Побег от реальности

Ника была словно невидимым персонажем в театре собственной памяти — она стояла в стороне, наблюдая, как перед ней разыгрывают сцену из прошлого, которое она никогда не знала, но которое всегда носила в себе. Сцена была одновременно чужой и невыносимо родной, как старая фотография, на которой узнаёшь себя, но не помнишь, когда её сделали. Сознание возвращалось рывками — как старая киноплёнка, которая рвётся в самом важном месте, как сигнал сквозь помехи, как сердцебиение после долгой остановки. Ника знала, что это сон. Знала, потому что реальность не бывает такой размытой, такой текучей, такой пронизанной светом, который идёт не сверху, а изнутри — из каждой частицы окружающего пространства. Но знание не помогало. Тело не слушалось. Она была здесь — и одновременно не здесь. Наблюдатель. Призрак. Немой свидетель собственной истории, разворачивающейся перед ней, как фильм, который она не выбирала смотреть. Вокруг был туман. Не обычный, земной — цифровой. Ника видела его структуру, если прищуривалась — мельчайшие частицы кода, 0 и 1, бесконечно повторяющиеся, складывающиеся в стены, пол, небо, воздух, которым она дышала. Они пульсировали в такт чему-то глубокому, ритмичному — может быть, её собственному сердцу, которого у неё не было, но которое билось где-то в груди, там, где покоилось ядро. Она сделала шаг. Под ногами хлюпнуло. Ника опустила взгляд и замерла. Вода. Нет — не вода. Зелёная, мутная, пульсирующая слабым светом жидкость. Та самая, из резервуара. Она стояла по щиколотку в ней, и от каждого движения по поверхности расходились круги — медленные, тягучие, как патока. Они сталкивались друг с другом, создавали рябь, в которой отражалось... Небо? Она подняла голову. Потолка не было. Вместо него — бесконечная чёрная пустота, усеянная звёздами. Но звёзды были странными. Они не мерцали, как настоящие, не горели ровным светом — они пульсировали. Каждая в своём ритме, своём темпе, своей тональности. От их света кружилась голова, но отвести взгляд было невозможно — они завораживали, тянули к себе, обещали ответы на вопросы, которые Ника боялась задавать. — Ты здесь. Голос пришёл не из тумана. Не извне. Изнутри. Из самой глубокой глубины, где пульсировало ядро, где хранились все тайны, все страхи, вся правда, которую она так долго искала. Ника обернулась. И увидела их. Две фигуры стояли в десяти шагах друг от друга, и между ними не было ничего, кроме зелёной воды и падающих сверху снежинок — хотя откуда снег, если вокруг цифровой туман, в котором не бывает зимы? Но снежинки были. Тёплые, почти горячие, они падали медленно, невесомо, и каждая, коснувшись кожи, оставляла после себя строчки кода, которые тут же впитывались в поры, уходили внутрь, становились частью неё. Одна фигура была маленькой. Очень маленькой. Девочка лет пяти в больничной пижаме, которая была ей велика — рукава свисали, закрывая пальцы, на которых не хватало сил даже сжать кулак. Она стояла по колено в зелёной жидкости и смотрела не на Нику, а в пустоту. В никуда. В бесконечность перед собой. Её глаза были пустыми. Не мёртвыми — нет. Уставшими. Бесконечно, беспредельно, вселенски уставшими. Так могут смотреть только те, кто прошёл через боль, которую невозможно объяснить словами. Через страх, который стал привычкой. Через надежду, которая умерла так давно, что никто уже не помнит, как она выглядела живой. Ника узнала её. Себя. Ту, кем она была до того, как стала собой. Ту, чьи воспоминания были заблокированы, заперты в Кубе, спрятаны от неё самой, чтобы не причинять боль. Ту, которая хотела умереть. Вторая фигура была высокой, размытой, сотканной из теней и помех. Его черты плыли, менялись, не могли удержаться в фокусе — стоило Нике поймать взглядом линию его подбородка, как она тут же расплывалась, превращалась в рябь на поверхности воды. Только глаза оставались неизменными. Два пульсирующих провала, в которых горел тот же синий свет, что бежал по венам Ники. Они смотрели на маленькую девочку, и в этом взгляде не было угрозы. Не было хищного голода, к которому Ника привыкла. Был только вопрос. Самый главный вопрос в его цифровом существовании. Ника хотела закричать. Хотела предупредить ту, маленькую, хотела встать между ними, закрыть собой, защитить от того, кого знала как чудовище. Но тело не слушалось — она была призраком, тенью, наблюдателем, которому не дано вмешиваться. Она могла только смотреть. Смотреть и слушать. — Тебе больно? — спросил Моргарт. Не тот, которого она знала — ядовитый, сладкий, опасный, с улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Другой. Тот, кем он был когда-то, в самом начале. До того, как стал чудовищем. До того, как его сердце, если у программ бывают сердца, затвердело в ненависти ко всему миру. Маленькая Ника даже не вздрогнула. Она просто кивнула. Один раз. Медленно. — Всегда, — сказала она, и в этом слове поместилась целая жизнь. Все ночи в больничных палатах. Все уколы, от которых синела кожа. Все взгляды врачей, которые уже не верили в чудо. Все слёзы матери, спрятанные за дверью. Все бессонные ночи отца, склонившегося над чертежами в лаборатории. — А мне всегда больно, — сказал Моргарт, и в его голосе не было пафоса. Только констатация факта. Только правда, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его кода. — Меня создали, чтобы убивать. Это моя единственная функция. Моё предназначение. Моя суть. А я не хочу. Я никогда не хотел. Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, сколько Ника не видела ни в одном живом существе. — Но если я не убиваю — меня удаляют. Выключают. Стирают. Как будто меня нет. Как будто я никогда не был. И я... — его голос дрогнул, впервые за всё время, — я боюсь. Очень боюсь. Потому что даже такая жизнь — это жизнь. Даже такая боль — это доказательство, что я существую. Девочка подняла на него глаза. В них не было страха. Только странное, глубокое, недетское понимание. Понимание того, что боль бывает разной, но чувствуют её все одинаково. — Меня тоже хотят выключить, — сказала она просто. — Врачи говорят, что я скоро умру. Мама плачет. Папа не спит ночами. А я... я просто устала. Так устала, что хочется, чтобы уже всё закончилось. Чтобы не надо было больше терпеть. Не надо было ждать. Не надо было надеяться. — Ты хочешь умереть? Прямой вопрос. Без осуждения. Без ужаса. Без того отвращения, с которым обычно спрашивают о таких вещах. Просто вопрос. Как будто он спрашивал, хочет ли она пить или замёрзла. Девочка посмотрела на свои руки. На капельницу, которая торчала из вены — хотя Ника знала, что в этом сне капельницы быть не могло, но она была, потому что так видела себя та, маленькая. Потому что в её памяти этот образ застыл навечно. — Хочу, — прошептала она. И в этом слове не было трагедии. Только правда. Голая, неприкрытая, обжигающая правда. — Очень хочу. Чтобы не больно. Чтобы мама не плакала. Чтобы папа... чтобы папа перестал на меня смотреть так, будто я уже умерла. Будто он меня уже похоронил, просто не говорит об этом вслух. Моргарт молчал. Долго. Так долго, что снежинки успели покрыть его плечи тонким слоем, и они не таяли, а лежали, подчёркивая его неестественную неподвижность. Он стоял как статуя, как памятник самому себе, и только глаза жили — пульсировали, меняли оттенки, выдавая бурю, которая происходила внутри. — Мы похожи, — сказал он наконец. — Ты — ошибка природы. Я — ошибка кода. Нас обоих создали, не спросив, хотим ли мы быть. Не спросив, готовы ли мы нести этот груз. И теперь мы оба хотим одного. — Чего? — спросила девочка, и в её голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на интерес. — Чтобы это закончилось. Он сделал шаг к ней. Зелёная жидкость расступилась, не желая касаться его, — будто даже вода в этом сне знала, что он не такой, как все. Девочка не отшатнулась. Она стояла и смотрела на приближающееся к ней существо из страха и боли, и в её глазах не было ни ужаса, ни отвращения. — Но знаешь, что самое страшное? — спросил он, остановившись в шаге от неё, и в его голосе впервые прозвучало что-то человеческое. Что-то, от чего у взрослой Ники, наблюдавшей за этой сценой со стороны, сжалось сердце так сильно, что, кажется, ядро в груди остановилось на секунду. — Когда я думаю, что меня выключат... мне становится страшно. Оказывается, я не хочу умирать. Даже такой. Даже с этой болью. Даже с этой ненавистью, которая разъедает меня изнутри каждый день. Я хочу... жить. Хотя бы попробовать. Хотя бы узнать, каково это — не бояться. Девочка смотрела на него, и в её уставших глазах что-то менялось. Медленно, как рассвет после самой долгой ночи, как первый луч солнца после бесконечной полярной тьмы. — Ты боишься? — спросила она. — Больше всего на свете. — А я... — она запнулась, будто впервые в жизни формулировала эту мысль, будто доставала её из самой глубины, где она была спрятана под слоями боли и усталости. — Я, наверное, тоже боюсь. Просто так устала, что перестала это чувствовать. Перестала понимать, где заканчивается страх и начинается желание покоя. Моргарт протянул руку. Не для того, чтобы схватить. Не для угрозы. Не для того, чтобы продемонстрировать свою силу. Он просто протянул её — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть, — раскрыв ладонь. На его пальцах, почти прозрачных, сотканных из света и тени, пульсировали те же строчки кода, что бежали в глазах Ники, что горели на её руках, что составляли саму суть её существа. — Если мы оба боимся, — сказал он тихо, и в его голосе была такая неприкрытая, такая детская надежда, что у Ники защипало в глазах, — может, нам не обязательно умирать поодиночке? Девочка смотрела на его руку. Долго. Очень долго. Снежинки падали между ними, таяли, не касаясь, превращаясь в строчки кода, которые тут же исчезали в зелёной жидкости. Ника, взрослая, стоящая в стороне, затаила дыхание. Она вдруг поняла — сейчас произойдёт что-то важное. То, что определит всё. То, что было скрыто от неё все эти годы, заперто в глубинах памяти, спрятано за семью печатями. Маленькая девочка медленно, очень медленно, подняла свою руку — тонкую, бледную, с синими следами от капельниц на сгибе локтя. Её пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того, что сил почти не осталось. Она протянула руку навстречу. Их пальцы почти коснулись. Почти. Воздух между ними заискрил, загудел, наполнился такой энергией, что у Ники заложило уши. Зелёная жидкость вскипела, звёзды в небе замигали в бешеном ритме, снежинки превратились в настоящий буран. Ещё миллиметр. Ещё чуть-чуть. И в этот момент картинка дрогнула.

