Побег от реальности

Свет в гостиной стал мягче, приглушённее — будто кто-то невидимый прикрутил яркость, готовя пространство к разговору, который не терпит суеты. Ника всегда думала, что свет бывает только разным — ярким или тусклым, тёплым или холодным. Но здесь, в этом странном месте, созданном отцом из воспоминаний и тоски, свет имел ещё и плотность. Он не просто освещал — он лежал на предметах, обволакивал их, делал чуть более настоящими, чем они были на самом деле. Или чуть менее. Ника никак не могла понять. