Побег от реальности

Дорогие мои читатели, Пусть этот день пахнет не только мимозами и тюльпанами, но и чем-то большим — надеждой, теплом, предчувствием чуда. Я желаю вам такого же счастья. Обычного. Тёплого. Настоящего. Чтобы кто-то смотрел на вас так, как Фил смотрит на Нику. А если такого ещё нет — пусть он обязательно появится. Или пусть вы сами станете для себя тем человеком, который умеет любить без оглядки. Или чтобы вы сами умели так смотреть — на себя, на мир, на эту удивительную жизнь.. С праздником весны, света и самой настоящей любви. С 8 Марта, девочки. Вы — волшебницы🌷

***

Солнце даже не думало вставать. За окном висела та особенная, предрассветная серость, которую не спутаешь ни с чем другим — время, когда ночь уже сдала позиции, но день ещё не вступил в свои права. Город спал, укутанный мартовским снегом, который за ночь успел припорошить всё вокруг свежим, искрящимся покрывалом. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в соседнем доме капает вода из плохо закрытого крана — кап... кап... кап... — и эти звуки казались единственным напоминанием о том, что мир вообще существует. Ника спала. Она лежала на боку, подложив ладонь под щёку, и её лицо во сне было удивительно спокойным — ни следа той постоянной напряжённости, которая не отпускала её наяву. Тонкие синие линии меток, тянущиеся от запястий вверх по рукам, едва заметно пульсировали в такт дыханию — тихо, мирно, будто тоже отдыхали после всех безумств последних недель. Иногда во сне она чуть хмурилась, и тогда линии начинали светиться чуть ярче, но потом дыхание выравнивалось, и всё снова затихало. Криппер, устроившийся в изголовье, время от времени подрагивал ушами. Снилось ему что-то интересное — может быть, бесконечные запасы еды, а может, просто тёплые сны о том, как хорошо быть маленьким летуном в большом и безопасном мире. Иногда он тихонько попискивал и перебирал лапками, будто гнался за кем-то в своих воздушных снах. Рядом с ним, свернувшись пушистым комочком, дремал Крип — он вчера так и не уехал с Кирой, заночевал у Ники, и теперь два летуна оккупировали подушку, как законные хозяева положения. Крип, в отличие от своего вечно голодного собрата, спал с истинно аристократическим достоинством — мордочка чуть приподнята, уши подрагивают, но с таким видом, будто он даже во сне осознаёт собственную важность. В комнате было тепло и уютно. Батареи работали на полную, за окном медленно кружились редкие снежинки, падая на карниз и тут же тая от соприкосновения с тёплым стеклом. Ника дышала ровно и глубоко, и впервые за долгое время в её сне не было ни кошмаров, ни видений, ни голосов — только темнота, мягкая и безопасная, как старое одеяло, которое помнит тепло детства. А потом в эту идиллию ворвался запах. Сначала Ника подумала, что ей снится что-то странное. Может быть, она снова в Энвеле, и там случился пожар? Или Криппер нашел что-то несъедобное и решил это сжечь? Запах был... специфическим. Он напоминал одновременно горелый хлеб, подгоревшее молоко, жжёный сахар и что-то ещё, чему не было названия в человеческом языке. Что-то, что определённо не должно было находиться на кухне в шесть утра. Или вообще когда-либо находиться на кухне. Ника сморщила нос, пытаясь отгородиться от навязчивого аромата, но он проникал сквозь одеяло, сквозь подушку, сквозь сон. Он был везде. Он заполнил комнату, пропитал стены, забрался в каждый уголок. — М-м-м... — простонала она, переворачиваясь на другой бок и натягивая одеяло на голову с такой силой, будто пыталась построить неприступную крепость. — Не хочу... не надо... я сплю... Криппер на подушке заворочался, недовольно чихнул — громко, с присвистом, — и уткнулся мордочкой в бок Крипа. Тот даже не пошевелился. Крип спал с таким безмятежным выражением, будто его лично убаюкивали ангелы, и никакой запах гари не мог нарушить его сон. Запах не исчезал. Наоборот — он усиливался. Теперь к нему примешивались новые ноты: что-то металлическое, что-то сладкое, и что-то отдалённо напоминающее ваниль, но ваниль, попавшую в ад. Ника приоткрыла один глаз. В комнате было темно — шторы задёрнуты плотно, как она любила. Но в коридоре горел свет. И оттуда доносились звуки. Грохот. Звон посуды. Чьё-то приглушённое ругательство. И снова грохот — теперь уже такой силы, что, кажется, дрогнули стены. — Да чтоб тебя... — донеслось с кухни, и Ника узнала этот голос мгновенно, даже сквозь три слоя одеяла и подушку. Фил. Ника села на кровати так резко, что у неё потемнело в глазах. Она заморгала, пытаясь сообразить, что происходит и почему Фил, который обычно спит до полудня, если его не разбудить пинками, и даже пинками не всегда помогает — проверено, находится на её кухне в такую рань. Часы на телефоне, который она нащупала под подушкой, показывали 6:47. — Семь утра, — прошептала она одними губами. — Восьмое марта. Он решил меня убить. Точно. Это самый изощрённый способ убийства — заставить вдыхать запах гари, пока не задохнёшься. Но в голосе не было раздражения. Совсем. Только удивление, лёгкое, тёплое любопытство и что-то ещё — что-то, от чего внутри разлилось приятное тепло, несмотря на ранний час и запах гари. Она откинула одеяло, накинула халат — тот самый, старенький, мамин, который висел на крючке у двери и который она берегла как зеницу ока, потому что он пах домом, — и на цыпочках, стараясь не разбудить летунов, хотя те даже не пошевелились — Криппер только всхрапнул во сне и перевернулся на другой бок, выскользнула в коридор. Запах гари стал просто невыносимым. Он шёл с кухни плотной, осязаемой волной, и Ника на секунду задумалась — не вызвать ли пожарных? Но любопытство пересилило. Если там пожар, подумала она, Фил бы уже орал. А он не орал. Он ругался. Значит, огня нет. Есть только последствия. Она замерла в дверях кухни, и картина, открывшаяся её взгляду, заставила её забыть, как дышать. Фил стоял у плиты. Если это можно было назвать «стоял». Скорее, он парил в клубах дыма, как привидение, явившееся из самого страшного кулинарного ада. Его светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, припорошенные мукой так густо, что казались седыми. Нет, не седыми — белыми, как у старика, пережившего ядерную зиму. Лицо было перепачкано чем-то красным (крем? варенье? кровь? — Ника не стала уточнять, потому что боялась узнать правду), на щеке красовался след от муки в виде отпечатка пальца — видимо, чесался и забыл. Фартук — Ника даже не знала, что у них есть фартук, кажется, он висел здесь ещё с советских времён, — висел на нём криво, заляпанный чем-то подозрительно коричневым. На лбу — полоса сажи. На носу — капля теста. В руках он держал тарелку. На тарелке лежало НЕЧТО. Ника смотрела на это НЕЧТО и пыталась понять, что именно Фил пытался приготовить. Был ли это пирог? Торт? Запеканка? Альтернативная форма жизни? Инопланетный артефакт? Определить было невозможно. Масса тёмно-коричневого цвета (горелая, однозначно горелая, до состояния угля), с розовыми вкраплениями (крем? или он пытался изобразить цветы?), имела совершенно неопределяемую форму и источала тот самый запах, который разбудил Нику. Фил заметил её не сразу. Он стоял, гордо выпрямившись, с выражением лица, которое ясно говорило: «Я — гений, я — творец, я — победитель кухонных баталий, я — повелитель плиты и завоеватель духовки». И только когда Ника, не выдержав, издала странный, сдавленный звук, что-то среднее между кашлем, смехом и предсмертным хрипом, он обернулся. — Ника! — Его лицо расплылось в такой счастливой улыбке, что даже слои муки и гари не могли её скрыть. Глаза горели таким искренним восторгом, будто он только что спас мир. — Ты проснулась! С праздником! Он шагнул к ней, протягивая тарелку, как величайший дар, как священную реликвию, как самое дорогое, что у него есть. — Смотри! — Он ткнул пальцем в розовое пятно на горелой массе. — Видишь? Там, где розовый крем — это сердце. Понимаешь? Я