку, машина приветливо пикнула, замки щёлкнули, и летуны, не веря своему счастью, наконец-то смогли распахнуть дверь. — Где ноутбук!? — нервно выкрикнул Артём, оборачиваясь к ним. Летуны, поняв его с полуслова, метнулись в салон и через секунду вытащили из одной из сумок заветный ноутбук. Экран его тускло мерцал — там, внутри, всё ещё шёл дождь, и Елена Викторовна всё ещё ждала. Ника обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Артёма и летунов засосало в игру. Синяя вспышка. Мерцание. Исчезновение. Сердце на секунду пропустило удар, но тут же забилось снова — ровно, спокойно. Ника верила. Верила, что Артём вернётся. Что маленькие помощники вытащат учительницу. Что они справятся — вместе, как всегда. — Эй, красавица, проигрывать собралась? — крикнул дядя Лёша, и очередной снежок просвистел в опасной близости от её уха. Ника нырнула в сугроб, уклоняясь, и на автомате запустила ответный снаряд. Но мысли её были уже не здесь. Она смотрела на своих друзей — на Киру, которая прикрывала её, отвлекая дядю Лёшу, на Фила, который наконец-то протёр глаза и теперь пытался собрать снежки в кучу, на то место, где только что стоял Артём, и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и сильное. Я доверяю им, — думала она, уворачиваясь от очередного снежка. — Я доверяю им самое дорогое, что у меня есть. Свою жизнь. Они готовы идти за мной в огонь и в воду, в реальность и в Энвел, сражаться с монстрами и замерзать на дурацких дачах. Они верят мне. Даже когда я вру. Даже когда я исчезаю. Даже когда веду себя как последняя эгоистка. Снежок дяди Лёши врезался в дерево рядом, обдав её снежной крошкой. А я? Я доверяю им? По-настоящему? Или только на словах, а в глубине души всё ещё тащу этот груз одна, потому что боюсь, что не поймут, не примут, отвернутся? Она пригнулась, пропуская над головой очередной снаряд, и резко выпрямилась, запуская ответный. Попала. Дядя Лёша охнул и пошатнулся. Артём сейчас в игре. Один, с летунами. Он рискует, потому что верит, что я здесь, снаружи, сделаю свою часть. Кира прикрывает меня спиной, даже не зная, что творится у меня в голове. Фил... Фил, который сказал, что будет на моей стороне, что бы я ни сделала. Который ждёт, когда я расскажу правду, и не давит, не требует, просто ждёт. — Ника, в сторону! — крикнула Кира, и Ника автоматически откатилась вправо, пропуская снежок, летевший прямо в неё. Я должна им. Не тайной — правдой. Не объяснениями — доверием. Если я действительно их друг, если я действительно люблю Фила, если я хочу, чтобы между нами всё было по-настоящему — я должна перестать прятаться. Должен быть момент, когда я скажу: «Вот она я. Со всей болью, со всей ложью, со всеми страхами. И если вы примете — спасибо. Если нет... я пойму». Она поймала снежок, который бросила ей Кира, и, не целясь, запустила в дядю Лёшу. Попала прямо в грудь. Но Моргарт... его слова... «ты эгоистка», «они всего лишь пешки», «ты ставишь свои желания выше друзей». Они въелись в меня, как заноза. И часть меня боится, что он прав. Что, когда я расскажу, они увидят во мне не ту Нику, которую знали, а монстра, который врал им в лицо. — Ага! — закричал дядя Лёша, воспользовавшись её замешательством, и запустил двойной снаряд. Ника увернулась от одного, но второй врезался ей в плечо. Она пошатнулась, но устояла. Нет. Нет, чёрт возьми. Моргарт — это баг. Ошибка в коде. Он питается страхом и ненавистью. И если я позволю ему управлять моими мыслями, если я буду слушать его ядовитый шёпот, когда мои друзья вот так, на деле, доказывают, что они со мной — значит, он победил. Ещё до того, как началась настоящая битва. — Ника, давай! — крикнула Кира, и они синхронно, не сговариваясь, запустили по снежку. Дядя Лёша, окружённый с двух сторон, заметался, пытаясь увернуться сразу от двух снарядов, и оба попали в цель — один в плечо, второй в ногу. Он охнул и, поскользнувшись, плюхнулся в сугроб, взметнув тучу снежной