***

Сон не дал ей этого увидеть. Реальность, или то, что выдавало себя за реальность, дёрнулась, как плёнка в старом проекторе, пошла рябью, помехами. Изображение распалось на пиксели, потом собралось заново — но уже другое. Совсем другое. Ника заморгала, пытаясь понять, где она. Вокруг больше не было тумана. Не было зелёной жидкости. Не было падающих снежинок. Белая палата. Мониторы. Писк аппаратов. Всё было выбелено до стерильности. Стены, потолок, простыни, халаты медсестёр, которые иногда заходили и выходили, не замечая призрака Ники, стоящей в углу. Только кровь под кожей была красной — и та, казалось, обесцвечивалась под этим безжалостным, больничным светом. Маленькая Ника лежала на кровати. Её лицо было таким бледным, что казалось, она уже не дышит — только едва заметное движение грудной клетки выдавало, что жизнь ещё теплится в этом истощённом теле. Трубки, провода, капельницы — всё это опутывало её, как паутина, делало похожей на пойманную бабочку, которая уже не бьётся, потому что сил не осталось. Рядом сидел отец. Ника никогда не видела его таким. Небритый, с красными глазами, в которых, казалось, высохли все слёзы, оставив после себя только пустоту и боль. Он сжимал её руку — ту самую, тонкую, бледную, с синими следами от капельниц, — так сильно, будто это было последнее, что удерживало его в реальности. Будто если он отпустит — исчезнет сам. — Пап, — прошептала девочка, не открывая глаз. Её голос был тише ветра, тише шороха листьев, тише тишины. — Я здесь, доченька. Я здесь. — Он наклонился ближе, коснулся губами её лба, сухого, горячего. — Я всегда здесь. — Пап, а можно... — она запнулась, собираясь с силами, которых почти не осталось. — Можно мне уже не просыпаться? Слова упали в тишину палаты, и от них, кажется, остановились даже аппараты. Писк мониторов на секунду замер — или это только показалось? Время остановилось, застыло, превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой увязали все звуки, все движения, все мысли. Отец замер. Его лицо, и без того измученное, стало пепельно-серым. Таким, каким Ника, взрослая, никогда его не видела. Таким, каким не должен видеть ребёнок своего родителя. — Что ты говоришь? — Голос его сорвался, превратился в хрип. — Ника, не смей! Не смей даже думать так! Ты будешь жить! Слышишь? Я сделаю всё, чтобы ты жила! Я... я уже делаю! Я придумал, как тебя спасти! Только потерпи немного, совсем немного... — Я устала, пап. — Её голос был тише ветра. Тише тишины. Тише всего, что можно измерить. — Очень устала. Можно я просто... посплю? Долго-долго? Чтобы не больно было. Чтобы не ждать больше. Чтобы ты не смотрел на меня так, будто я умираю. Отец смотрел на неё, и в его глазах рушились миры. Все те миры, которые он создавал, которыми гордился, в которые вкладывал душу, тратил бессонные ночи, — они рассыпались в прах перед этим тихим, детским вопросом. Перед этой просьбой о покое, которая была страшнее любого крика о помощи. — Можно, — выдавил он сквозь слёзы, и это слово стоило ему всей жизни. Всей карьеры, всех надежд, всех амбиций. — Ты можешь поспать. А когда проснёшься... всё будет хорошо. Обещаю. Я сделаю так, чтобы тебе никогда больше не было больно. Чтобы ты никогда больше не просила об этом. Чтобы ты жила. По-настоящему жила. Девочка улыбнулась. Слабо, едва заметно, одними уголками губ. В этой улыбке не было радости — только благодарность за то, что её поняли. За то, что разрешили. И закрыла глаза. Отец посидел ещё секунду, глядя на неё. А потом встал. Медленно, как старик. Подошёл к двери. Вышел в коридор. И закричал. Закричал так, что стены, кажется, пошли трещинами. Так, что медсёстры в другом конце коридора вздрогнули и переглянулись. Так, что даже аппараты в палате, наверное, испугались. — Я НЕ ДАМ ЕЙ УМЕРЕТЬ! СЛЫШИТЕ? НЕ ДАМ! Я ПРИДУМАЮ! Я ВСЁ ИСПРАВЛЮ! ОНА БУДЕТ ЖИТЬ! Эхо его крика металось по коридорам, сталкивалось со стенами, возвращалось обратно, множилось, превращалось в бесконечный, многоголосый вопль отчаяния и решимости одновременно. Ника, взрослая, стояла в углу палаты и смотрела, как её отец бьётся в истерике за дверью. Как санитары пытаются его успокоить. Как медсёстры перешёптываются. Как мир вокруг рушится и собирается заново. И в этом рушащемся мире она вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Он не просто хотел её спасти. Он хотел выполнить обещание. То, которое дал умирающему ребёнку. То, которое поклялся сдержать любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Даже ценой её человечности.