специально так сделал. Ну, сердце. Ника смотрела на это «сердце». Оно действительно отдалённо напоминало сердечко — если сильно прищуриться, закрыть один глаз, повернуть голову под определённым углом и представить, что ты вообще ничего не видишь. Розовое пятно расплылось, смешалось с коричневым, потекло вниз, и теперь это «сердце» больше походило на следствие неудачной хирургической операции. — Было сердце, — поправил сам себя Фил, виновато почесав затылок и добавив на лицо ещё муки. — Пока не подгорело. Но суть же осталась. Ника смотрела на него. На его перепачканное лицо. На его горящие глаза, в которых плескалась такая надежда на одобрение, что у неё защемило сердце. На этот чудовищный, несъедобный, но такой искренний подарок. И она засмеялась. Нет, не засмеялась — заржала. В голос, от души, до слёз, сгибаясь пополам и хватаясь за живот. Она смеялась так, как не смеялась уже давно — может быть, никогда в жизни. Смех вырывался из неё сам, неконтролируемый, освобождающий, смывающий всю ту боль и напряжение, которые копились внутри неделями. Она смеялась и не могла остановиться, и слёзы текли по щекам, и в груди что-то щемило, и одновременно было легко-легко, будто она сбросила тяжеленный рюкзак, который тащила годами. — Фил... — выдавила она сквозь смех, пытаясь вытереть слёзы и снова сгибаясь пополам от нового приступа. — Фил, ты... ты... боже... я не могу... подожди... дай мне секунду... — Эй! — обиженно надулся он, но в глазах уже плясали смешинки, и он изо всех сил пытался сохранить серьёзное лицо, но у него плохо получалось. — Я между прочим с пяти утра тут. С ПЯТИ! Я рецепт искал в интернете! Я муку просыпал — полпачки! Я яйца разбивал — они на пол! Я крем этот взбивал... ну, он должен был розовым быть, а стал каким-то... ну, неважно! Главное — я старался! Честное слово, старался... — Я вижу, — всхлипнула Ника, вытирая слёзы и пытаясь успокоиться, но смех всё ещё прорывался наружу короткими всхлипами. — Очень вижу. Ты весь в муке. Как привидение. Сладкое привидение. Привидение, которое взорвалось на мукомольном заводе. Фил посмотрел на себя, на свои руки, они были белыми, будто он окунул их в известь, на фартук, который когда-то был голубым, а теперь приобрёл абстрактный окрас, на пол, усыпанный мукой, яичной скорлупой и какими-то тёмными ошмётками, и вздохнул — тяжело, обречённо, но с какой-то светлой грустью. — Да, — признал он философски. — Готовка — это не моё. Совсем не моё. Я, наверное, единственный человек в мире, который умудрился сжечь воду. Воду, Ника! Я чайник поставил, а он выкипел... Как так можно? — Ты чайник сжёг? — Ника округлила глаза. — Ну, не то чтобы сжёг... — Фил замялся. — Он просто... почернел немного. Снаружи. Я его отмывать буду. Потом. Когда руки дойдут. Ника снова засмеялась — тише, теплее, уже не взахлёб, а так, лёгкими всхлипами. Она подошла к нему ближе — так близко, что могла разглядеть каждую точечку муки на его лице, каждый отблеск надежды в его глазах, каждую родинку, которую обычно не было видно за слоем обычной чистоты. Потом протянула руку и стерла большим пальцем муку с его щеки. Палец оставил чистую полоску кожи, и это выглядело так интимно, так по-домашнему, что у Ники перехватило дыхание. — Ты у меня самый лучший, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Даже с этим... — она кивнула на тарелку с «произведением искусства», — ...ужасом. И поцеловала его в щёку. Прямо в то место, где только что была мука. Губы коснулись тёплой кожи, и Ника почувствовала, как он вздрогнул — легонько, едва заметно, но она почувствовала. Как напряглись его плечи. Как перестал дышать. Как замер весь, превратившись в статую. Фил замер. Его глаза стали огромными — такими огромными, что, казалось, заняли пол-лица. И в них было столько счастья, столько неверия, столько надежды, что у Ники снова защипало в носу. — Это... — выдохнул он, и голос его сел, охрип, превратился в шёпот. — Это был поцелуй? В смысле, я знаю, что это был поцелуй, я не дурак, но это был поцелуй ПО-НАСТОЯЩЕМУ? Или ты просто муку стирала и так совпало? Скажи честно, я выдержу. — И то, и другое, — улыбнулась Ника, отстраняясь чуть-чуть, но не убирая руку с его плеча. — Муку стёрла и тебя поцеловала. Два в одном. Экономия времени. — Я на седьмом небе, — выдохнул Фил, и в его голосе была такая абсолютная, такая чистая искренность, что Ника снова чуть не расплакалась. Но уже от счастья. — Я на девятом небе. Я вообще не знаю, на каком я небе. Я, кажется, улетел. Ника, ты сделала мой год. Мой век. Мою жизнь. — Тише ты, — смутилась она, отводя взгляд. — Ещё скажешь, что я тебя спасла. — Ты меня спасла, — серьёзно сказал Фил. — Каждый день. Каждую минуту. Когда ты рядом, я дышу. По-настоящему дышу. А когда тебя нет — задыхаюсь. Понимаешь? Ника не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела на него, и в груди разрасталось что-то тёплое, огромное, невыносимо прекрасное. В этот момент на кухню, зевая и потягиваясь, вплыл Криппер. Он плыл по воздуху — лениво, с достоинством, как дирижабль, который совершает утренний облёт территории. Его большие глаза обвели комнату, зафиксировали Фила, потом тарелку в его руках, потом снова Фила. Уши навострились. Нос затрепетал, втягивая запахи. И летун принял решение. Мгновение — и он вспорхнул, легко, как пушинка, бесшумно, как призрак, приземлился прямо на край сковородки, оставленной на плите, и с видом заправского ресторанного критика принялся дегустировать то, что осталось от филовских кулинарных экспериментов. — Эй! — возмутился Фил, делая шаг к плите. — Это Нике! Я для Ники старался! Для неё, а не для тебя, обжора летучий! А ну брысь! Криппер даже ухом не повёл. Он с таким аппетитом жевал что-то подгоревшее и чёрное, с таким блаженством щурился, что сомнений не оставалось — летуну нравилось. Очень нравилось. — Похоже, кому-то по вкусу, — заметила Ника, снова начиная смеяться. — Может, ты открыл новый кулинарный жанр? — Криппер — пылесос, — махнул рукой Фил. — Он всё съест, что угодно, даже уголь. У него желудок из титана. А ты попробуй! Ну, хотя бы кусочек? Маленький? Ради меня? Ника посмотрела на тарелку. Потом на Криппера, который с энтузиазмом уничтожал остатки, довольно чавкая. Потом снова на Фила, в глазах которого горела такая отчаянная надежда, что отказать было просто невозможно. — Знаешь что, — сказала она мягко, забирая у него тарелку и ставя на стол, Криппер мгновенно переключился на неё, выскребая остатки. — Давай я сама приготовлю завтрак. Нормальный завтрак. Который можно есть, не рискуя жизнью. А ты пока... ну, умойся. И отдохни. Ты, наверное, устал. — Я? Устал? — Фил попытался изобразить бодрость, выпятил грудь, расправил плечи, но его тут же предательски качнуло, и он схватился за столешницу, чтобы не упасть. — Ну... может, самую малость. Чуть-чуть. Капельку. Но я в порядке! Я вообще-то король шахтёров, я могу сутками... — Иди, — Ника мягко подтолкнула его к двери. — Я быстро. А ты потом скажешь, вкусно ли у меня получилось. Честно скажешь, без скидок на праздник. Фил посмотрел на неё с такой благодарностью, будто она предложила ему как минимум полцарства и в придачу волшебного коня. — Ты — чудо, — выдохнул он и, чмокнув её в макушку, оставив там ещё немного муки, поплёлся в ванную. На пороге он обернулся: — Ника? — М? — Спасибо. Правда. За то, что ты есть. И вышел, оставив её стоять посреди кухни с мокрыми от слёз глазами и улыбкой, которую невозможно было спрятать. Ника проводила его взглядом, постояла ещё немного, прислушиваясь к себе, к этому новому, непривычному чувству лёгкости и тепла, а потом повернулась к плите. — Ну что, — сказала она Крипперу, который уже выскреб сковородку до блеска и теперь довольно облизывался, сидя на подоконнике. — Будем спасать праздник? Криппер одобрительно пискнул и перевернулся на спину, подставляя пузико солнцу, которое только начинало заглядывать в окно.