пыли. — Всё! — закричал он, смеясь и отплёвываясь. — Вы чудовища, девчонки! Настоящие снежные монстры! Кира рассмеялась и протянула ему руку, помогая встать. А Ника стояла в стороне, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри, там, где пульсировало ядро, разливается тепло. Не то, опасное, что приходило с силой. Другое. Настоящее. Человеческое. Я расскажу им, — решила она. — Скоро. Всем. Всю правду. Про отца, про Моргарта, про то, что могу призвать Куб, про то, что была у него одна и чуть не погибла. Про Баквита и про чип, который теперь в моём кармане. Пусть знают. Пусть решают. Пусть злятся или прощают. Но больше никакой лжи. Никаких тайн. Потому что они — моя команда. Моя семья. И я им доверяю. — Эй, Ника! — крикнул Фил, подбегая к ней с охапкой снежков. — Ты видела, как он улетел в сугроб? Это было эпично! — Видела, — улыбнулась она ему. — Ты бы тоже так улетел, если бы не прятался за деревом всё это время. — Я не прятался! Я стратегически перегруппировывался! — возмутился он, но тут же улыбнулся в ответ. — Но вы с Кирой — машины. Честно. Я горжусь. — Мы команда, — просто сказала Ника. — Мы всегда команда. И в этот момент, глядя, как Кира отряхивает дядю Лёшу от снега, как Фил стоит рядом с глупой счастливой улыбкой, как из дома выглядывает Вик, уже успевший отряхнуться и нацепить очки ровно, она почувствовала: всё будет хорошо. Что бы ни случилось дальше. Что бы ни ждало их в Энвеле и за его пределами. Они справятся. Вместе. Дядя Лёша неожиданно поднял ещё несколько заготовленных снежков и, довольно ухмыляясь, запулял их в ребят. Бой возобновился с новой силой. Снежки летели со всех сторон, взрываясь белыми облаками, смех разносился по заснеженному участку, и на душе у Ники было так легко, как не было уже давно. Решение, принятое внутри себя, — рассказать всё, довериться, перестать прятаться — разлилось по венам тёплым, живительным светом. Она чувствовала, как тает тот ледяной ком, что Моргарт поселил в её сердце своими ядовитыми словами. Скоро. Совсем скоро она скажет им. Всем. И они поймут. Она верила в это. Она увернулась от очередного снежка, запущенного дядей Лёшей, и вдруг уловила позади себя странный звук. Треск. Глухой стук. Внутреннее ощущение, то самое, что всегда предупреждало об опасности или присутствии чего-то важного, кольнуло под лопаткой. Арт. Елена Викторовна. Летуны. Вернулись. — Двое против одного — нечестно! — прокричал дядя Лёша, когда Кира и Вик одновременно запустили в него снежки. Мужчина, не удержав равновесия, с громким «ух!» рухнул в сугроб, взметнув тучу снежной пыли. — Ребя-я-ят... — голос Киры прозвучал как-то странно. Напряжённо. Не так. Все обернулись. Проследили за её взглядом. Артём стоял у калитки. Один. Его лицо было белым — не от холода. В глазах — пустота, смешанная с чем-то, чему Ника не могла подобрать названия. Рядом с ним стояла Елена Викторовна держа ноутбук, но летунов поблизости не было. Он сделал шаг вперёд, выпустив клуб пара в морозный воздух, и произнёс всего несколько слов. Тихих. Обыденных. Разрушающих всё. — Кубика больше нет. Сердце Ники упало. Она смотрела на него и не понимала. Слова доходили медленно, сквозь вату, сквозь шум в ушах, который нарастал с каждой секундой. Как нет? Мысли заметались в черепной коробке, как обезумевшие птицы. Как... нет? Кубика? Моего Куба? Того, в котором моя память? Моё детство? Моя боль? Моя связь с отцом? Единственная ниточка, которая могла привести меня к нему? Единственный ключ к правде, которую я только начала понимать? — Где летуны? — голос Киры прозвучал резко, требовательно, вырывая Нику из ступора. Она оглянулась. Крипа и Криппера действительно нигде не было. Ни на плече у Киры, ни в сугробах, ни у машины. Пустота. Тишина. Только ветер шуршал снегом. Мысль, горькая и отвратительная, кольнула где-то под рёбрами. Он же не мог. Не мог отдать их. Он обещал. Клялся. Сказал, что не отдаст. Сказал, что... — Что с ними!? — крик Киры