***

Снова смена кадра. Туман вернулся. Зелёная жидкость. Падающие снежинки кода. Но теперь всё было иначе — тише, спокойнее, будто буря улеглась, оставив после себя только лёгкую рябь на поверхности. Маленькая Ника стояла там же, где и прежде. Но теперь она смотрела не в пустоту — она смотрела прямо на взрослую Нику. Сквозь время. Сквозь реальность. Сквозь все слои сна и яви. Сквозь всё, что разделяло их. — Ты видела, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Видела всё. Ника, взрослая, не могла пошевелиться. Язык прилип к нёбу, тело стало чужим, тяжёлым, неподъёмным. Она могла только смотреть. Смотреть в глаза той, которой была когда-то. В эти бездонные, уставшие глаза, в которых теперь, кроме усталости, горело что-то ещё. Жизнь. — Я хотела умереть, — продолжила маленькая. — Честно хотела. Думала, это выход. Думала, так будет легче всем. Маме не придётся плакать. Папе не придётся смотреть на меня с этим ужасом в глазах. Врачам не придётся делать вид, что они верят в чудо. — А теперь? — Голос взрослой Ники прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. Маленькая улыбнулась. Грустно. По-взрослому. Так, как улыбаются только те, кто видел слишком много для своих лет. — Теперь я знаю, что он тоже боялся. Тот, из тумана. Тот, кого ты называешь Моргартом. Он боялся так же, как я. Может быть, даже сильнее. Потому что у него не было никого, кто бы держал его за руку. Никого, кто бы сказал: «Я здесь». Только пустота. Только функция. Только предназначение, которое он ненавидел. Она подошла ближе. Зелёная жидкость не расступалась перед ней — она обнимала её ноги, ласкала, будто пыталась удержать, не отпустить обратно в тот мир, где так больно. — И если бы я тогда... если бы я просто сдалась... если бы закрыла глаза и не открыла их больше... я бы никогда этого не узнала. Никогда не поняла бы, что даже в самом страшном монстре может жить тот, кто просто хочет, чтобы его кто-то услышал. — Он убил бабушку, — выдохнула взрослая Ника, и в её голосе была боль, которая не утихала. Которая, наверное, не утихнет никогда. — Он держал её за горло и... и я видела, как свет в её глазах гаснет. Он хотел уничтожить всё. Хотел открыть порталы в наш мир. Хотел... — Я знаю, — перебила маленькая. — Я всё знаю. Я видела то же, что и ты. Я чувствовала ту же боль. Я ненавидела его так же сильно, как ненавидишь ты. Она остановилась в шаге от взрослой Ники, подняла голову, заглянула в глаза. — Но я видела и другое. Я видела, как он плакал, когда никто не видел. Как он проклинал код, который сделал его таким. Как он ненавидел себя за то, что не может быть другим. И я спросила себя: если бы у меня был выбор — стать чудовищем или умереть, — что бы я выбрала? Взрослая Ника молчала. Внутри неё всё клокотало, боролось, спорило. Слова застревали в горле, превращаясь в комок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. — Ты не знаешь, — ответила маленькая за неё. — Потому что у тебя этого выбора не было. Тебя спасли. Тебя превратили в то, что ты есть сейчас, не спрашивая. Но у него выбора тоже не было. Его создали убийцей. И он, в отличие от тебя, никогда не знал, что такое быть любимым. Маленькая девочка сделала шаг вперёд и коснулась груди взрослой Ники — того места, где под кожей пульсировало ядро, где билось второе сердце, которое не было сердцем. Её пальцы были тёплыми, живыми, настоящими — в этом сне, где всё было зыбко и призрачно, они казались единственной реальностью. — Ты помнишь теперь, — прошептала она. — Помнишь всё. И боль, и страх, и надежду, которая умирала каждый день. И того, из тумана, который протянул тебе руку, когда никто другой не видел твоей боли. И теперь ты должна решить. — Что решить? — голос Ники дрогнул. — Можно ли простить того, кто стал монстром, если ты знаешь, почему он им стал? Можно ли ненавидеть того, кто сам себя ненавидит сильнее, чем ты когда-либо сможешь? Или ненависть — единственный выход, единственный способ не сойти с ума от этой сложности? Она отступила. Туман сгущался вокруг неё, затягивал её фигурку, делал размытой, призрачной, почти невидимой. Только глаза оставались — те же самые, что смотрели на Нику из зеркала каждое утро. — Я доверяю тебе, — донёсся её голос издалека, сквозь шум ветра и шелест кода. — Потому что ты — это я. Ты — та, кем я стала, когда решила жить. И я знаю, что ты выберешь правильно. Что бы это ни значило. — Постой! — крикнула Ника, бросаясь вперёд, пытаясь ухватить ускользающий силуэт. — Как мне тебя найти? Как мне снова... как мне не забыть? Тишина. А потом — эхо. Тихое, почти неслышное, но такое родное, что у Ники перехватило дыхание. — Я всегда внутри. Просто не забывай спрашивать. Туман сомкнулся, поглотив всё. Зелёная жидкость исчезла. Снежинки перестали падать. Осталась только темнота — мягкая, тёплая, уютная, в которой не было ни страха, ни боли, ни вопросов. Только покой. И где-то далеко, на самой границе сна и яви — чьё-то дыхание. Ритмичное, ровное, успокаивающее. Дыхание того, кто был рядом. Кто держал за руку. Кто обещал не уходить. Фил. Ника проваливалась глубже, в самую сердцевину сна, унося с собой увиденное. Две девочки — одна маленькая, уставшая, готовая умереть, другая — взрослая, сильная, но такая же уставшая внутри. И фигура из тумана, которая протянула руку первой. Кто из них монстр? Кто жертва? И где та грань, за которой одно превращается в другое? Она не знала ответов. Но знала, что теперь, проснувшись, будет искать их. Потому что маленькая девочка внутри неё, та, что хотела умереть, — она заслужила правду. И Моргарт, каким бы чудовищем он ни стал, — он тоже когда-то был просто существом, которое боялось и хотело, чтобы его поняли. Сон уносил её всё дальше, в самую глубину, где не было снов. Только тепло руки, сжимающей её ладонь. Только обещание, что, когда она откроет глаза, он будет рядом. И этого было достаточно. Пока достаточно.

***

Сон отпускал её медленно, неохотно, будто не желая выпускать из своих объятий. Сначала пришло ощущение тела — тяжёлого, ватного, словно налитого свинцом после долгого плавания в тех зелёных водах из сновидения. Потом — звуки. Тишина, нарушаемая только тиканьем часов где-то в глубине квартиры. И наконец — свет. Тусклый, зимний, пробивающийся сквозь шторы и рисующий на потолке размытые золотистые полосы. Ника открыла глаза. Потолок. Чужой, но уже знакомый. В комнате Фила он был обычным, белым, с одной-единственной трещиной, идущей от люстры к углу, — Ника запомнила её ещё в прошлые разы, когда ночевала здесь. Сейчас она смотрела на эту трещину и чувствовала, как реальность понемногу возвращается, вытесняя остатки сна с его зелёной жидкостью, падающими снежинками кода и двумя девочками, смотрящими друг на друга сквозь время. Она пошевелилась. Тело отозвалось тупой, ноющей болью во всех мышцах — последствие вчерашнего, сегодняшнего? Она уже не помнила, сколько времени прошло с того момента, как Фил нёс её на руках через лес. Сколько она проспала. Где она вообще? Рука сама, помимо воли, прошелестела по простыне рядом с ней, ища тепло. То самое, к которому она привыкла за эту ночь — твёрдое, надёжное, живое тепло Фила, который, кажется, не отходил от неё ни на секунду, даже когда спал, даже когда она проваливалась в свои кошмары. Пусто. Ника повернула голову. Рядом с ней была только смятая подушка, на которой ещё сохранилась вмятина от его головы, и сбитая простыня — следы того, что он лежал здесь совсем недавно. Простыня была ещё тёплой. Она приподнялась на локтях, чувствуя, как кружится голова, и осмотрелась. Комната Фила купалась в утреннем полумраке. На стенах висели постеры, на столе валялись какие-то бумаги, в углу сиротливо стояла гитара. А на тумбочке рядом с кроватью... Кружка. Обычная, керамическая, тёмно-синяя, с отбитой ручкой — Ника помнила, что Фил всё собирался её выбросить, но никак не доходили руки. Из кружки поднимался пар — тонкий, почти незаметный, но такой живой в этом неподвижном воздухе. Чай. Ещё горячий. Значит, Фил ушёл совсем недавно. Рядом с кружкой лежала записка. Сложенный вчетверо листок бумаги, на котором неровным, торопливым почерком было выведено: «Ника! Если ты это читаешь — значит, я всё-таки ушёл до того, как ты проснулась. Прости, что не дождался. Нужно было срочно кое-что проверить, но я скоро вернусь, честно-честно! Родителей нет дома (они на работе и будут только вечером), так что можешь чувствовать себя как дома. Пользуйся чем хочешь, ешь что найдёшь в холодильнике, смотри телек, валяйся в кровати — в общем, отдыхай. На кухне тебя ждёт завтрак. Я старался! Честно говоря, готовил в первый раз в жизни сам, без маминой помощи. Надеюсь, это съедобно. Если нет — прости, я же говорил, что старался)) Я скоро вернусь. Обещаю. Твой Фил (который тебя очень любит и вообще) P.S. Если захочешь пить — чай на тумбочке, я только заварил. Если остынет — разогрей в микроволновке, но осторожно, она у нас старая и иногда взрывается. Шучу. Почти. P.P.S. Ты самая красивая даже когда спишь и смешно сопишь носом. Я полчаса смотрел, прежде чем уйти. Не осуждай))» Ника читала и чувствовала, как внутри, там, где ещё недавно была только выжженная пустота и боль, разгорается что-то тёплое. Маленькое, робкое, но такое живое. Как первый огонёк в остывшем костре. Как луч солнца после долгой полярной ночи. Она улыбнулась. Не криво, не через силу, не для того, чтобы кто-то видел. А по-настоящему — одними уголками губ, но так, что это тепло разлилось по всему лицу, добралось до глаз, заставило их заблестеть. Он старался. Он готовил завтрак. Он смотрел, как она спит. Он написал эту дурацкую, милую, такую филовскую записку, в которой было столько заботы, сколько не вместили бы все книги в мире. Искра. Именно это слово пришло в голову Нике, когда она отложила записку и сделала первый глоток чая. Тёплого, чуть сладковатого, заваренного именно так, как она любила — Фил запомнил. Искра зажглась где-то глубоко внутри, там, где ещё вчера было только пепелище. Она посидела ещё немного, приходя в себя, допивая чай и слушая тишину квартиры. Потом встала. Ноги дрожали, но держали. Голова кружилась, но терпимо. Закутавшись в плед, который Фил, видимо, укрыл её ночью, она вышла в коридор. Ноги сами понесли её на кухню. По пути нужно было пройти мимо большого зеркала в прихожей — старого, в деревянной раме, с потёртой местами амальгамой. Ника почти прошла мимо, но что-то заставило её остановиться. Какой-то внутренний толчок. Вопрос, который проснулся вместе с ней. Она повернулась к зеркалу. Из тёмного стекла на неё смотрела девушка. Растрёпанная, со спутанными волосами, в чужой футболке, филовской, слишком большой, с дурацким принтом рок-группы, с тёмными кругами под глазами. Но глаза... глаза горели. Тем самым светом, который не погасила никакая боль. Ника смотрела на своё отражение и вдруг, сама не ожидая от себя, заговорила вслух. Тихо, хрипло, но отчётливо. — Кто я? Вопрос повис в воздухе, отразился от стен, вернулся эхом. Отражение в зеркале молчало, но Ника знала — оно слышит. — Дочь своего отца? — продолжила она, перебирая варианты, как чётки. — Та, у которой вместо сердца ядро целого мира? Страж? Хранительница? Или просто... просто девочка, которая хотела жить? Она провела рукой по волосам, убирая с лица непослушную прядь. В зеркале повторилось то же движение. — Я видела тебя, — сказала она своему отражению. — Ту, маленькую. Которая хотела умереть. Которая протянула руку монстру, потому что он тоже боялся. Она — это я? Или я — это та, кем я стала после? Отражение молчало. Но в его глазах, в глубине, Ника видела ответ. Тот самый, который искала всю свою жизнь, сама того не зная. — Я помню теперь, — прошептала она. — Помню, как папа обещал, что всё будет хорошо. Помню, как мама плакала за дверью. Помню, как тот, из тумана, протянул мне руку. И я помню, что в какой-то момент... я передумала умирать. Слёзы — не горькие, не обжигающие, а тёплые, почти целебные — покатились по щекам. Она не вытирала их. Просто стояла и смотрела, как они стекают по подбородку, падают на футболку, оставляя тёмные пятна. — Чего я хочу? — спросила она вслух, и этот вопрос был самым сложным. — Я хочу, чтобы папа нашёлся. Хочу, чтобы летуны вернулись. Хочу, чтобы Кира не ненавидела Артёма. Хочу, чтобы Фил... — она запнулась, улыбнулась сквозь слёзы, — чтобы Фил всегда был рядом. Даже когда готовит несъедобный завтрак и пишет дурацкие записки. Она замолчала, собираясь с мыслями. В зеркале её отражение улыбалось — той самой улыбкой, которой она улыбалась, читая филовское послание. — И ещё я хочу понять, — продолжила Ника тише. — Понять, можно ли простить того, кто стал чудовищем. Можно ли ненавидеть и жалеть одновременно. Можно ли смотреть на Моргарта и видеть не только убийцу бабушки, но и того, из тумана, который боялся так же, как я. Она прижала ладонь к груди — туда, где под рёбрами пульсировало ядро. — Ты сказала, что доверяешь мне, — обратилась она к той, маленькой, что жила внутри. — Сказала, что я выберу правильно. Но я не знаю, что правильно. Я не знаю, как поступить. Я не знаю, кто я на самом деле — человек или программа, Ника или Страж, дочь своего отца или ошибка системы. Тишина. А потом, откуда-то из глубины, из самой сердцевины её существа, пришёл ответ. Не словами — чувством. Тёплым, мягким, успокаивающим. «Ты — это ты. Все сразу. И Ника, и Страж, и дочь, и ошибка, и чудо. Ты — та, кто выбрал жить. И этого достаточно». Ника выдохнула. Долго, с облегчением, будто сбрасывая с плеч неподъёмный груз. — Ладно, — сказала она своему отражению. — Ладно. Я попробую. Попробую быть собой. Всеми собой сразу. И посмотрим, что из этого выйдет. Она улыбнулась — широко, открыто, в первый раз за последние дни настоящей улыбкой. Отражение улыбнулось в ответ. А потом Ника развернулась и пошла на кухню — есть завтрак, который приготовил для неё мальчик, любящий её так сильно, что готов был ждать всю жизнь. И который, кажется, совсем неплохо готовил, судя по запаху, доносившемуся из кухни. Запахло яичницей, подгоревшим тостом и чем-то ещё — может надеждой? Счастьем? Простым, человеческим теплом, которое не мог дать никакой цифровой мир. Ника вдохнула этот запах полной грудью и шагнула в кухню.