***

Через полчаса кухня преобразилась. Ника любила готовить. Это было одно из немногих занятий, которое успокаивало её, приводило мысли в порядок, давало ощущение контроля над чем-то простым и понятным. Здесь, среди муки, яиц и сахара, не было ни Моргарта, ни Куба, ни предательств, ни боли. Только ты и продукты. Только процесс создания чего-то нового из чего-то обычного. Она двигалась по кухне легко, почти танцуя. Достала продукты, включила духовку, нашла любимую бабушкину форму для выпечки — ту самую, старую, ещё чугунную, в которой пироги получались особенно вкусными. — Сегодня будет твой день, ба, — прошептала Ника, проводя пальцем по ободку формы. — Ты бы порадовалась. Посмотрела бы на этого чудика... засмеялась бы. Ты всегда смеялась над такими, как он. Говорила, что дурные парни — самые верные. Она решила приготовить любимое Фила — шарлотку. Простой, домашний пирог, который её бабушка пекла лучше всех на свете. Ника помнила этот запах с детства — яблоки, корица, ваниль, тёплое тесто. Когда бабушка пекла шарлотку, весь дом наполнялся таким уютом, что хотелось закутаться в плед и никуда не уходить. Сидеть на кухне, пить чай с молоком и слушать бабушкины истории о том, как она была молодой, как встретила дедушку, как они полюбили друг друга. Яблоки она нарезала тонкими дольками — так, как учила бабушка, — чтобы они пропеклись равномерно и стали мягкими, почти невесомыми. Нож двигался уверенно, дольки ложились ровными рядами, и в этом было что-то медитативное, успокаивающее. Тесто взбивала венчиком, а не миксером — тоже бабушкин секрет. Говорила, что миксер «убивает душу», а ручное взбивание оставляет тесту жизнь. Что в каждом движении должна быть любовь, иначе пирог получится пустым, красивым только снаружи, а внутри — ни-че-го. — Какая разница? — спросила её Ника в детстве, лет в семь, когда впервые помогала на кухне. — Большая, — ответила бабушка, поправляя на Нике фартук. — Ты же чувствуешь разницу, когда мама тебя обнимает просто так и когда она обнимает, потому что надо? Вот и тут так же. Тесто чувствует. Ему важно, с чем его делают. Сейчас Ника понимала. В каждом движении венчика, в каждом вздохе теста, в каждом аромате, поднимающемся от миски, была та самая жизнь. Которую не измерить алгоритмами, не описать кодом, не запрограммировать. Которая просто есть — или её нет. Пока шарлотка пеклась, Ника занялась кофе. Фил любил кофе со сливками и сахаром — такой, знаешь, почти десерт, а не напиток. Чтобы сладко, чтобы вкусно, чтобы можно было пить и радоваться. Ника подшучивала над ним, что он пьёт не кофе, а «жидкое пирожное», но сама варила ему именно так, как он любил. Сегодня — особенно тщательно, особенно тепло. К кофе она решила сделать кексы с вишнёвой начинкой. Вишня была в морозилке, ещё с лета — мама специально заморозила, зная, что Ника любит печь. Ягоды были крупными, тёмными, пахли солнцем и теплом, когда она достала их из пакета. — Вы будете самыми вкусными, — пообещала Ника вишням, перебирая их. — Самыми сладкими. Тесто для кексов она замесила быстро — тут уж без миксера не обойтись, бабушка бы поняла и простила. Разлила по формочкам, в каждую положила по три вишнинки, сверху присыпала сахаром для корочки. В духовку они отправились следом за шарлоткой, и вскоре по кухне поплыл такой аромат, что даже Криппер, уже сытый после филовских экспериментов, выполз из комнаты и устроился на подоконнике, с надеждой глядя на духовку. — Не для тебя, — строго сказала Ника. — Ну, может, чуть-чуть. Корочку дам. Самую маленькую. Криппер понимающе пискнул и облизнулся. Через сорок минут Ника открыла духовку. Шарлотка получилась идеальной — золотистая, пышная, с карамельной корочкой сверху, которая хрустела, если слегка надавить пальцем. Когда Ника разрезала её, по кухне поплыл такой аромат, что у неё самой потекли слюнки. Яблоки внутри были мягкими, почти прозрачными, пропитанные тестом и ванилью, с лёгкой кислинкой, которая идеально оттеняла сладость. Кексы подрумянились ровно, начинка не вытекла — вишня осталась внутри, тёплая, чуть кисловатая, идеально сочетающаяся со сладким тестом. Ника надкусила один, проверяя, — и зажмурилась от удовольствия. Получилось. Всё получилось. Ника поставила всё на стол, заварила свежий кофе в турке — с кардамоном, как любила бабушка, — разложила салфетки, достала любимые кружки — свою, с котами, и Фила, с глупой надписью «Лучшему шахтёру года», которую ему подарили Вик с Артёмом на день рождения. Она отошла на шаг, оглядывая результат. Стол ломился от угощений. Шарлотка, кексы, вазочка с вареньем, тарелочка с сыром, который Фил тоже любил, кофейник с дымящимся кофе, сливки в маленьком кувшинчике, сахарница. — Красота, — удовлетворённо кивнула Ника и только тогда крикнула: — Фил! Завтрак готов! Иди скорее, пока всё горячее! Из ванной донеслось какое-то нечленораздельное мычание, потом звук падающего предмета, снова мычание, шум воды и, наконец, шаги. Фил появился в дверях кухни — чистый, с мокрыми волосами, которые смешно торчали в разные стороны, полотенцем не пользовался, просто тряхнул головой, в свежей футболке, с розовыми от умывания щеками и сияющими глазами. Увидев стол, он замер. Буквально замер — нога в воздухе, рот приоткрыт, глаза расширены. Он стоял и смотрел на это великолепие, и на лице его сменяли друг друга удивление, восторг, благоговение и какое-то детское, чистое счастье. — Ничего себе, — выдохнул он наконец, опуская ногу и делая шаг в кухню. — Это... это всё ты сделала? Сама? Пока я там мылся? — А ты думал, — усмехнулась Ника, наливая ему кофе в кружку. Пар поднимался над чашкой, смешиваясь с ароматами выпечки. — Садись давай. Остынет же. Фил сел за стол. Медленно, будто боялся что-то сломать или спугнуть. Посмотрел на шарлотку, на кексы, на кофе со сливками, на варенье, на сыр, на Нику, которая улыбалась ему через стол, и вдруг его глаза стали влажными. Серьёзно, по-настоящему влажными. Он быстро моргнул, отводя взгляд, сглотнул, но Ника заметила. Не могла не заметить. — Эй, — встревожилась она, подаваясь вперёд. — Ты чего? Фил? Что случилось? — Ничего, — он быстро моргнул ещё раз, провёл рукой по глазам, будто соринка попала. — Просто... ты такая... и это всё... я даже не знаю. Спасибо. Правда. Спасибо тебе огромное. — Глупый, — мягко сказала Ника, и голос её дрогнул. — Это ты мне спасибо скажешь. За тот... ну, за завтрак, который ты пытался сделать. Это было очень мило. Правда мило. Я запомню. — Пытался — ключевое слово, — фыркнул Фил, но в его голосе слышалась благодарность и тепло. — Я, наверное, единственный человек, который умудрился испортить восьмое марта ещё до того, как оно началось. — Ты его не испортил, — покачала головой Ника. — Ты его сделал. Таким, какое оно есть. Запоминающимся. Они ели молча, но это молчание было не неловким, а тёплым, домашним, уютным. Таким, когда не нужно придумывать темы для разговоров, когда можно просто быть рядом и этого достаточно. Фил уплетал шарлотку за обе щеки, причмокивал от удовольствия, закатывал глаза и мычал что-то нечленораздельное, что должно было означать высшую похвалу. Ника пила кофе маленькими глотками, поглядывая на него поверх кружки, и улыбалась. Криппер крутился под ногами, выпрашивая кусочек, заглядывал в глаза, пищал самым жалобным голосом, на который только был способен. Ника в итоге сдалась — дала ему половину кекса, который тот умял за секунду, даже не жуя, кажется. — Обжора, — покачал головой Фил, глядя, как летун довольно облизывается. — Сам такой, — парировала Ника. — Я между прочим ещё не завтракал! Ну, не считая того, что я пытался приготовить и что Криппер доел, — возмутился он, но тут же отправил в рот очередной кусок шарлотки. — М-м-м... Ника, это божественно. Честно. Ты волшебница. Ты точно волшебница. Ты выйдешь за меня? — Что? — поперхнулась Ника кофе. Кофе пошёл не в то горло, она закашлялась, покраснела и уставилась на него огромными глазами. — Замуж. — Фил дожевал и мечтательно закатил глаза, глядя на остатки пирога. — Я имею в виду, за пирог. Твой пирог. Я готов жениться на этом пироге. Он прекрасен. Он идеален. Он не подгорел. У него идеальный характер. Он не спорит. Он всегда вкусный. Лучший пирог в моей жизни. — Дурак, — рассмеялась Ника, вытирая пролитый кофе. — Ешь давай. Не пугай меня так. — Ем-ем. — Он отправил в рот ещё кусок и продолжил с набитым ртом: — Но если передумаешь насчёт предложения — я всегда открыт. Я вообще человек гибкий. Могу и на пироге жениться, и на его создателе. Рассмотрю оба варианта. — Фил! — Что? Я честный! Криппер согласно пискнул из-под стола. После завтрака Фил засобирался. Он загадочно поглядывал на Нику, что-то бормотал себе под нос, то и дело хватался то за шапку, то за ключи, то за дверную ручку, но никак не мог уйти. Топтался в прихожей, мялся, вздыхал и снова поглядывал. — Ты чего мычишь? — не выдержала Ника, наблюдая за этим цирком. — Как корова. Мычишь и мычишь. Иди уже, если надо. Или не иди, если не надо. Определись. — Мне надо! — горячо заверил Фил. — Очень надо! По очень важному делу! Сверхважному! Судьбоносному! Но я не могу сказать, какому! — Вот прямо сейчас умру от любопытства, — сухо сказала Ника, пряча улыбку в воротнике халата. — Прямо здесь и умру. Завещание писать? — Потерпишь, — великодушно разрешил Фил. — Я скоро. Честно-честно. Вернусь — и тогда... В общем, ты главное никуда не уходи, ладно? Сиди дома. Жди. Поняла? — Поняла, — кивнула Ника. — Буду сидеть и ждать, как та девочка из сказки. Которая ждала-ждала, а потом превратилась в старушку. — Не превратишься, — пообещал Фил. — Я быстро. Как молния. Как ветер. Как... — Как Криппер, когда видит еду? — Примерно. — Он наконец нашёл шапку, натянул её — она тут же съехала набок, закрыв пол-лица, — и выскочил за дверь, крикнув напоследок: — Жди! Я серьёзно! Сюрприз будет! Дверь хлопнула. Шаги затихли на лестнице. Ника проводила его взглядом через дверной глазок, он бежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упал на повороте, но удержался, покачала головой и пошла на кухню — дожидаться. — Странный, — сказала она Крипперу, который уже дрых на подоконнике, наевшись кексов. — Но мой. Криппер даже не пошевелился — только ухо дрогнуло, обозначая, что он слышит и одобряет.