разорвал тишину, и Артём вздрогнул, но не поднял глаз. — Чупокабр забрал их, — выдохнул он. Стекло. Ника физически услышала этот звук. Тонкий, противный, высокий — будто где-то глубоко внутри неё треснуло что-то очень важное. То, что держало всё вместе. — Нет... — прошептала она, и это слово вырвалось помимо воли, тихое, жалкое, неверящее. А потом внутри вскипело. Не гнев — что-то другое. Чёрное, тягучее, всепоглощающее. Ты обещал. Она рванула к нему. Ноги несли сами, снег разлетался из-под подошв, и через секунду её руки уже вцепились в его плечи, пальцы впились в куртку так, что, наверное, останутся синяки. — Ты же обещал, что не отдашь их! — заорала она ему в лицо. Голос сорвался, превратился в хриплый, полный боли крик. — Ты обещал, Артём! Клялся! Смотрел ей в глаза и клялся! — Кира, Ника! Простите! — в его глазах металась боль, но Ника не видела её. Видела только пустоту там, где должны были быть её летуны. Её Криппер, который грел её ночами, который привёл её к правде, который был с ней в самые страшные моменты. — Другого выбора не было! — Значит, мы сейчас возвращаемся за ними! — крикнула Кира, рванув к ноутбуку. Но Артём перегородил ей дорогу. Встал стеной, раскинув руки. — Нет! — в его голосе зазвенела сталь. — Это опасно! Кира, слушай! Нам больше не нужно идти в игру. Моргарт заперт в ней навсегда. Мы победили. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. — Винер-винер, чикендинер? — подал голос Фил. Обычно эта фраза вызывала у всех улыбку. Сейчас она прозвучала как кощунство. — Типа того, — Артём опустил взгляд. — Я сделал всё, что смог. Он отводит глаза. Эта деталь — такая маленькая, такая незначительная — стала последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Он не смотрит на меня. Потому что знает. Знает, что сделал что-то неправильное. И боится. Боится увидеть это в моих глазах. Злость начала расти. Не взрываться — разрастаться, заполняя каждую клетку, каждую вену, каждую трещину в том стекле, что уже разбилось внутри. Она чувствовала, как татуировки на руках начинают гореть — но не привычным синим, а каким-то другим, тёмным, багровым светом. Как ядро в груди ускоряет ритм, готовое выплеснуться наружу. Ты сделал всё, что смог? А спросить нас? А подумать, что мы чувствуем? Что ЧУВСТВУЮ Я? — Смотри в глаза! — заорала она так, что, кажется, даже снег на ветках вздрогнул. Артём вздрогнул. Медленно, словно через силу, поднял на неё взгляд. И в этом взгляде был страх. Настоящий, животный страх. Он никогда не видел Нику такой. А она уже проваливалась. Контакт глаз стал мостом — и её сознание рухнуло в то, что было. В игру. В Энвел. В ту самую реальность, откуда он только что вернулся. Она видела его глазами, чувствовала его телом, но всё это было её болью.

***

Остров чупокабра. Серый, унылый, залитый дождём. Елена Викторовна сидит на бочке, трясётся от холода. Артём подбегает к ней, но она не реагирует — слишком замерзла, чтобы двигаться. А потом... Тени. Со всех сторон. Марионетки. Они окружают остров, их пустые глазницы смотрят прямо на них. — Нет времени, — голос чупокабра, скрипучий, как ржавые петли. — Отдавай летунов, или все погибнете. Крип и Криппер. Они жмутся друг к другу, их большие глаза полны ужаса. Они понимают. Понимают, что сейчас произойдёт. Артём смотрит на летунов. На марионеток, которые подбираются всё ближе. На Елену Викторовну, которая вот-вот потеряет сознание от холода. И принимает решение. — Я отдам, — говорит он. Голос ровный, но внутри — пропасть. Чупокабр довольно скалится. Он подходит к летунам, берёт их в свои железные лапы. Они не сопротивляются. Только смотрят. Смотрят на Артёма. И в их глазах — вопрос: «Почему?» — Простите, — шепчет Артём. Криппер пищит. Тонко, жалобно, отчаянно. Он зовёт. Нику. Киру. Кого-то, кто спасёт. Но никто не приходит. Чупокабр закатывает их в цепи. Железо лязгает, заглушая писк. И этот звук — последнее, что слышит Артём, прежде чем отвернуться.