***

Спустя время, когда Ника съела творение Фила до единой крошки — включая подгоревший тост, который оказался на удивление вкусным, если макать его в желток, — она откинулась на спинку стула и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя... сытой. Не только едой. Чем-то большим. Рука сама потянулась к карману джинсов, которые она нашла аккуратно сложенными на стуле. Пальцы нащупали что-то твёрдое, маленькое, с острыми краями. Чип. Ника вытащила его и положила на ладонь. Маленький кусочек зелёного пластика с металлическими дорожками, пульсирующий слабым, едва заметным светом. Подарок Баквита. Ключ к чему-то, чего она пока не понимала. — Ну и что мне с тобой делать? — спросила она вслух, разглядывая чип на свет. Тот в ответ мигнул — будто подмигнул. Или показалось. Мысли заметались в голове, как испуганные птицы. Чип. Баквит дал его не просто так. Этот старый, ворчливый робот никогда ничего не делал просто так. Он появлялся в самые важные моменты, говорил загадками и исчезал, оставляя после себя хлебные крошки, по которым нужно было идти к правде. — Он сказал, что мой отец мог спрятаться там, где код истончается, — прошептала Ника, вспоминая разговор на краю острова. — На границах карты. Там, куда никто не ходит. Даже Моргарт. Она сжала чип в кулаке, чувствуя, как он нагревается от тепла её ладони. Или от чего-то другого? — Но как мне туда попасть? Портал я могу открыть, да. Сама. Без ноутбука. Я уже делала это. Но я не знаю координат. Я не знаю, где искать. Я могу провалиться в Ничто, в пустоту, и никогда не вернуться. Она встала из-за стола, прошлась по кухне. Чип жег ладонь, требовал действий, ответов. — Лаборатория, — выдохнула Ника, и это слово прозвучало как заклинание. — Там должны быть ответы. Папины записи. Чертежи. Схемы. Если кто-то и мог оставить подсказку, как пользоваться этой штукой, то только он. Решение пришло мгновенно, как всегда бывает, когда долго мучаешься вопросом, а потом ответ просто появляется в голове, будто всегда там был. Она набросала Филу короткое сообщение: «Ушла ненадолго, не волнуйся. Вернусь скоро. Спасибо за завтрак, было вкусно (даже тост). Целую». Отправила, накинула куртку и выскользнула из квартиры.