***

Фил летел по улице как на крыльях. Ну, не совсем летел — скорее, бежал, подпрыгивая и чуть не падая на каждом шагу, потому что мартовский лёд под снегом был коварен, как Моргарт в плохой день. Но настроение у него было именно полётное — такое, когда кажется, что ноги не касаются земли, что ты паришь над тротуарами, над машинами, над домами. Он знал, что сегодня нужно сделать всё правильно. Впервые в жизни — всё правильно, от начала до конца. Без дураков, без шуток, без фиговин. Вчера они с Виком и Артёмом долго совещались в его комнате, что дарить девчонкам на Восьмое марта. Сидели на полу, окружённые фантиками от конфет, Криппер постарался, и пустыми банками от газировки, и ломали головы. — Может, книги? — предлагал Вик, самый практичный из них. — Ну, там, фэнтези какое-нибудь. Или детективы. Девчонки любят детективы? Я слышал, любят. — Кира книги не читает, — вздыхал Артём, теребя шнурок от худи. — Она говорит, что в книгах всё неправда. А правда — только в жизни. Она вообще ничего не принимает. Гордая очень. Я ей в прошлый раз шоколадку купил, а она сказала: «Я не нищая, сама куплю». И не взяла. — А что она любит? — спросил Вик. — Не знаю... — Артём задумался. — Кофе любит. Чёрный, без сахара. И чтоб крепкий. И ещё она любит... ну, когда тихо. И чтоб никто не лез. И чтоб её не трогали. Сложно с ней. — С Никой проще, — заметил Вик. — Ника практичная. Ей что-то полезное надо. Ну, там, фонарик, или термос, или... Фил молчал. Он сидел в углу, поджав ноги, и думал. Думал о Нике. О том, как она улыбалась, когда он рассказывал свои дурацкие шутки — улыбалась не потому, что было смешно (потому что смешно не было), а потому что ей было тепло от его присутствия. О том, как она спала, уткнувшись носом в его плечо, и её лицо во сне становилось таким беззащитным, таким детским, что у него сердце сжималось до боли. Он хотел подарить ей что-то особенное. Что-то, что она запомнит навсегда. Что-то, что скажет ей без слов: «Ты для меня — всё. Ты — центр моей вселенной. Ты — причина, по которой я просыпаюсь утром». Идея пришла внезапно, как озарение. Накануне, когда они шли мимо ювелирного магазина в центре, Фил увидел в витрине кулон. Маленький, изящный, на тонкой серебряной цепочке. В нём был камень — синий, глубокий, переливающийся на свету точь-в-точь как метки на руках Ники. Тот же цвет, та же глубина, та же магия. Фил замер тогда перед витриной как вкопанный, забыв, что на улице холодно и дует ветер. Он смотрел на этот кулон и чувствовал, как внутри разрастается уверенность: это оно. Точно оно. Для неё. — Дорого, — сказал Вик, когда Фил поделился идеей, показав фотографию на телефоне. Вик глянул на ценник и присвистнул. — Серьёзно дорого, Фил. Ты уверен? — Плевать, — отрезал Фил. — Я накопил. У меня есть. Я всё лето подрабатывал, помнишь? На стройке, у дяди. Я копил. — А если не понравится? — Понравится. — Фил был уверен так, как не был уверен ни в чём в жизни. — Я знаю. Я чувствую. Это её цвет. Её камень. Её вещь. И вот сейчас он бежал в тот самый магазин, чтобы забрать кулон, который оставил на примерку вчера, продавщица долго уговаривала его подумать, говорила, что для таких молодых людей это слишком дорого, но Фил был непреклонен. В кармане у него лежали все сбережения — смешная сумма для кого-то, но для него — целое состояние, заработанное потом и мозолями. Он готов был потратить каждую копейку, каждую монетку, каждую бумажку. Но сначала — цветы. Потому что Восьмое марта без цветов — не Восьмое марта. Потому что Ника заслуживает самых лучших цветов. Потому что она должна знать, как он к ней относится. Фил ворвался в цветочный магазин как ураган. Дверь хлопнула, колокольчик над ней жалобно звякнул, и продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, убранными в пучок, только ахнула, когда он выпалил с порога: — Мне самые красивые тюльпаны! Самые красивые, какие у вас есть! Для самой лучшей девушки на свете! — Молодой человек, — улыбнулась она, нисколько не испугавшись его напора, видно, привыкла за годы работы ко всему. — У нас много красивых тюльпанов. И красные, и жёлтые, и белые, и даже розовые с полосками. Какие именно вы хотите? — Все! — выдохнул Фил, обводя руками витрину. — Вон те, красные, как огонь. И эти, жёлтые, как солнце. И белые, как... ну, как снег. И розовые. И с полосками тоже. В общем, давайте букет. Огромный букет. Чтобы она ахнула. Чтобы у неё глаза загорелись. Чтобы она запомнила этот день навсегда. Продавщица понимающе кивнула — видимо, такие влюблённые юнцы заходили к ней не раз — и принялась собирать букет. Её руки двигались быстро и уверенно, перебирая стебли, подрезая их, складывая в композицию. Фил смотрел как заворожённый, как из отдельных цветов рождается нечто прекрасное. Через десять минут он вышел из магазина с охапкой тюльпанов такой величины, что его самого почти не было видно. Из-за цветов торчали только шапка и счастливые глаза. — Красота, — выдохнул он, любуясь. — Ника обалдеет. Точно обалдеет. Он двинулся обратно, с трудом различая дорогу за цветами, и пребывал в состоянии полного блаженства ровно до того момента, как во дворе, через который лежал путь к Нике, ему преградила дорогу компания. Трое. Типичные гопники из соседнего района — спортивные штаны, куртки нараспашку, несмотря на холод, взгляды, которые должны были внушать страх, и кривые ухмылки. Один, самый крупный, лениво жевал семечки и сплёвывал шелуху прямо на снег. Двое других курили, пуская дым в морозный воздух. — О, смотрите, — лениво протянул главный, заметив Фила с его огромным букетом. — Цветочки несёт. Девушку, что ли, поздравляет? Какая романтика, парни, а? — Ага, — настороженно ответил Фил, замедляя шаг и инстинктивно прижимая букет к груди, как щит. — Девушку. Самую лучшую. А вам какое дело? — Дело? — переглянулись парни. — Да никакого. Просто цветочки красивые. Дорогие, наверное. Поделиться надо, по-братски. У нас тоже девушки есть. Им тоже цветы нужны. — Я не делюсь, — отрезал Фил. — Эти цветы — для одной, конкретной. И я их никому не отдам. Они двинулись к нему — не быстро, но уверенно, как хищники, которые знают, что добыча никуда не денется. Как волки, окружающие овцу. Фил оценил ситуацию. Трое на одного. Он без посоха, без магии, без друзей. Только букет в руках и дурацкая шапка, которая вечно съезжает на глаза. Шансов ноль. Но он не отступит. — Слушайте, — сказал он миролюбиво, пытаясь говорить спокойно и уверенно. — Давайте без глупостей, а? Мне правда надо идти. Девушка ждёт. У нас сегодня важный день. Праздник. Может, разойдёмся по-хорошему? — Девушка подождёт, — осклабился главный, приближаясь. — А цветочки мы заберём. Или деньгами давай. Что там у тебя в карманах? — Нет у меня денег, — честно сказал Фил, чувствуя, как внутри закипает злость. — Всё на цветы ушло, последние. Так что отстаньте. — Ну значит, цветы наши. — Главный протянул руку к букету. И Фил... улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются испуганные жертвы, надеясь на снисхождение. Другой. Той самой, с которой он в Энвеле бросался на монстров в десять раз больше себя, когда за спиной были Ника и остальные. Той, которая говорила: «Я не сдамся. Ни за что». — Знаете что, ребята? — сказал он спокойно, даже слишком спокойно для той ситуации, в которой оказался. — Я, конечно, не мастер боевых искусств. И магии у меня с собой нет. Но я, между прочим, король шахтёров. У меня целое королевство под землёй, с драконами и