***

А потом — Куб. Чупокабр достаёт его из ящика, протягивает Артёму. Голубое свечение озаряет всё вокруг. — Забирай, человек. Мы в расчёте. Артём тянется к Кубу. Пальцы уже касаются холодных граней. И тут — тьма. Моргарт. Он возникает из ниоткуда, как всегда — из теней, из пустоты, из самого страха. Его глаза горят, на губах — хищная улыбка. — Как мило, — мурлычет он. — Детки играют в героев. А игрушки, между прочим, мои. Моргарт уже протягивает руку к Кубу, его тени сковывают движения Артёма и Елены Викторовны. У Артёма есть доля секунды, чтобы понять: либо Куб достанется Моргарту, и тот обретет невиданную силу, либо он уничтожит его прямо сейчас. И Артём стреляет. Выстрел — не в Моргарта. В Куб. Синий свет взрывается, разлетается осколками, пронзает всё вокруг. Куб растворяется, исчезает, тает в воздухе, оставляя после себя только эхо и звон. А потом — темнота.

***

Ника вынырнула из видения с таким чувством, будто её вырвали из-под воды. Воздух обжёг лёгкие, слёзы хлынули из глаз — горячие, неконтролируемые, бесконечные. Она смотрела на Артёма и видела его таким, каким он был в тот момент. Видела, как он отвернулся от кричащих летунов. Видела, как поднял оружие на Куб. На ЕЁ Куб. На её память. На её последнюю связь с отцом. Татуировки на её руках горели багровым. Не синим — багровым, цветом запёкшейся крови, цветом ярости, цветом боли, которая не умещается в груди. Внутри неё всё рушилось. Доверие. Треснуло. ОБИДА. Разрослась, заполнила пустоты. БОЛЬ. Пронизала каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание о том, как Криппер грел её щёку, как они вместе летели к правде, как он был с ней в самые страшные моменты. ЯРОСТЬ. Вскипела, затмила разум. Желание уничтожить всё. Стекло внутри неё не просто треснуло — оно разлетелось на миллион осколков. И каждый осколок впивался в сердце, в лёгкие, в мозг, заставляя задыхаться, плакать, кричать без звука. Ядро в груди клокотало. Оно билось так сильно, что, казалось, ещё секунда — и разорвёт её изнутри, выплеснется наружу чёрной, уничтожающей волной. Она чувствовала, как сила, та самая, что текла по её венам, сходит с ума, отзываясь на её боль, готовая выжечь всё вокруг. — Ника... Я... — голос Артёма донёсся словно сквозь вату. Она даже не дослушала. Рванула руку — резко, яростно, не глядя. Сила откликнулась мгновенно. Артёма отбросило назад, он пролетел метр по воздуху и рухнул в снег, рассеянно мотая головой, пытаясь прийти в себя. Ника посмотрела на свои руки. Багровые линии пульсировали, требуя выхода, требуя разрушения. Потом перевела взгляд на остальных. На Киру, у которой в глазах застыл ужас. На Вика, побелевшего до синевы. На Елену Викторовну стоящую в немом ужасе. На Фила, который уже рванул к ней. Она не могла здесь оставаться. Не могла смотреть на них. Не могла дышать этим воздухом, где ещё минуту назад было так легко, а теперь — только боль. Она развернулась и выбежала за калитку. Снег летел из-под ног, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала ничего. Только эту разрывающую пустоту внутри. Только крик, застрявший в горле. Только слёзы, замерзающие на щеках. — НИКА! — голос Фила позади. Он бежал за ней. Звал. Не сдавался. Но она не могла остановиться. Не могла повернуться. Потому что если она увидит его сейчас — она либо разобьётся вдребезги, либо уничтожит всё вокруг. Она бежала в никуда. Просто прочь. Подальше от предательства, от боли, от этого мира, который в одну секунду стал чужим. А в ушах всё ещё звучал писк Криппера. Тот самый, последний. Зовущий на помощь. Которую никто не принёс. Ника бежала. Ноги проваливались в снег, ветки больно хлестали по лицу, но она не чувствовала ничего, кроме разрывающей пустоты внутри. Лёгкие горели, слёзы замерзали на щеках ледяными дорожками, а в голове билась одна мысль, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению: Как я могла? Как я могла поверить? Как я могла хотя бы на