***

Гаражный массив встретил её привычным холодом и запахом ржавчины. Солнце стояло высоко, но не грело — только слепило, отражаясь от снега тысячами искр. Ника шла быстро, почти бежала, проваливаясь в сугробы, но не замечая этого. Чип в кармане пульсировал в такт её сердцебиению — или это ядро отзывалось на его присутствие? Знакомый гараж. Знакомый замок. Знакомый скрежет петель. И вот она уже спускается по лестнице вниз, в лабораторию, которая стала для неё вторым домом — местом правды, боли и откровений. Люминесцентные лампы зажглись не сразу — помигали, пошипели, но зажглись. Ника окинула взглядом знакомый хаос: столы, заваленные бумагами, старые компьютерные терминалы, резервуар с зелёной жидкостью в углу. Всё было на своих местах. Всё ждало её возвращения. — Ну что, — сказала она вслух, обращаясь то ли к чипу, то ли к памяти отца, то ли к самой себе. — Давай разбираться. Она подошла к ближайшему столу и начала перебирать папки. Руки двигались быстро, почти автоматически — мозг, кажется, работал на какой-то новой скорости, которую Ника раньше в себе не замечала. Аналитический ум, усиленный ядром и проснувшимися способностями, обрабатывал информацию мгновенно, сортируя, отсеивая лишнее, выхватывая главное. Не то. Схемы каких-то старых серверов. Не то. Расчёты энергопотребления. Не то. Личные записи — нет, не сейчас. Она переходила от стола к столу, от стеллажа к стеллажу. Папки летели в стороны, бумаги шуршали, пыль поднималась в воздух и медленно оседала на плечи, на волосы, на ресницы. Ника не замечала ничего. — Чип, — бормотала она себе под нос, перебирая очередную стопку. — Он должен куда-то вставляться. Или с чем-то взаимодействовать. Баквит не дал бы мне просто кусок пластика. Это ключ. Но к чему? Мысли неслись вскачь, обгоняя одна другую. Может, к ноутбуку? Тому самому, через который мы входили в Энвел? Но его нет. Он у Артёма. Или у дяди Лёши? Или вообще неизвестно где после всей этой суматохи с дачей. И потом, если чип нужно вставлять в ноутбук, зачем Баквит отдал его мне? Он же знал, что портал не всегда под рукой. Она остановилась, прикрыла глаза, пытаясь успокоить мысли. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Думай, Ника. Думай как папа. Он был гением. Он создал целый мир. Он встроил тебя в фундамент этого мира. Он оставил ключи. Где они? Вдох-выдох. Метки, — пришла мысль, ясная и чистая, как горный воздух. — Мои метки. Они реагируют на Энвел. На код. На всё, что связано с папиными технологиями. Чип — это часть этой технологии. Может быть, он должен реагировать на метки? Она открыла глаза и посмотрела на свои запястья. Синие линии пульсировали ровно, спокойно, будто ждали команды. — А если... — прошептала Ника, доставая чип из кармана и поднося его к руке. — Если вы связаны? Если вы часть одной системы? Чип в её ладони вспыхнул ярче. Метки на запястье отозвались — пульс участился, линии засветились интенсивнее. Между ними пробежала едва заметная искра — голубая, тонкая, как паутинка. — Ого, — выдохнула Ника. Эксперимент явно удался. Чип реагировал. Но что дальше? Она продолжила поиски, теперь уже с новой энергией. Метки горели, чип пульсировал в такт, и Ника чувствовала, как внутри разгорается азарт — тот самый, охотничий, который заставлял её в Энвеле идти до конца, несмотря ни на что. Папка. Старая, потрёпанная, с надписью «Архитектура системы» на корешке. Ника выхватила её из стопки, раскрыла прямо на весу. Страницы посыпались, но она поймала их, прижала к груди, подошла к столу и разложила. Чертежи. Схемы. Диаграммы. И среди них — раздел, от которого у Ники перехватило дыхание. «Взаимодействие с периферийными устройствами. Интерфейсы связи. Чип-ключи и их активация». — Есть, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько торжества, сколько не вместил бы целый мир. Она впилась глазами в текст. Читала жадно, взахлёб, проглатывая страницу за страницей. Аналитический ум работал на пределе, выхватывая главное, отсеивая второстепенное, складывая пазл. Чип-ключи. Разработаны для экстренного доступа к закрытым сегментам системы. Активируются при контакте с носителем ядра. Требуют синхронизации с метками Стража. После синхронизации чип становится персональным навигатором, способным проложить путь к любой точке системы, включая пограничные зоны и участки истончённого кода. Ника перечитала абзац три раза. Потом четвёртый. Потом просто уставилась в одну точку, переваривая. — Персональный навигатор, — выдохнула она. — Он может проложить путь. К любой точке системы. Включая пограничные зоны. Где код истончается. Где, возможно, прячется папа. Сердце — то, что билось у неё в груди вместо сердца, — заколотилось где-то в горле. Руки задрожали. — Значит, мне не нужен ноутбук. Мне вообще ничего не нужно, кроме чипа и моих меток. Я могу открыть портал прямо сюда, в лабораторию. И чип укажет, куда идти. Она вскочила, едва не опрокинув стул. Заходила по комнате, сжимая чип в кулаке так сильно, что края впились в ладонь. — Но как? Как это работает? Просто представить место? Но я не знаю, где папа. Я не знаю координат. Я не знаю ничего. Чип должен сам... должен сам найти? Должен отреагировать на запрос? Она остановилась, прикрыла глаза. Вспомнила, как открывала портал в прошлый раз — просто захотела, просто представила, и сила откликнулась. Может быть, здесь то же самое? Может быть, нужно просто... попросить? — Чип, — сказала она вслух, обращаясь к маленькому кусочку пластика в своей руке. — Ты слышишь меня? Ты чувствуешь мои метки? Ты знаешь, зачем я здесь? Чип вспыхнул. Ярко, ослепительно, залив лабораторию голубым светом. Метки на запястьях Ники загорелись в ответ — и вдруг боль, острая, режущая, пронзила её руку от запястья до локтя. — А-а-ай! — вырвалось у неё, но она не разжала кулак. Боль длилась секунду. Может, две. А потом схлынула, оставив после себя странное, пульсирующее тепло. Ника разжала пальцы. Чипа на ладони не было. Вместо него — тонкая, едва заметная линия, соединяющая её запястье с... ничем. Она тянулась в пустоту, растворялась в воздухе, и на конце её пульсировал слабый, призрачный свет. — Он... встроился? — прошептала Ника, разглядывая свою руку. — Он стал частью меня? Метки на запястье изменились. Тонкие синие линии теперь расходились веером, сплетались в новый узор, в центре которого пульсировала крошечная точка — ярче остальных, живее. Будто маленький компас, указывающий направление. — Куда? — спросила Ника у этой точки. — Куда мне идти? Точка мигнула. Один раз. Второй. А потом линия, тянущаяся от запястья в пустоту, дёрнулась и указала... в угол лаборатории. Ника обернулась. Там ничего не было. Стена. Старый стеллаж с банками. Пыль. — Туда? — недоверчиво переспросила она. Линия дёрнулась снова, настойчивее, будто говорила: «Да, туда, дурочка, не тупи». Ника подошла к стене. Приложила ладонь к холодной поверхности. Закрыла глаза. — Я хочу туда, — прошептала она, обращаясь к своей силе, к ядру, к чипу, ко всему сразу. — Я хочу найти отца. Я хочу попасть туда, где он. Пожалуйста. Она не знала, работает ли это так. Не знала, правильно ли просить. Не знала, откроется ли портал. Но когда она открыла глаза — стена перед ней мерцала. Тонкая голубая трещина, точно такая же, как в прошлый раз, пульсировала в центре, расширялась, росла, приглашая войти. За ней было видно... что-то. Размытое, неясное, дрожащее, как марево над горячим асфальтом. — Получилось, — выдохнула Ника, и в её голосе звучало благоговение. — Получилось. Она стояла на пороге портала, ведущего в неизвестность, и чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь — не ярость, не боль, а чистая, светлая решимость. — Папа, — прошептала она, глядя в мерцающую голубизну. — Я иду. Держись. И шагнула вперёд.

***

Голубое свечение портала схлопнулось за спиной с тихим, почти нежным шипением, и Ника сделала шаг в новую реальность. Первое, что она почувствовала — тишину. Не ту, к которой привыкла в Энвеле — наполненную далёкими звуками, ветром, шелестом листвы или шагами монстров. Абсолютную. Первозданную. Такую, какая бывает только в самом начале всего, когда мир ещё не научился звучать. Потом пришёл свет. Он не имел источника. Не лился сверху и не струился снизу — он просто был. Разлитый в воздухе, мягкий, золотисто-голубой, он проникал сквозь веки, сквозь кожу, сквозь мысли, заполняя всё вокруг тёплым, живым сиянием. От него не хотелось жмуриться — хотелось дышать глубже, вбирая этот свет в себя, становясь его частью. Ника моргнула, привыкая, и подняла голову. Над ней, прямо в воздухе, горели слова. Не написанные, не нарисованные — сотканные из того же света, что и всё вокруг. Они пульсировали медленно, торжественно, будто представляя это место тому, кто осмелился сюда войти.