сокровищами. И я через такие переделки проходил, что вам и не снилось. Через такие, после которых психолога меняют. Так что... Он взмахнул букетом. Тюльпаны — штука, казалось бы, безобидная. Ну цветы и цветы. Но когда ими машет человек с горящими глазами и безумной улыбкой, они становятся опасным оружием. Первый гопник, попытавшийся схватить Фила за куртку, получил букетом прямо по лицу. Лепестки разлетелись во все стороны, одуряющий запах ударил в нос, и парень на секунду зажмурился, закашлялся, замахал руками. Этой секунды Филу хватило. Он рванул вперёд, проскочил между ними, чуть не сбив с ног второго, и бросился бежать так быстро, как только мог. — Стоять! — заорали сзади. — Лови его! Держи! Но Фил бежал быстро. Очень быстро. Он бегал в Энвеле от монстров, от марионеток, от самого Моргарта — какие-то гопники из соседнего района были для него лёгкой разминкой. Ноги несли его вперёд, сердце колотилось где-то в горле, но он бежал, прижимая к груди остатки букета. Правда, на бегу он потерял половину. Тюльпаны сыпались из рук, падали в снег, и поднять их было невозможно — погоня дышала в спину. — Простите, цветочки! — крикнул Фил на бегу, оглядываясь на падающие цветы. — Я вас помню! Я за вами вернусь! Потом! Когда-нибудь! Он вылетел из двора, пересёк улицу, чуть не попав под машину, и помчался дальше, в сторону Никиного дома. За спиной ещё долго слышались крики и топот, но погоня быстро отстала — то ли гопники не рассчитывали на такую прыть, то ли просто лень было бежать за каким-то психом с цветами по всему району. Фил перевёл дух только через три квартала. Он остановился, тяжело дыша, прислонившись к стене какого-то дома, и оглядел остатки букета. То, что было пышным великолепием, превратилось в жалкое подобие. Половины тюльпанов не было, оставшиеся выглядели помятыми и несчастными, некоторые потеряли лепестки, стебли были поломаны. — Ничего, — сказал он себе, пытаясь отдышаться. — Всё равно красиво. Подумаешь, помялись. Зато история будет, героическая. Она оценит. Он отдышался, поправил остатки букета и двинулся дальше, обходя подозрительные дворы и внимательно глядя по сторонам. Шапка съехала набок окончательно, закрывая пол-лица, но Фил не обращал внимания. До Ники оставалось два квартала, когда на пути возникло новое препятствие. Собака. Большая. Лохматая. Стояла посреди тротуара и смотрела на Фила с таким выражением, будто он был главным врагом её жизни, убийцей всех собак на свете. А может, просто принюхивалась к цветам и решала, съедобны ли они. — Хорошая собачка, — осторожно сказал Фил, делая шаг в сторону, чтобы обойти её по широкой дуге. Голос его звучал максимально миролюбиво, как он только умел. — Красивая собачка. Умная собачка. Пушистая. Я просто пройду мимо, хорошо? Я тебя не вижу, ты меня не видишь. Собака не оценила дипломатии. Она зарычала — низко, угрожающе, из самой глубины груди, и шагнула к нему, оскалив зубы. — Э-э-э, — сказал Фил, пятясь и выставляя вперёд букет как защиту. — Давай договоримся? У меня нет еды. Вообще ничего. Только цветы. Тебе цветы надо? Ты девочка? Тебя тоже с праздником? С Восьмым марта? Поздравляю! Собака, судя по всему, была девочкой. И цветы ей понравились. Очень понравились. Она прыгнула. Фил взвизгнул, ну не смог он сдержаться, когда на тебя летит полцентнера злой шерсти, и выставил вперёд букет, пытаясь защититься. Собака вцепилась зубами в тюльпаны и принялась их трепать с такой яростью, будто это был её заклятый враг, а не просто цветы. Лепестки летели во все стороны, стебли хрустели, снег вокруг окрасился красным и жёлтым. — Отдай! — заорал Фил, дёргая букет на себя изо всех сил. — Это не тебе! Отдай, кому сказал! Фу! Нельзя! Плохая собака! Собака не отдавала. Она рычала, мотала головой, и с каждым её движением из букета вырывались новые цветы, разлетаясь по снегу. Глаза её горели азартом, хвост ходил ходуном — похоже, она считала это лучшей игрой в своей жизни. — Да чтоб тебя! — в отчаянии крикнул Фил и рванул букет что есть силы, упёршись ногами в скользкий асфальт. Собака разжала зубы ровно в тот момент, когда Фил дёрнул. Он кубарем покатился по снегу, перевернулся через голову, врезался плечом в сугроб, прижимая к груди остатки букета. Собака довольно облизнулась, посмотрела на него с презрением и, виляя хвостом, потрусила дальше по своим собачьим делам, оставив за собой след из лепестков. Фил сел в сугробе, тяжело дыша, оглядывая то, что осталось от цветов. Три тюльпана. Три жалких, помятых, с обкусанными краями, с поломанными стеблями, без половины лепестков. — Три, — философски заметил он, разглядывая остатки былой роскоши. — Святое число. Троица. В самый раз. Даже лучше, чем букет. Оригинальнее. Он встал, отряхнулся от снега, куртка была мокрой, штаны порваны на колене, шапка потерялась где-то в процессе падения, и пошёл дальше, сжимая в руке три несчастных тюльпана. Последнее испытание ждало его прямо у подъезда Ники. Ворона. Огромная, чёрная, наглая, с умными злыми глазами, она сидела на ветке дерева прямо над дорожкой к подъезду и смотрела на Фила с таким выражением, будто ждала его всю жизнь. Или, по крайней мере, ждала, когда он подойдёт поближе, чтобы совершить своё чёрное дело. Фил замер, оценивая расстояние до подъезда. Метров десять. Можно пробежать. Но ворона — она быстрая. Она пикирует со скоростью истребителя. Она умная и мстительная. — Да ладно, — сказал Фил сам себе, пытаясь унять дрожь в коленях. — Вороны цветы не едят. Чего ей сдались мои тюльпаны? Ей нужно что-то блестящее, а цветы не блестят. Всё будет хорошо. Ворона, словно услышав его мысли, каркнула — громко, противно, насмешливо — и перелетела на ветку пониже. Совсем низко. Почти над самой головой. Фил сделал шаг. Ворона наклонила голову, следя за ним чёрным глазом-бусиной. Ещё шаг. Ворона каркнула громче и переступила с лапы на лапу. — Только попробуй, — предупредил Фил, поднимая тюльпаны повыше, над головой. — Я серьёзно. Я сегодня уже с гопниками дрался и с собакой. Мне терять нечего. Я псих. Я опасен. Ворона попробовала. Она спикировала на него как истребитель — стремительно, бесшумно, целясь прямо в яркие тюльпаны, единственное цветное пятно в этом сером мартовском дне. Фил взмахнул цветами, отбивая атаку. Ворона взмыла вверх, сделала круг и зашла на второй заход. — Да что ж вы все на цветы-то напали! — заорал Фил, размахивая тюльпанами как саблей. — Это мои цветы! Никины! Для Ники! Отстань, пернатое! Ворона не отставала. Она пикировала снова и снова, и каждый раз Фил едва успевал отбиваться, размахивая тюльпанами как безумный. Тюльпаны теряли последние лепестки, мялись, но держались. Он отступал к подъезду, пятясь и не сводя глаз с пернатого противника, который явно получал от этого процесса огромное удовольствие. Последние метры он преодолел прыжком — ворвался в подъезд, захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За дверью раздалось возмущённое карканье, потом шум крыльев, потом стук клюва по стеклу — и тишина. Фил сполз по двери на пол, сидя на холодном кафеле в подъезде, и посмотрел на букет. Три тюльпана. Мятых, побитых, с обкусанными краями, без лепестков, со следами собачьих слюней и вороньих клювов. Но — живых. Уцелевших. — Вы герои, — выдохнул он цветам, глядя на них с уважением. — Честно. Я вами горжусь. Вы прошли через ад и вернулись. Мы все прошли через ад и вернулись. Он посидел ещё немного, переводя дух, потом встал, отряхнулся и пошёл наверх, к Нике.