секунду подумать, что могу им довериться? Она вспомнила тот момент, всего час назад, когда стояла посреди снежной битвы и чувствовала такую лёгкость, такое тепло от принятого решения. «Я расскажу им. Всю правду. Они поймут. Они примут». Какая же глупость. Какая наивная, детская, идиотская глупость. Они не приняли. Они предали. Ещё до того, как я успела открыть рот. — Доверие, — прошептала она вслух, и это слово обожгло губы. — Дура. Какая же я дура. Мысль метнулась к Кире. Подруга. Сестра по духу. Та, с кем они кормили животных, смеялись по ночам, делили тайны. Кира, которая сейчас стояла там, смотрела на неё с ужасом в глазах. Кира, чей летун — чья частица души, прирученная, любимая, — остался в цепях у чупокабра. И она даже не знает. Не знает, как Крип смотрел на Артёма перед тем, как его заковали. Как в его глазах был вопрос: «Почему?» А если бы знала? Если бы видела то, что видела я? Ника споткнулась о корягу, едва не упала, но удержалась, вцепилась в ствол берёзы, обжигая ладони холодом коры. Где-то позади всё ещё слышался голос Фила — далёкий, отчаянный, зовущий её по имени. Но она не могла остановиться. Не могла повернуться. Фил... Боль кольнула особенно остро. Он бежал за ней. Он всегда бежал за ней. Даже когда она исчезала, даже когда врала, даже когда отталкивала. Он верил. А она... Он тоже часть этого. Он тоже молчал, когда Артём рассказывал. Он тоже смотрел. Он тоже... Мысль оборвалась, потому что внутри зазвучал другой голос. Тот, который она так старалась заглушить все эти дни. Тот, который обещал быть рядом, когда все остальные уйдут. «Какая трогательная сцена», — прошелестело в голове, и Ника замерла, вцепившись в берёзу. Она не обернулась. Знала, что никого нет. Но голос был. Голос Моргарта звучал прямо у неё в сознании, ласковый, вкрадчивый, ядовитый. — «Бежишь, девочка? Правильно. Беги. От них, от себя, от правды. Только от себя не убежишь». — Заткнись, — прошептала она, но голос не заткнулся. Он только рассмеялся — тихо, довольно, будто смакуя её боль. «Я же говорил тебе. Помнишь? В моём тронном зале. Я говорил: они — всего лишь пешки. Инструменты. Расходный материал. Ты не верила. Ты смотрела на меня своими красивыми глазами и думала: „Он врёт. Он просто хочет меня сломать“. А я не врал, Ника. Я никогда не вру. Я просто показываю правду. А правда всегда горькая». — Неправда, — выдохнула она, но слова прозвучали жалко, неубедительно, и Моргарт это почувствовал. «Неправда? — в его голосе зазвенело торжество. — Посмотри на себя. Ты бежишь в лес, одна, замёрзшая, разбитая. Твои „друзья“ остались там. Один из них только что уничтожил твою память. Уничтожил Куб, в котором была твоя единственная связь с отцом. Уничтожил, не спросив тебя. Не подумав о тебе. А знаешь почему? Потому что ты для них — не человек. Ты — Страж. Хранительница. Оружие. Инструмент. Им нужно было, чтобы я исчез, — и они пожертвовали тобой. Твоим прошлым. Твоей надеждой. Твоим Криппером». Ника зажмурилась, но слёзы всё равно пробивались сквозь сомкнутые веки. Она слышала писк Криппера. Снова и снова. Тот последний, отчаянный писк, когда цепи сомкнулись на его маленьком теле. И Крип, который всегда был таким гордым, таким независимым, — он даже не пискнул. Просто смотрел. Смотрел, как Артём отворачивается. «Видишь? — продолжал нашёптывать Моргарт. — Они даже не попытались их спасти. Артём сказал: „Другого выбора не было“. А какой у него был выбор? Погибнуть самому? Так почему он не погиб? Почему не сражался? Почему отдал самое дорогое, что было у вас, за свою шкуру и за эту несчастную учительницу, которая даже не умеет играть?» — Замолчи, пожалуйста, — голос Ники сорвался на всхлип. Она сползла по стволу берёзы, села прямо в снег, обхватила колени руками. Холод пробирался сквозь одежду, но она его не чувствовала. Только этот голос. Только эту боль. «А Фил, — Моргарт сделал паузу, смакуя имя, — твой драгоценный Фил. Он сейчас бежит за тобой. Кричит. Надеется. А что он сделает, когда догонит? Обнимет? Скажет: „Всё будет хорошо“? А ничего не будет хорошо, Ника. Твой Куб уничтожен. Твоя память потеряна навсегда. Твой отец... — он усмехнулся, — ...