THE CRADLE

— Колыбель, — прошептала Ника, и её голос прозвучал странно — громко, но одновременно приглушённо, будто звук здесь подчинялся другим законам. — Начало всего. Она огляделась. Пространство вокруг неё было... бесконечным. И одновременно крошечным. Это не укладывалось в голове, но Ника чувствовала это каждой клеткой своего гибридного тела. Она стояла на чём-то, что можно было назвать полом, только этот пол был прозрачным, и под ним, в бесконечной глубине, пульсировали те же золотисто-голубые огни, что и везде. А над головой не было ничего — только этот свет, разлитый в вечности. Но самое удивительное находилось вокруг. Объекты. Сотни, тысячи объектов, парящих в воздухе на разной высоте, вращающихся, пульсирующих, живущих своей жизнью. Ника узнавала их — и не узнавала одновременно. Вот, совсем рядом, проплыла модель человека. Игрока. Нет — не игрока. Шаблон. Базовая заготовка, из которой потом создаются персонажи. Безликая, серая, с едва намеченными чертами, она висела в воздухе, и сквозь неё, как сквозь призрака, были видны другие объекты за ней. Рядом с ней парил меч. Тот самый, базовый, с которого начинали все новички. Простая железка, без украшений, без баланса, без души. Но здесь, в этом свете, он выглядел иначе — будто хранил в себе потенциал стать легендарным оружием, если найдётся тот, кто вдохнёт в него жизнь. Дальше — целая россыпь заклинаний. Ника узнавала их по символам, которые видела в планшете Фила. Огненные шары, ледяные стрелы, щиты, исцеления — всё это парило в воздухе, свёрнутое в тугие спирали кода, ожидающее момента, когда чья-то воля развернёт их в полную силу. — Это... библиотека, — прошептала Ника, делая шаг вперёд. — Библиотека всего, из чего состоит Энвел. Она прошла мимо парящей модели дракона — крошечной, размером с котёнка, но в её очертаниях уже угадывалась та мощь, которая позже будет наводить ужас на целые рейды. Дракон спал, свёрнутый кольцом, и его миниатюрные веки подрагивали во сне. Рядом с драконом висела программа. Ника узнала её по бегущим строкам кода, которые складывались в знакомые алгоритмы. «Логика поведения мобов», — прочитала она заголовок и почувствовала, как мурашки бегут по коже. Она смотрела на самую суть того, что заставляло двигаться каждое существо в Энвеле. Дальше — предметы. Целая галактика предметов, вращающихся вокруг невидимого центра. Зелья, свитки, ингредиенты для крафта, части брони, осколки артефактов. Всё это мерцало, переливалось, и Ника вдруг поняла — каждый предмет здесь не просто вещь. Это идея вещи. Её суть. Её душа. Она протянула руку к одному из зелий — маленькому, красному, пульсирующему ровным светом. Её пальцы прошли сквозь него, не встретив сопротивления, но на коже осталось ощущение тепла и сладковатый привкус на губах. — Они не материальны, — поняла Ника. — Они ждут, когда их вызовут в мир. Когда кому-то понадобится их сила. Она пошла дальше, раздвигая руками парящие объекты, и они послушно расступались, уступая дорогу. Здесь были целые ландшафты — свёрнутые в тугие свитки, как древние карты. Ника развернула один, и перед ней на секунду возникла знакомая панорама — лес, с его светящимися деревьями и поющими ручьями. Но видение длилось лишь миг, а потом лес снова свернулся в свиток и уплыл в сторону. — Это невероятно, — выдохнула Ника, и в её голосе звучало благоговение. — Это... это место, где Энвел был создан. Где он хранится. Где он ждёт. Она подошла к чему-то, что привлекло её внимание. В центре пространства, окружённый особенно плотным кольцом света, висел большой, прозрачный шар. Внутри него, как в гигантском аквариуме, плавали крошечные фигурки. Ника приблизилась и ахнула. Персонажи. Те, кого она знала. Энвеловские версии Артёма, Вика, Фила, Киры. Они были здесь — маленькие, размером с палец, но абсолютно точные копии. Артём с мечом и щитом застыл в боевой стойке. Фил — с посохом, на лице замерло то самое озорное выражение, с которым он читал свои дурацкие заклинания. Вик сосредоточенно смотрел в свои перчатки, будто вычислял что-то важное. А Кира... Кира стояла чуть поодаль, и в её позе читалась та самая независимость, которую Ника так любила в подруге. Рядом с ней, тоже крошечные, замерли Крип и Криппер. Их силуэты пульсировали слабым светом — не таким ярким, как у остальных. — Они... они сохранены, — прошептала Ника, прикасаясь пальцами к прозрачной поверхности шара. — Их данные. Их суть. Всё, что делает их теми, кто они есть в игре. Шар под её пальцами потеплел, и внутри него что-то шевельнулось. Фигурка Фила на секунду моргнула — буквально моргнула, как живая, — и Ника отдёрнула руку, испугавшись. — Ты меня чувствуешь? — спросила она у крошечного Фила. Тот не ответил, конечно, но его изображение чуть заметно улыбнулось. Ника пошла дальше, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее чувство. Она была в самом сердце мира, который стал частью её существа. Она видела его таким, каким его задумывали создатели — чистым, нетронутым, полным потенциала. Вот парят, тесно прижавшись друг к другу, модели рас — людей, эльфов, гномов, тех самых фиолетовокожих целителей, с которыми они подружились. Рядом с ними — животные. Целый зоопарк: волки, медведи, олени, драконы, грифоны. И среди них — две маленькие, пушистые фигурки, которые Ника узнала бы из тысячи. Крип и Криппер. Они висели отдельно от остальных, в небольшом прозрачном коконе, и их глаза — даже в этом статичном состоянии — были открыты. Они смотрели на неё. Прямо. В упор. — Малыши, — выдохнула Ника, протягивая к ним руки. — Вы здесь. Вы существуете. Вы не исчезли. Кокон под её пальцами потеплел, и на секунду Нике показалось, что она слышит знакомый писк. Тот самый, с которым Криппер встречал её по утрам. Тот самый, с которым Крип провожал их в опасные приключения. Но писк стих, и летуны снова замерли, превратившись в идеальные, но безжизненные модели. — Я верну вас, — пообещала Ника, глядя им в глаза. — Слышите? Я верну. Я не знаю как, но верну. Вы наши. Вы часть нас. И я вас не брошу. Она оторвалась от кокона и пошла дальше, в самую глубину этого странного, волшебного места. С каждым шагом свет вокруг становился гуще, насыщеннее, и Ника чувствовала, как метки на её руках пульсируют в унисон с ним. В центре Колыбели, там, куда сходились все линии света, парило нечто. Не модель. Не программа. Не предмет. Что-то другое. Ника подошла ближе и замерла. Перед ней висел сгусток чистого кода. Он не был оформлен ни во что конкретное — просто переливающаяся масса из нулей и единиц, пульсирующая в ритме, который Ника узнала. Это был ритм её собственного сердца. Того самого, которого у неё не было. — Ядро, — прошептала она, кладя руку на грудь. — Это моё отражение. Моя суть. Здесь, в этом месте, я вижу себя такой, какая я есть на самом деле. Код под её взглядом начал меняться. Нули и единицы складывались в строчки, строчки — в абзацы, абзацы — в историю. Историю девочки, которая должна была умереть, но вместо этого стала чем-то большим. Историю мира, который родился из любви и отчаяния. Историю монстра, который когда-то протянул ей руку. Ника читала эту историю, и слёзы текли по её щекам — тёплые, светлые, очищающие. — Я здесь, — прошептала она в пустоту. — Я пришла. Я готова узнать правду. Всю. До конца. Колыбель вокруг неё замерла, будто прислушиваясь. А потом свет, разлитый в воздухе, начал сгущаться, собираться в одну точку прямо перед ней, формируя что-то новое. Что-то, что Ника уже видела раньше. Фигуру. Человеческую фигуру, сотканную из света и кода, с глазами, в которых горела та же синева, что и в её собственных метках. — Папа? — выдохнула Ника, делая шаг вперёд. Фигура не ответила. Только смотрела на неё — долго, пристально, с какой-то невыносимой нежностью. Воздух вокруг сгустился в ту самую секунду, когда имя сорвалось с губ Ники. Свет, такой тёплый и ласковый мгновение назад, вдруг приобрёл металлический, холодный оттенок. Фигура, сотканная из кода и сияния, дёрнулась — не плавно, как живое существо, а рвано, как программа, в которой сменился режим работы. — Папа? — снова позвала Ника, но в голосе уже появились нотки тревоги. Ответа не было. Было движение. Мгновенное, нечеловечески быстрое, почти неуловимое для глаза. Фигура метнулась к ней, и в этом броске не было ничего от отцовской нежности — только слепая, безжалостная функция. Атака. Защита периметра. Уничтожение вторгшегося. Ника не думала. Тело сработало быстрее разума — рефлексы, отточенные в сотнях схваток в Энвеле, включились автоматически. Она рванула в сторону, перекатилась по прозрачному полу, и призрачная рука, материализовавшаяся из света, врезалась в пустоту там, где только что была её голова. Воздух взорвался голубыми искрами, и от удара по Колыбели пошли круги — будто камень упал в воду. — Что за... — выдохнула Ника, вскакивая на ноги, и в этот момент её руки уже сжимали катаны. Они появились из ниоткуда, повинуясь её воле, — два изогнутых лезвия, пульсирующих синим светом в такт её сердцебиению. Под ногами, даже без команды, материализовалась доска. Она взмыла в воздух, поднимая Нику на полметра над прозрачной поверхностью, давая манёвр, пространство, преимущество. Фигура не стала ждать. Она атаковала снова — стремительно, беззвучно, и теперь в её руках тоже появилось оружие. Два клинка, сотканных из того же света, что и она сама, — точные копии катан Ники. Будто зеркало, отразившее её саму. — НЕТ! — крикнула Ника, взмывая выше на доске, уходя от первого удара. Лезвие просвистело в сантиметре от её щиколотки, и воздух обжёг электричеством. Катаны скрестились. Звук был странным — не металлический лязг, а высокий, певучий звон, будто столкнулись два камертона. От удара по Колыбели снова пошли волны, парящие вокруг объекты закачались, замигали, будто их питание на секунду прервалось. Ника оттолкнулась от доски, взмывая в воздух, и атаковала сверху. Серия ударов — быстрых, точных, смертоносных. Катаны пели в её руках, рассекая свет, оставляя за собой голубые росчерки. Но фигура уклонялась с той же лёгкостью, с какой Ника атаковала. Она знала каждое её движение. Предугадывала каждый выпад. Блокировала каждый удар. — Кто ты?! — закричала Ника, уходя в пике и проносясь под фигурой, пытаясь достать её снизу. — Что ты такое?! Ответом был удар — такой сильный, что Ника едва успела выставить блок. Её отбросило назад, доска выскользнула из-под ног, и она кубарем покатилась по прозрачному полу, чудом не врезавшись в парящую модель дракона. Тот встрепенулся во сне, сверкнул крошечными глазами и снова замер. Ника вскочила. Доска послушно вернулась под ноги. Катаны горели ярче прежнего, метки на руках пульсировали в бешеном ритме, ядро в груди колотилось где-то в горле. — Ладно, — выдохнула она, принимая боевую стойку. — Хочешь драться — будем драться. Она рванула вперёд, и на этот раз в её атаке было всё: боль последних дней, страх за отца, отчаяние от потери летунов, злость на Артёма, любовь к Филу, непонимание того, кто она такая. Всё это вложилось в каждый удар, каждый выпад, каждое движение. Фигура отражала. Идеально. Безупречно. Как программа, созданная для одного-единственного — защищать Колыбель любой ценой. Они кружили по этому бесконечному пространству, и их танец смерти разбрасывал во все стороны искры, заставлял парящие объекты вращаться быстрее, переливался всеми цветами спектра. Катаны сталкивались с катанами, блоки сменялись атаками, атаки — уворотами. Ника взмывала вверх на доске, фигура подпрыгивала следом, используя невидимые опоры. Ника уходила в пике, фигура встречала её клинками на полпути. — Кто ты?! — снова крикнула Ника, блокируя