***

Ника уже начала волноваться. Прошло два часа. Фил обещал вернуться скоро, а его всё не было. Она перемыла посуду, убралась на кухне, даже успела почитать книгу, которую откладывала месяц, детектив, довольно дурацкий, но отвлекал. Криппер и Крип сладко спали на подоконнике, греясь на мартовском солнце, которое наконец-то выглянуло из-за туч. А Фила не было. Ника смотрела в окно, прислушивалась к шагам на лестнице, проверяла телефон каждые пять минут. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. — Где его носит? — бормотала она, расхаживая по комнате. — Обещал же скоро. Сюрприз, видите ли. Какой ещё сюрприз может быть в его исполнении? Подгоревший торт уже был. Что дальше? Фейерверк в квартире? Наводнение? Она уже собиралась звонить сама, когда в дверь позвонили. Не просто позвонили — позвонили с каким-то особенным, победным напором. Будто человек нажал на кнопку и держал её, пока не открыли, побеждая дверь в честном бою. Ника пошла открывать. На пороге стоял Фил. Если бы Ника не знала его, она бы, наверное, испугалась. Или вызвала скорую. Растрёпанный, без шапки, где шапка? — мелькнула мысль, с синяком на подбородке, свежей ссадиной на скуле, в куртке, на которой не хватало двух пуговиц, и со следами зубов на штанах (собачьих? человечьих? — Ника не решилась уточнять, потому что боялась правды). Одна штанина была порвана на колене, из-под разрыва виднелась разодранная кожа. В руках он держал цветы. Три тюльпана. Мятых, побитых, с обкусанными краями, почти без лепестков, но таких ярких на фоне его помятого вида, что они, казалось, светились сами по себе. — Я нёс их через девять кругов ада, — торжественно объявил Фил, тяжело дыша. Голос его звучал хрипло, но гордо, как у полководца, вернувшегося с поля боя. — Через гопников, собак и ворон. Через огонь и воду. Через мартовский лёд и медные трубы. Возьми. Это тебе. С праздником. Ника смотрела на него. На его синяк, который уже начал расплываться фиолетовым. На его ссадину, из которой сочилась кровь. На его порванные штаны. На его руки, исцарапанные ветками. На его глаза — счастливые, усталые, но такие живые, такие настоящие. И на три тюльпана. Самых красивых тюльпанов в её жизни. — Фил, — выдохнула она, принимая букет и чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, невыносимо прекрасное. — Ты... что случилось? Ты в порядке? Тебя били? Ты упал? На тебя напали? — Долгая история, — отмахнулся он, входя в квартиру и приваливаясь к стене в прихожей, потому что ноги, кажется, отказывались его держать. — Очень долгая и героическая. Там гопники, собака, ворона... Я тебе потом расскажу, когда отдохну. Главное — цветы. Я их спас. Ну, не все. Три — спас. Для тебя. Ника смотрела на него и чувствовала, как глаза начинает щипать. — Ты у меня самый лучший ненормальный, — сказала она тихо, срывающимся голосом. И, не обращая внимания на его грязную куртку, на его синяки, на его порванные штаны, на его исцарапанные руки, шагнула к нему и обняла. Крепко-крепко, как будто он мог исчезнуть, раствориться, испариться. Как будто это был сон, который мог закончиться в любую секунду. Фил замер на секунду, не веря, а потом обнял её в ответ — так же сильно, так же отчаянно, прижимая к себе, зарываясь лицом в её волосы. — Я люблю тебя, — прошептал он ей в макушку, и голос его дрожал. — Знаешь? Очень люблю. Так сильно, что иногда мне кажется — я сейчас разорвусь. Так сильно, что слов нет. Совсем. — Знаю, — ответила Ника, прижимаясь к нему ещё крепче. — Я тоже. Тоже люблю. Очень. Они стояли в прихожей, обнявшись, и вокруг них медленно кружились последние лепестки тюльпанов, выпавшие из букета. Криппер, проснувшийся от шума, выглянул из комнаты, увидел эту картину, понимающе пискнул и уполз обратно — не мешать, дать людям побыть вместе.

***

Вечер наступил незаметно. Ника настояла, чтобы Фил сел и не дёргался, пока она обрабатывает его раны. Синяк на подбородке она помазала какой-то мазью, которую нашла в аптечке, царапины на руках продезинфицировала перекисью, Фил мужественно терпел, только иногда шипел сквозь зубы и зажмуривался, ссадину на скуле заклеила пластырем. — Больно? — спрашивала она, дуя на ранки. — Не-а, — врал Фил, морщась. — Терпимо. Я вообще терпеливый. Я шахтёрский король, мы, шахтёры, всё терпим. — Врёшь, — усмехалась Ника. — Вон как дёргаешься. — Это не от боли. Это от твоих прикосновений. Они электризуют. — Дурак. Порванные штаны она обещала зашить позже. — Я зашью, — пообещала Ника, разглядывая дыру. — Умею. Бабушка учила. — Ты всё умеешь, — вздохнул Фил, сидя на табуретке и глядя, как она колдует над его рукой, заклеивая последнюю царапину пластырем. — Серьёзно. Ты готовишь, как богиня. Лечишь, как доктор. Дерёшься, как воин. Ещё и шьёшь. А я только проблемы создаю. — Ты создаёшь не проблемы. — Ника подняла на него глаза и встретилась с его взглядом — тёплым, благодарным, любящим. — Ты создаёшь жизнь. Интересную. Насыщенную. Без тебя было бы... скучно. Серо. Обычно. — Скучно? — переспросил Фил, не веря своим ушам. — Очень, — подтвердила Ника. — Так скучно, что я бы, наверное, умерла от тоски. Лежала бы на диване и смотрела в потолок. А тут — каждый день приключения. То Моргарт, то Куб, то мобы, то ты с подгоревшим пирогом. Фил расплылся в улыбке, несмотря на боль в разбитой губе и ноющий синяк. — Ну, если так... тогда я буду стараться создавать проблемы дальше. Ради тебя. Чтобы тебе не было скучно. — Только не каждый день, — попросила Ника, заклеивая последнюю царапину и любуясь своей работой. — А то у меня пластыри кончатся. И мазь. И нервы. — Договорились. Через день. — Фил! — Ладно-ладно, через два. Она закончила, убрала аптечку в шкафчик и посмотрела на Фила. Тот сидел на табуретке и смотрел на неё с таким выражением, будто она была самым прекрасным зрелищем в мире. Будто в ней одной заключался весь смысл его существования. — Что? — спросила Ника, смущаясь под этим взглядом. — Ничего. Просто любуюсь. — Дурак, — сказала она, но щёки её предательски покраснели, и она отвернулась, чтобы он не заметил. Но он заметил. Он всегда всё замечал, когда дело касалось её. Фил встал, подошёл к ней, взял за руку. — Знаешь, — сказал он серьёзно, глядя ей в глаза. — Я сегодня всё испортил. Завтрак сжёг — испортил. Цветы половину потерял — испортил. Штаны порвал — испортил. Весь день пошёл наперекосяк с самого утра. — Фил... — Дай договорить. — Он мягко сжал её пальцы. — Я хотел как в кино. Чтобы красиво, романтично, идеально. Чтобы ты запомнила этот день навсегда как самый лучший. А получилось... ну, ты видишь. Но я не сдаюсь. Давай я хотя бы прогулку тебе хорошую сделаю? Ну, чтобы вечер запомнился? На набережной сейчас красиво. Огни зажигают, снег идёт. Пойдём? Ника посмотрела на часы. Восемь вечера. На улице темнеет, но не холодно — мартовская оттепель, лёгкий минус, почти весна. Почему бы и нет? — Пошли, — согласилась она. — Только оденусь потеплее. И тебе куртку другую дам, а то в этой ты замёрзнешь. — Я шахтёрский король, нам холод не страшен, — начал было Фил, но тут же чихнул громко, раскатисто, на всю квартиру. — Ладно, давай куртку. Ника засмеялась и пошла в комнату — собираться.