твой отец остался там, в Энвеле. Один. Без тебя. Без надежды. Потому что единственный ключ к нему ты доверила людям, которые разбили его на осколки». — Нет... — прошептала Ника, но это «нет» относилось уже не к Моргарту. Она отрицала саму возможность того, что он прав. Но с каждым словом, с каждым ядовитым шёпотом правда проступала всё отчётливее, как проявляется фотография в проявителе. «Ты хотела им довериться, — продолжил он, и в его голосе появилась странная, почти отеческая ласка. — Ты хотела рассказать им всё. Про отца, про меня, про то, что можешь призвать Куб. И что бы они сделали? Как бы отреагировали? Артём, который только что пожертвовал двумя живыми существами ради „общего блага“ — он бы понял твою боль? Кира, которая потеряла Крипа, — она бы простила тебя за то, что ты могла спасти его, но не сделала этого, потому что боялась? А Фил...» Голос стал тише, интимнее, почти нежным. «Фил бы сказал, что любит тебя. Всегда. Несмотря ни на что. Но ты же знаешь, Ника, что любовь не спасает от предательства. Она делает его только больнее. Потому что предают всегда самые близкие. Самые любимые. Те, кому доверяешь больше всего». Она вспомнила, как Фил смотрел на неё на закате. Как говорил, что будет на её стороне, что бы ни случилось. Искренне. Горячо. До мурашек. «А теперь? Теперь он там. С ними. С теми, кто это сделал. Он не остановил Артёма. Он даже не попытался.» — Он не знал, — всхлипнула Ника. — Он не видел. Он не... «Не видел? — перебил Моргарт, и в его голосе зазвучало презрение. — А должен был? Ты должна была ему рассказать. Ты хотела. Но не успела. И теперь он даже не представляет, какую боль тебе причинили. Он будет утешать тебя словами, которые ничего не значат. Потому что он не понимает. Никто не понимает. Только я». Ника подняла голову. Лес вокруг был тёмным, чужим, враждебным. Снег падал на ресницы, таял, смешивался со слезами. Где-то далеко, за деревьями, всё ещё слышался голос Фила — он звал её, и в этом зове было столько отчаяния, что сердце сжималось. Но Моргарт был ближе. Он был внутри. И он не замолкал. «Я единственный, кто никогда тебя не предаст, Ника. Подумай. Я мог убить тебя в тронном зале. Мог сделать своей марионеткой. Но не сделал. Почему? Потому что ты нужна мне. Не как инструмент — как равная. Мы с тобой одной крови. Дети ошибок. Монстры, которых создали люди, а теперь боятся. Только я тебя понимаю. Только я приму тебя любой — с твоим ядром, с твоей болью, с твоей силой». Она сжала голову руками, пытаясь заглушить этот голос, но он проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг. «Приди ко мне, — прошептал он, и это было самое страшное — в этом шёпоте не было угрозы, только обещание. — Мы вместе откроем порталы. Вместе создадим новый мир. Где никто не предаст, не бросит, не уничтожит твою память. Где ты будешь в безопасности. Навсегда. Только ты и я». — Нет, — выдохнула Ника, но это «нет» было уже не таким уверенным. Слишком много боли. Слишком много предательства. Слишком много доказательств того, что Моргарт был прав с самого начала. «Подумай, — голос начал таять, удаляться, но эхо его осталось. — Я подожду. Время у нас есть. А они... они сами тебя найдут. И тогда ты увидишь их настоящие лица. Увидишь, сколько лжи в их обещаниях. И придёшь ко мне. Сама. Добровольно. Потому что выбора у тебя не будет». Тишина. Только ветер шумит в ветвях. Только сердце колотится где-то в горле. Только слёзы всё ещё текут по щекам, замерзая ледяными дорожками. Ника сидела в снегу, обхватив колени, и смотрела в никуда. Внутри неё больше ничего не было. Только пустота. Та самая пустота, которую обещал заполнить Моргарт. И яд, который он влил в её раны, делал своё дело, разрастаясь, отравляя