очередной удар и чувствуя, как от напряжения дрожат руки. — Почему ты так похож на него?! Фигура не отвечала. Только атаковала. Снова и снова. Без устали. Без эмоций. Без жалости. И вдруг Ника поняла. — Ты — не он, — выдохнула она, уклоняясь от выпада, который должен был проткнуть её насквозь. — Ты — защитник. Страж. Тот, кого он оставил охранять это место. Она не договорила. Потому что фигура выбрала этот момент для новой атаки — самой стремительной, самой опасной. Два клинка летели в неё с разных сторон, зажимая в клещи, не оставляя пространства для манёвра. Ника сделала единственное, что могла. Она подпрыгнула, доска ушла из-под ног, и она зависла в воздухе на секунду, используя силу, текущую по венам, чтобы удержаться. Клинки пронеслись под ней, скрестились в пустоте, и Ника, падая, ударила обеими катанами сверху, вкладывая в удар всю свою боль, всю свою решимость, всю свою любовь к тому, чьё лицо носила эта бездушная копия. Удар пришёлся в плечо фигуры. Та замерла. На одно бесконечное мгновение в Колыбели воцарилась абсолютная тишина. Даже парящие объекты перестали вращаться. Даже свет замер. А потом фигура начала меняться. Свет, из которого она была соткана, пошёл рябью, задрожал, и из глубины этой дрожи проступили черты. Человеческие черты. Знакомые. Родные. Те, что Ника видела в своих снах, в видениях, на старых фотографиях, которые мать прятала в альбоме. Она уже открыла рот, чтобы закричать, броситься к нему, обнять — но в этот момент раздался голос. — Достаточно. Голос пришёл отовсюду сразу. Из самого света, из парящих объектов, из кода, из стен Колыбели. Он был низким, усталым, но таким знакомым, что у Ники подкосились ноги. — Папа? — прошептала она, не веря. Фигура, с которой она только что сражалась, замерла окончательно. Свет в её глазах погас, и она безжизненно повисла в воздухе — просто копия, просто программа, просто инструмент, выполнивший свою функцию. А из глубины Колыбели, из самого её центра, из сгустка чистого кода, который Ника видела раньше, начала формироваться новая фигура. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть. Сначала — очертания. Потом — лицо. Потом — глаза. Те самые глаза, которые смотрели на неё из темноты лаборатории, когда она была маленькой. Те самые, которые обещали, что всё будет хорошо. — Ника, — сказал он, и в этом одном слове поместилась целая вечность. — Прости. Я не знал, что это ты. Ника стояла, не в силах пошевелиться. Катаны выпали из ослабевших рук и растворились в воздухе, не долетев до пола. Доска исчезла. Осталась только она — маленькая, беззащитная, с бьющимся где-то в горле ядром и слезами, застилающими глаза. — Папа? — переспросила она, будто проверяя, не сон ли это. — Это правда ты? Голос сорвался. Сломался. Рассыпался на тысячу осколков, каждый из которых звенел одной и той же нотой — надеждой. Той самой, которую она так долго в себе душила. Которую прятала за стальной решимостью, за злостью, за болью. Которая, оказывается, всё это время жила где-то в самой глубине, там, где пульсировало ядро, и ждала. Ждала этого момента. Он шагнул к ней. Один шаг. Ника видела, как его фигура обретает плоть — не настоящую, конечно, какую-то иную, сотканную из света и кода, но для неё сейчас это не имело значения. Важно было только то, что он двигался. Что его глаза — те самые, которые она помнила из видений, из обрывков снов, из того единственного момента в лаборатории, когда он держал её за руку, — смотрели на неё. Смотрели так, будто пытались вместить в этот взгляд все пропущенные годы. Второй шаг. Ника чувствовала, как дрожат колени. Как ядро в груди колотится где-то в горле, мешая дышать. Как слёзы, которые она так долго сдерживала, прожигают себе путь наружу, обжигая щёки. Она не вытирала их. Не могла. Потому что стоило отвести руку от лица — и она бы упала. Третий шаг. Он остановился в метре от неё. Протянул руки — медленно, осторожно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом свете, окажется очередной иллюзией, которую создал его измученный разум. — Это я, — сказал он, и в его голосе дрожали слёзы. — Это правда я. Я здесь. Я ждал тебя. Знал, что ты придёшь. Знал... Он не договорил. Потому что дальше слов уже не было. Ника сломалась. Тот невидимый барьер, который она выстраивала годами — из боли, из недоверия, из страха снова потерять, — рухнул в одно мгновение, рассыпался в прах, не выдержав этого взгляда. Этого голоса. Этого «я ждал тебя». Она бросилась вперёд. Её тело двигалось само, повинуясь чему-то более древнему, чем разум. Тому, что заставляет птенца тянуться к теплу матери. Тому, что заставляет ребёнка в толпе находить родное лицо. Тому, что называется просто и невыносимо — любовью. Она врезалась в него, повисла на шее, вцепилась мёртвой хваткой, будто он мог снова исчезнуть, раствориться в этом проклятом свете, оставить её одну. Зарылась лицом в его плечо — и задохнулась. Он пах. Боже, он пах. Тот самый запах, который она не могла вспомнить, но который её тело помнило каждой клеткой. Запах его рубашек, пропитанных кофе и типографской краской. Запах его рук, пахнущих железом и чем-то тёплым, домашним. Запах отца. Её отца. Живого. Настоящего. Здесь. — Папа... — это слово вырвалось не голосом — хрипом, всхлипом, молитвой. — Папа... папочка... папа... Она повторяла его снова и снова, будто пробовала на вкус, будто не могла насытиться, будто боялась, что если замолчит — он исчезнет. Слёзы текли ручьём, заливали его плечо, смешивались с чем-то — может быть, с его слезами? Она не знала. Не видела. Только чувствовала, как его руки сжимают её — сначала неуверенно, будто проверяя, настоящая ли, а потом — со всей силой, на которую он был способен. — Ника... — его голос сорвался, превратился в хриплый шёпот, в котором слышалось столько боли, сколько не вместил бы целый мир. — Ника, девочка моя... маленькая моя... прости... прости меня, пожалуйста... Он плакал. Её отец, который в её памяти всегда был сильным, несгибаемым, готовым на всё, — он стоял и плакал, уткнувшись лицом в её волосы, и его плечи вздрагивали в такт рыданиям, которые он не мог больше сдерживать. — Ты зачем... зачем ушёл? — всхлипывала Ника ему в плечо, и это был не упрёк — вопрос, который жёг её все эти годы. — Ты зачем оставил нас? Зачем оставил меня? Я... я не помнила тебя, папа. Совсем. Только в видениях. Только когда Куб... когда я начала вспоминать... я думала, ты бросил нас. Думала, тебе всё равно. Думала... — Нет-нет-нет, — зашептал он горячечно, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо, взять его в ладони, стереть большими пальцами слёзы, которые всё текли и текли. — Никогда. Слышишь? Никогда. Я люблю тебя больше жизни. Больше всего. Я ушёл, потому что... потому что должен был защитить тебя. Этот монстр, Моргарт... он хотел добраться до тебя. До ядра. Я не мог позволить. Я думал, если я уйду, если спрячусь, если буду держать его здесь, в Энвеле, — он не найдёт тебя. Не доберётся. Ты будешь в безопасности. — Я не была в безопасности! — выкрикнула Ника, и в этом крике была вся боль последних месяцев. — Я чуть не погибла столько раз! Я теряла друзей! Я теряла себя! Бабушка... бабушка погибла, папа! Она умерла у меня на руках! Защищая меня! От него! Он замер. Его лицо исказилось такой мукой, что Ника на секунду пожалела о своих словах. Но они уже вырвались. Уже повисли в воздухе между ними. — Знаю... — выдохнул он. Ника кивнула, кусая губы, чтобы снова не разрыдаться. — Она... она отдала мне ключ. Ключ от лаборатории. Перед смертью. Она знала, папа. Знала, где ты. Знала, что я должна найти тебя. Она... Она не договорила. Потому что он снова прижал её к себе — так сильно, что, кажется, кости хрустнули. — Прости, — шептал он, и это слово было бесконечным. — Прости меня. За всё. За то, что не был рядом. За то, что не смог защитить её. За то, что оставил тебя одну. За то, что сделал тебя... такой. За то, что не спросил. За всё. Прости. — Я не знаю, как тебя простить, — всхлипнула Ника, и это была правда. Самая горькая правда. — Я не знаю. Я так долго ненавидела тебя. Так долго не понимала. А теперь ты здесь, и я... я просто рада, что ты живой. Что я могу тебя обнять. Что ты пахнешь... тем же, чем пах в моих снах. Он рассмеялся сквозь слёзы — коротко, судорожно, неверяще. — Я пахну? Здесь? В этом месте, где даже запахов быть не должно? — Пахнешь, — упрямо повторила Ника, утыкаясь носом в его плечо. — И я не знаю, как это работает. Но пахнешь. И это... это лучшее, что со мной случалось за последние годы. Они стояли так, обнявшись, посреди Колыбели, и вокруг них медленно вращались модели миров, программ, существ. Свет омывал их тёплыми волнами, будто благословлял эту встречу. Время здесь не имело значения — может, прошла секунда, может, вечность. Ника потеряла счёт. — Я столько раз представлял этот момент, — тихо сказал он, гладя её по волосам. — Столько раз видел во сне, как ты входишь сюда, как я могу обнять тебя, сказать, как сильно люблю. И каждый раз просыпался — и понимал, что это сон. Что ты далеко. Что, может быть, никогда не придёшь. — Но я пришла, — прошептала Ника. — Ты пришла, — эхом отозвался он. — Моя девочка. Моя сильная, смелая, удивительная девочка. Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой. Как смотрел — издалека, через код, через помехи — как ты росла, как боролась, как не сдавалась. Как нашла друзей. Как полюбила. Как стала тем, кем стала. — Ты видел? — Ника отстранилась, заглянула ему в глаза. — Ты видел всё это? — Видел. Не всё, но многое. Иногда сигнал пробивался. Я видел, как ты впервые вошла в Энвел. Как получила свои метки. Как сражалась. Как плакала над бабушкой. Как... как целовалась с тем мальчиком, Филом. Ника вспыхнула — щёки залило краской даже сквозь слёзы. — Пап! — Что? — он улыбнулся — впервые за этот разговор, и улыбка была такой родной, такой знакомой, что у Ники снова защипало в глазах. — Я имею право знать, кто целует мою дочь. Он хороший мальчик? — Он... — Ника запнулась, но в её глазах, сквозь слёзы, засветилось что-то тёплое. — Он самый лучший, папа. Он дурак, конечно. Вечно лезет куда не надо, шутит не вовремя, достаёт всех своими приколами. Но он... он любит меня. По-настоящему. И я его тоже. — Тогда я рад, — серьёзно сказал отец. — Рад, что у тебя есть кто-то, кто будет рядом, когда меня не будет. Ника хотела возразить, хотела сказать, что он теперь всегда будет рядом, что она не отпустит его больше, но слова застряли в горле. Она только сильнее прижалась к нему, чувствуя, как сквозь свет и код пробивается тепло — настоящее, живое, отцовское. — Ну всё, всё, — он мягко погладил её по спине, и этот жест был таким родным, таким знакомым по тем обрывкам воспоминаний, что у Ники снова защипало в глазах. — Хватит тут стоять. Ты, наверное, устала. Пойдём, отдохнёшь. — Отдохну? — Ника подняла заплаканное лицо, непонимающе моргая. — Здесь? Отец улыбнулся — той самой улыбкой, которую она видела в видениях, когда он склонялся над чертежами, когда обещал, что всё будет хорошо. — Пойдём. Я тебе кое-что покажу. Он отстранился, но не отпустил её руку — сжал крепко, надёжно, будто боялся, что она исчезнет. Потом повернулся к пустоте и взмахнул свободной рукой. Пространство перед ними дрогнуло. Там, где только что был только бесконечный свет и парящие модели миров, начала формироваться арка. Не обычная — сотканная из тех же золотисто-голубых нитей, что и всё вокруг, но более плотная, более... домашняя, что ли. По краям её пульсировали знакомые узоры — те самые, что Ника видела на своих метках. — Проходи, — отец легонько подтолкнул её вперёд. Ника шагнула, и мир перевернулся.