***

Набережная встретила их тишиной и огнями. Город готовился ко сну, но фонари горели ярко, отражаясь в мокром после дневной оттепели асфальте, создавая длинные золотистые дорожки. Где-то вдалеке лаяли собаки, где-то играла тихая музыка — кафе на той стороне реки ещё работало, и оттуда доносились приглушённые звуки джаза. Ветер был лёгким, почти весенним, пахло в нём уже не зимой, а чем-то новым, свежим, обещающим — землёй, водой, скорым теплом. Ника шла, вдыхая этот воздух полной грудью, и чувствовала, как внутри разливается покой. Редкое чувство в последнее время — покой. Обычно внутри всё бурлило, кипело, тревожилось. А сейчас — тишина. С ним, рядом с ним. Фил шёл рядом, держа её за руку, и молчал. Тоже редкое для него состояние — молчать. Обычно он тараторил без умолку, заполняя словами любую паузу. А сейчас молчал, и это молчание было тёплым, уютным, как плед. Они дошли до смотровой площадки — места, откуда открывался лучший вид на реку и мост. Фил остановился, огляделся и удовлетворённо кивнул. — Здесь красиво, — сказал он, нарушая молчание. — Я специально выбирал. Долго думал, куда тебя привести, чтобы понравилось. Чтоб вау. Чтоб запомнилось. — Красиво, — согласилась Ника, глядя на тёмную воду, в которой отражались огни фонарей, на мост, усыпанный огоньками машин, на далёкие высотки, мерцающие тысячами окон. — Очень красиво. Фил сделал шаг к перилам, чтобы показать ей что-то — кажется, хотел указать на особенно красивый отблеск, — и вдруг его нога поехала. Лёд. Тот самый коварный мартовский лёд, который прикидывается безобидной лужицей, а на самом деле — каток смерти, засада для доверчивых влюблённых. Фил взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно. Ноги поехали в разные стороны, он кувыркнулся в воздухе и рухнул в сугроб, который оказался прямо за перилами, с такой силой, что снег взметнулся фонтаном во все стороны. — Фил! — вскрикнула Ника и бросилась к нему, забыв обо всём на свете. Но лёд был везде. Она тоже поскользнулась на том же месте, взмахнула руками, пытаясь удержаться, и, не в силах остановиться, упала прямо сверху на Фила, в тот же сугроб. Они лежали в сугробе — переплетённые, мокрые, в снегу, который забивался за шиворот, таял на щеках, залеплял глаза. Холод пробирался под куртку, но холода не чувствовалось. Совсем. Только смех — сначала тихий, потом громче, потом уже неконтролируемый, на всю набережную. — Ты как? — выдавила Ника сквозь смех, пытаясь отряхнуться и встать, но снова соскальзывая и падая обратно. — Цел? Ничего не сломал? — Я в раю, — выдохнул Фил, глядя на неё снизу вверх с таким счастливым выражением, будто только что выиграл в лотерею. — В сугробе, мокрый, холодный, но в раю. Потому что ты рядом. — Дурак, — снова сказала Ника, но теперь это слово звучало как самое ласковое признание, как поцелуй, как объятие. Она перевернулась на спину, устроилась рядом с ним в сугробе, снег хрустел, проминался под ними, принимая форму их тел, и посмотрела вверх. Небо было тёмным, глубоким, бесконечным, усыпанным звёздами так густо, что, казалось, их можно было трогать руками. Где-то далеко-далеко, в этой бесконечной черноте, горели свои миры, свои вселенные, свои Энвелы. И где-то там, может быть, сейчас кто-то тоже лежал в сугробе и смотрел на небо. — Красиво, — прошептала Ника, глядя на звёзды. — Ага, — согласился Фил, глядя не на небо, а на неё. На её профиль, освещённый далёкими огнями города. На её глаза, в которых отражались звёзды. На снежинки, тающие на её ресницах. Они лежали молча. Снег таял под ними, превращаясь в воду, холод пробирался всё глубже, но уходить не хотелось. Совсем. — Я хотел как в кино, — вдруг сказал Фил, нарушая тишину. Голос его звучал серьёзно, почти грустно. — Ну, знаешь, романтично. Привести тебя на набережную, показать красивый вид, сказать что-нибудь умное, важное. Чтобы ты почувствовала себя особенной. Чтобы запомнила этот вечер навсегда как самый лучший. А получилось... мы лежим в сугробе, мокрые, замёрзшие, и я даже не знаю, что сказать. — Получилось лучше, — перебила Ника, поворачивая голову к нему. Их лица оказались совсем близко — он мог разглядеть каждую её ресничку, каждую родинку на щеке. — В кино всё ненастоящее. Там сценарий, там актёры, там режиссёр. А это — по-настоящему. Ты упал. Я упала. Мы вместе в сугробе. Это жизнь. Настоящая. — И ты не злишься? — не поверил Фил. — На что? — удивилась Ника. — На то, что ты хотел сделать мне приятно? На то, что старался, даже когда всё шло не так? На то, что из-за тебя я лежу в сугробе в восьмом часу вечера, замёрзшая, мокрая, и смотрю на звёзды? — Она улыбнулась так светло, что у Фила перехватило дыхание. — Это лучшее, что со мной случалось за последние... за всю жизнь, наверное. Фил смотрел на неё и не верил своему счастью. — Ника, — сказал он вдруг, и голос его стал серьёзным — таким серьёзным, каким она его ещё никогда не слышала. — Я хочу тебе кое-что дать. Он сел в сугробе, отряхиваясь от снега, и полез во внутренний карман куртки. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от волнения, а скорее всего, и от того, и от другого вместе. — Я выбирал долго, — говорил он, копаясь в кармане и что-то там нащупывая. — Месяц почти. С Виком советовался, с Артёмом. Они говорили, что я дурной, что не надо так тратиться, что она не оценит, что дорого, что молодой ещё для таких подарков. А я думал: «Нет, надо. Для неё — надо. Для Ники — всё что угодно». Он достал маленькую бархатную коробочку. Чёрную, аккуратную, перевязанную золотой ленточкой. Совсем маленькую — умещалась на ладони. — Это тебе, — сказал он, протягивая коробочку Нике. Глаза его горели, дыхание сбивалось. — С праздником. С Восьмым марта. И вообще... просто так. Потому что ты есть. Ника смотрела на коробочку и чувствовала, как ядро начинает колотиться где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Фил... — прошептала она. — Ты... зачем? Не надо было... — Открывай, — нетерпеливо сказал он. — Ну, давай! Я ждать не могу! Она открыла. На чёрном бархате лежал кулон. Тонкая серебряная цепочка, изящная, почти невесомая, и подвеска — маленький, овальный камень, синий, глубокий, переливающийся в свете фонарей точь-в-точь как метки на её руках. Тот же цвет, та же глубина, та же магия. Ника смотрела на кулон, и слёзы текли по её щекам. Не горькие. Не солёные. Счастливые. Очищающие. Тёплые. — Он похож на цвет твоих татуировок, — тихо сказал Фил, глядя на неё с надеждой и страхом. — На твои метки. Я увидел его в витрине месяц назад и сразу понял — это для тебя. Ничего другого даже смотреть не стал. Выбирал под цвет твоих синих линий. Долго выбирал, честно. Камней много, но этот — самый похожий. Самый твой. Ника подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она улыбалась — светло, открыто, как никогда в жизни. — Фил... — выдохнула она. — Ты... как ты... зачем? Это же дорого... ты же копил... зачем? — Затем, что я тебя люблю, — просто сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Затем, что ты для меня — всё. Затем, что когда я смотрю на тебя, у меня сердце останавливается, а потом начинает биться в десять раз быстрее. Затем, что ты — самая красивая, самая сильная, самая удивительная девушка на свете. Затем, что без тебя я — просто Фил, дурак из шестнадцати лет, который вечно влипает в истории. А с тобой я — король. Настоящий. Затем, что я не знаю, чем я заслужил, что ты выбрала меня, но я каждый день, каждую минуту благодарю судьбу за это. Понимаешь? Ника кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по щекам, и она даже не пыталась их вытереть. — Позволишь? — спросил Фил, беря кулон из коробочки. Она снова кивнула. Он встал, помог ей подняться, и, стоя прямо в сугробе, посреди заснеженной набережной, осторожно застегнул цепочку у неё на шее. Пальцы его дрожали — мелко, предательски, — застёжка никак не поддавалась, но он справился. С третьей попытки, но справился. Кулон лёг на ключицы, холодный сначала, но быстро нагреваясь от её кожи. Синий камень пульсировал в такт её сердцу — тому самому, которого не было, но которое билось, билось, билось. — Тебе идёт, — выдохнул Фил, любуясь. Глаза его сияли. — Очень идёт. Я так и знал. Я когда выбирал, представлял, как он будет на тебе смотреться, и сразу понял — это оно. Ника подняла на него глаза, полные слёз, и улыбнулась. — Фил, — сказала она. — Я... Она не договорила. Потому что в этот момент небо взорвалось. Салют. Праздничный, восьмимартовский, яркий — он взмыл вверх и рассыпался тысячами искр, освещая всё вокруг. Красные, зелёные, золотые, синие огни падали вниз, отражались в воде, в снегу, в её глазах, в камне на её шее. Ника смотрела на это чудо, запрокинув голову, и ветер играл её волосами, развевая их, делая похожей на сказочную принцессу из старых фильмов. В её глазах, огромных и сияющих, отражалось разноцветное небо — синие, красные, золотые всполохи сменяли друг друга, создавая фантастическую, нереальную картину. Фил смотрел на неё. Не на салют. На неё. На то, как свет падает на её лицо, делая его то красным, то золотым, то синим. Как губы чуть приоткрыты в изумлении. Как ресницы вздрагивают при каждом новом залпе. Какая она красивая. Какая сильная. Какая живая. Какая настоящая. И как ему повезло, что она выбрала его. Его, дурака, который сегодня умудрился сжечь завтрак, потерять полбукета, подраться с гопниками, собакой и вороной, и всё равно пришёл к ней. Потому что не мог иначе. Ника почувствовала его взгляд. Она повернула голову и встретилась с ним глазами. В них горел тот же свет, что и в салюте — тёплый, яркий, живой. Свет любви, которая не требует слов. Которая просто есть. Которая сильнее любых преград. — Ты чего? — спросила она тихо, почти шёпотом. Фил шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах, чувствовала тепло его тела даже сквозь холод, даже сквозь мокрую одежду. — Ника, — сказал он, и голос его звучал как самая прекрасная музыка в мире. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. Это не просто слова. Это... это как дышать. Как жить. Когда ты рядом — я чувствую, что могу всё. Что нет ничего невозможного. Что даже Моргарт, даже Куб, даже весь этот безумный мир — ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе. — Фил... — прошептала она. — Ты для меня — свет, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — В прямом смысле. Когда вокруг темно, я смотрю на тебя — и становится светло. Когда страшно, я вспоминаю твою улыбку — и страх проходит. Когда больно, я думаю о том, что ты есть, — и боль уходит. Понимаешь? Ты — моё всё. Моя жизнь. Моя душа. Моё сердце. Всё, что у меня есть. Салют гремел над ними, раскрашивая небо в немыслимые цвета, но они не замечали его. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. Больше, чем в любых обещаниях. Больше, чем в любых клятвах. — Я люблю тебя, Ника, — выдохнул Фил. — Так сильно, что иногда мне кажется — я сейчас разорвусь от этой любви. Так сильно, что хочется кричать об этом на весь мир. Так сильно, что никаких слов не хватит, никогда не хватит. Но я всё равно пытаюсь. Потому что ты должна знать. Всегда должна знать. Ника не ответила. Она просто потянулась к нему и поцеловала. Этот поцелуй был не таким, как раньше. Не быстрым, не робким, не случайным. Это было признание. Обещание. Клятва. Это было всё, что она не могла сказать словами, но что жило в ней всегда. В нём была вся её боль и вся её радость. Все страхи и вся надежда. Вся любовь, которую она так долго прятала глубоко внутри, боясь признаться даже себе. Фил ответил — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал, всё, что копилось месяцами. Его руки обвили её талию, прижимая ближе, её пальцы запутались в его мокрых волосах. Салют гремел, небо взрывалось красками, снег таял под ногами, а они стояли и целовались, и весь мир для них исчез. Только они двое. Только эта секунда. Только эта любовь.