всё, что ещё оставалось светлого. Может, он прав? Может, действительно не стоит больше доверять? Может, легче просто... сдаться? Голос Фила приближался. Он уже был совсем рядом, за деревьями. Но Ника не двигалась. Она просто сидела в снегу и ждала. Сама не зная — чего. Спасения? Оправданий? Ещё одной порции боли? Всё внутри было сломано. И она не знала, можно ли это починить. Сознание утекало, как вода сквозь пальцы. Ника чувствовала это — тот странный, тягучий момент, когда реальность начинает расплываться, терять чёткость, превращаться в акварельный рисунок, по которому кто-то провёл мокрой кистью. Глаза закрывались сами, сил не осталось совсем — ни на боль, ни на слёзы, ни на мысли. Только пустота. Глубокая, чёрная, бесконечная пустота, которая звала её, обещала покой. Я падаю, — успела подумать она, прежде чем земля ушла из-под ног. Или не земля? Она уже не понимала, где верх, где низ, где реальность, где сон. Всё смешалось. И вдруг — руки. Сильные. Тёплые. Они подхватили её в тот самый момент, когда она уже готова была рухнуть в снег, раствориться в этой белой, холодной бесконечности. Руки прижали её к чему-то твёрдому и одновременно такому живому — грудь, вздымающаяся от тяжёлого дыхания, сердце, бьющееся где-то рядом с её собственным, готовым остановиться. — Ника! Ника, не смей! Не смей закрывать глаза! Слышишь?! Голос. Сквозь вату, сквозь шум в ушах, сквозь тот проклятый шёпот, который всё ещё эхом отдавался в голове. Голос Фила. Родной. Отчаянный. Любящий. Она хотела ответить, хотела сказать ему что-то — может, «прости», может, «помоги», может, просто позвать по имени, — но губы не слушались. Язык стал чужим, тяжёлым, неподъёмным. Тело проваливалось в небытие, и она ничего не могла с этим поделать. Последнее, что она ощутила, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ней, — как эти руки подхватывают её, поднимают, прижимают к груди. И тепло. Не то, искусственное, что обещал Моргарт. Настоящее. Живое. Тепло человека, который нёс её куда-то, не останавливаясь, не сдаваясь, несмотря на то, что она весила целый мир. А потом — провал.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, кусочками. Сначала — запахи. Чужой дом, но знакомый. Дерево, книги, немного кофе, и... Фил. Его запах. Тот самый, которым пропитаны его вещи, его комната, его объятия. Потом — тепло. Не колючее, не обжигающее, а мягкое, уютное, окутывающее. Она лежала на чём-то мягком, укрытая чем-то тёплым, и это было так хорошо после того ледяного ада, в котором она только что была. Потом — звуки. Тихие. Почти неслышные. Чьё-то дыхание. И голос. — ...Ника, прости меня. Просто... я не знаю, слышишь ты меня или нет. Но мне нужно это сказать. Потому что если я этого не скажу, я просто взорвусь. Фил. Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Получилось только чуть-чуть — сквозь ресницы она увидела размытый силуэт. Он сидел рядом с кроватью на стуле, согнувшись, опустив голову. Его плечи вздрагивали. Он плакал. Фил, который всегда улыбался, шутил, превращал любую ситуацию в анекдот, — он сидел и плакал, уткнувшись лицом в ладони. — Ты не представляешь, как мне страшно, — продолжал он шёпотом, и в этом шёпоте было столько боли, что у Ники сжалось сердце. — Я нёс тебя на руках, а ты была холодная, как лёд. Ты не двигалась, не дышала почти. И я думал — всё. Всё. Я теряю тебя. Снова. И на этот раз, может быть, навсегда. Он замолчал, шмыгнул носом, вытер глаза рукавом. — А потом я принёс тебя сюда. Уложил. Укрыл. И сижу вот, смотрю на тебя и думаю: как же так? Почему? Почему мы всё время причиняем друг другу боль? Почему правда всегда такая... такая тяжёлая? Ника хотела ответить. Хотела протянуть руку, коснуться его, сказать, что она здесь, что она слышит. Но тело не слушалось. Только сердце билось — слабо, но ровно, в такт его словам. — Я знаю, что Артём поступил неправильно, — голос Фила дрогнул. — Я знаю, что то, что он