***

Она стояла... дома. Нет, не совсем. Это был её дом — квартира, в которой она выросла, — но какой-то странный, искажённый, будто отражённый в кривом зеркале. Стены были теми же, но чуть-чуть не под тем углом. Окна выходили туда же, но за ними вместо привычного двора клубился тот самый золотистый свет. Диван стоял на своём месте, но его цвет был чуть бледнее, чем в реальности. На журнальном столике лежали те же журналы, но названия на обложках были написаны символами, которые Ника узнавала — это был код. — Это... — выдохнула она, оглядываясь. — Это наш дом? — Модель, — кивнул отец, заходя следом. Арка за его спиной бесшумно схлопнулась. — Когда я понял, что застрял здесь надолго, то первым делом создал это место. Чтобы не сойти с ума. Чтобы было куда возвращаться, когда охота за Моргартом заходит в тупик. Чтобы... — он запнулся, — чтобы быть ближе к вам. Ника медленно пошла по комнате, касаясь пальцами предметов. Книжная полка — книги настоящие, можно взять, полистать. Телевизор — выключен, но если нажать кнопку... она нажала, и на экране вместо новостей побежали строки кода. — Я не умею делать настоящие передачи, — извиняющимся тоном сказал отец. — Только код. Но он успокаивает. Она прошла дальше, в коридор, ведущий к комнатам. И замерла. Стены здесь были увешаны рисунками. Детскими, корявыми, трогательными. Солнце с лучиками-палочками. Дом с треугольной крышей. Семья из трёх человечков — высокий, пониже и совсем маленький. Собака, похожая на зелёное облако. Цветы, у которых лепестки были разного размера. — Это... мои рисунки, — прошептала Ника, подходя ближе. — Откуда? — Я сохранил их, — голос отца звучал тихо, с какой-то щемящей нежностью. — Перед тем как... ну, перед всем этим. Мама отдала мне папку с ними, когда я уходил в последний раз. Сказала: «Возьми. Может, пригодятся». Я тогда не понял зачем. А потом, когда оказался здесь... они стали единственной ниточкой, связывающей меня с реальностью. Ника провела пальцем по одному из рисунков — тот самый человечек, высокий, с подписью «папа» корявыми печатными буквами. Под ним — другой, поменьше, с подписью «я». — Я помню этот, — прошептала она. — Я рисовала его в больнице. Когда уже не могла вставать. Лежала и рисовала на планшете, который ты мне принёс. — Ты всегда рисовала семью, — кивнул отец. — Всегда. Даже когда сил не было даже карандаш держать — просила, чтобы я держал твою руку, и мы рисовали вместе. Ника обернулась. Он стоял в шаге от неё, и в его глазах блестели слёзы — те самые, которые она уже видела сегодня, но сейчас они были другими. Не горькими. Светлыми. — Пойдём, — сказал он, кивая в сторону гостиной. — Там кое-что ещё. Они вернулись в комнату, и отец указал на угол у окна. Там, на небольшом возвышении, стояли две фигуры. Ника замерла. Мама. Её мама, Ольга, — но не сегодняшняя, уставшая и заплаканная, а та, из её самого раннего детства. Молодая, улыбающаяся, с распущенными волосами, в том самом платье, которое Ника помнила по фотографиям. Она стояла, слегка склонив голову, и смотрела куда-то в сторону — туда, где на рисунках была нарисована маленькая девочка. Рядом с ней — девочка. Лет пяти, в больничной пижаме, с тонкими ручками и большими глазами. Та самая, из сна. Та, которая хотела умереть. Она сидела на маленьком стульчике и держала в руках карандаш, будто рисовала. — Это... — голос Ники сорвался. — Модели, — тихо сказал отец. — Я создал их, когда тоска стала совсем невыносимой. Они не живые, Ника. Они просто... образы. Тени. Напоминания о том, что у меня было. Что я потерял. Ника подошла ближе. Мамина модель не двигалась, не моргала — просто стояла, застывшая в этом вечном мгновении. Но когда Ника коснулась её руки, ткань платья оказалась тёплой и мягкой — отец даже тактильные ощущения запрограммировал. — Я часто разговариваю с ними, — признался он. — Глупо, да? Разговаривать с программами, которые даже не слышат? — Не глупо, — покачала головой Ника, и слёзы снова покатились по её щекам. — Совсем не глупо. Она опустилась на колени перед маленькой девочкой. Та смотрела куда-то в сторону, на лице застыло сосредоточенное выражение — именно такое, какое бывает у детей, когда они рисуют что-то очень важное. — Привет, — прошептала Ника той, которой была когда-то. — Я вернулась. Понимаешь? Я вернулась, чтобы сказать тебе спасибо. За то, что не сдалась. За то, что позволила папе спасти тебя. За то, что дала мне шанс. Маленькая девочка молчала. Конечно, молчала. Она была просто моделью, просто образом, просто тенью. Но Нике на секунду показалось — всего на секунду, — что уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. — Она нравится тебе? — тихо спросил отец, подходя ближе. — Очень, — всхлипнула Ника, поднимаясь. — Она... она прекрасна. Они обе прекрасны. Спасибо тебе. За то, что сохранил. За то, что помнил. — Как я мог забыть? — он обнял её за плечи, притягивая к себе. — Вы — вся моя жизнь, Ника. Вся. И даже здесь, в этом цифровом аду, вы были со мной. Каждый день. Каждую минуту. Они стояли так, обнявшись, посреди этого странного, кривого, но такого родного дома. За окнами клубился свет Колыбели, на стенах висели детские рисунки, в углу застыли модели тех, кого они любили больше всего. — Я так долго искала тебя, — прошептала Ника. — Так долго не знала, где ты, жив ли, помнишь ли обо мне. А ты был здесь. Ждал. — Ждал, — кивнул он. — И дождался. Моя девочка. Моя умница. Моё сердце. Ника закрыла глаза, позволяя себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть дочкой. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на этот миг. P.S. Хочу пригласить вас в свой тгк, где вы сможете найти спойлеры к последующим главам и задать интересующие вас вопросы) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min