***

Когда поцелуй закончился, они стояли, прижавшись лбами, тяжело дыша, и не могли оторваться друг от друга. — Вау, — выдохнул Фил, открывая глаза. В них было столько счастья, что, казалось, они светились в темноте. — Ага, — согласилась Ника, улыбаясь. — Это было... круто. Очень круто. Лучше салюта. — Очень, — подтвердила она. — Можно повторить? — Обязательно. Не сегодня, но обязательно. Они улыбнулись друг другу, и в этой улыбке было столько счастья, что, наверное, даже звёзды на небе завидовали. Салют стихал, последние залпы уходили ввысь и гасли, оставляя после себя только лёгкий дымок и запах пороха, смешанный с запахом весны. — Замёрзла? — спросил Фил, замечая, как Ника мелко дрожит. — Немного, — призналась она. — Пошли домой. Я чай сделаю. Нормальный чай, без кулинарных экспериментов. Обещаю. — Обещаешь? — Обещаю. — Он поднял руку, будто давал клятву. — Честное шахтёрское. — Ну, если шахтёрское... тогда верю. Они пошли обратно, держась за руки, оставляя на мокром снегу общие следы, которые вели от сугроба к дороге, от дороги к дому. Кулон на шее Ники тихо покачивался в такт шагам, синий камень переливался в свете фонарей, отражая далёкие звёзды. — Фил, — вдруг сказала Ника, когда они подходили к подъезду. — М? — Спасибо тебе. За сегодня. За всё. За то, что ты есть. Он остановился, повернулся к ней и поцеловал её в лоб — нежно, осторожно, будто она была самым хрупким сокровищем в мире. — Это тебе спасибо. За то, что позволяешь мне быть. Рядом с тобой. Она улыбнулась и пошла дальше, утягивая его за собой в тёплый подъезд.

***

Дома их ждали тёплый чай, сонные летуны и долгий вечер, когда можно просто сидеть рядом на диване, укрывшись одним пледом, и ничего не делать. Просто быть вместе. Слушать, как за окном шуршит снег. Смотреть, как Криппер и Крип возятся в углу, выясняя, кто из них главный. Молчать и чувствовать тепло друг друга. — Ника, — сказал Фил, когда чай был допит, а летуны угомонились. — М? — Я хочу, чтобы ты знала. Я всегда буду рядом. Что бы ни случилось. Даже если Моргарт вернётся, даже если Куб снова нападёт, даже если весь мир рухнет. Я буду рядом. Обещаю. — Знаю, — ответила она, кладя голову ему на плечо. — Я тоже. Всегда. За окном падал снег. Где-то далеко, в Энвеле, может быть, шли свои битвы и свершались свои подвиги. Но здесь, в этой маленькой квартире, в этом тёплом вечере, было главное сражение — за счастье. И они его выигрывали. Потому что любовь — это не только подвиги и битвы, не только крики и боль. Это ещё и такие дни. Обычные. Тёплые. Настоящие. Дни, когда даже у героев выходной. — С праздником, Ника, — прошептал Фил, когда она уже засыпала у него на плече. — С праздником, — ответила она сквозь сон. И улыбнулась. P.S. Буду рада если вы подпишитесь на мой тгк, я очень стараюсь радовать вас, выкладывать спойлеры и зарисовки) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min