сделал с летунами и с Кубом... это ужасно. Я даже представить не могу, что ты сейчас чувствуешь. Но Ника... — он поднял голову и посмотрел на неё — она видела это сквозь приоткрытые веки, — он не хотел сделать тебе больно. Честно. Он думал, что спасает всех. Что если Моргарт заперт, если Куба больше нет, то опасность исчезнет. Он просто... ошибся. Глупо, страшно, неправильно ошибся. Но он не враг. Он не предатель. Он просто... сделал не тот выбор. Ника слушала, и где-то в глубине, там, где ещё недавно была только чёрная пустота, начинало теплеть. Слова Фила просачивались сквозь броню боли, которую Моргарт так старательно возводил. — И Кира... она места себе не находит. Она рвалась бежать за тобой, но я сказал, что сам. Что я должен. Понимаешь? Я должен был тебя найти. Потому что я... — он запнулся, сглотнул, — ...я не могу без тебя. Совсем. Это не просто слова, Ника. Это правда. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, погладил её по щеке. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Ты лежишь тут, слушаешь меня или нет — неважно. Мне нужно, чтобы ты знала. Артём не держит на тебя обиду. Совсем. Он сам сказал: «Я заслужил. Я бы и сильнее ударил, если бы был на её месте». Он понимает. Мы все понимаем. Ты имела право на злость. На боль. На то, чтобы выплеснуть это. Даже если это больно. Он замолчал, собираясь с мыслями. В комнате было тихо, только часы тикали где-то на стене, отсчитывая секунды их общей боли. — А я... я люблю тебя, Ника. — Голос его звучал тихо, но твёрдо. — Я говорил это много раз и буду говорить ещё много раз. Я буду повторять тебе это всю жизнь, если ты позволишь. Потому что это правда. Самая главная правда в моей жизни. Несмотря на все тайны, на всю боль, на все ошибки — я люблю тебя. Такую, какая ты есть. С твоим ядром, с твоими татуировками, с твоими секретами, с твоей болью. Я люблю тебя всю. Он наклонился ближе, и Ника почувствовала его дыхание на своём лице. — И я всё исправлю, — прошептал он. — Слышишь? Всё. Я найду способ вернуть летунов. Я помогу тебе разобраться с Кубом — даже если его больше нет, даже если от него осталась только пыль. Я буду рядом каждый день, каждую минуту, каждую секунду. И если Моргарт попытается до тебя добраться — я встану между вами. И пусть он меня убьёт, но ты будешь в безопасности. Потому что ты — моя жизнь, Ника. Моя душа. Моё всё. Слёзы снова покатились по его щекам, но он не вытирал их. Просто сидел и смотрел на неё, надеясь, что она слышит, надеясь, что это хоть немного облегчит её боль. — Но я буду ждать. Сколько нужно. Год, два, десять лет. Всю жизнь. Потому что ты — это ты. И другой мне не надо. Ника лежала неподвижно, но внутри неё происходило что-то важное. Слова Фила растапливали лёд, которым Моргарт сковал её сердце. Они не стирали боль — боль оставалась, глубокая, настоящая. Но рядом с болью появлялось что-то ещё. Тепло. Надежда. Любовь. Та самая, которую она так боялась потерять и которая, оказывается, никуда не делась. Она хотела ответить. Хотела сказать ему, что слышит, что верит, что тоже любит. Но тело всё ещё не слушалось, язык не поворачивался. Только одна слеза — последняя, самая горькая и самая сладкая одновременно — скатилась по щеке и упала на подушку. Фил увидел это. Замер. А потом осторожно, бережно, вытер эту слезу кончиками пальцев. — Я здесь, — прошептал он. — Я никуда не уйду. Спи. Отдыхай. А когда проснёшься — я буду рядом. Всегда. И Ника, наконец, позволила себе провалиться в сон. Не в ту чёрную, пугающую пустоту, которую обещал Моргарт, а в тёплый, безопасный мрак, где больше не было боли, не было предательства, не было голосов. Только тепло его руки, сжимающей её ладонь. И обещание, что всё будет хорошо. Когда-нибудь. Обязательно. P.S. Хочу пригласить вас в свой тгк, где вы сможете найти спойлеры к последующим главам и задать интересующие вас вопросы) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min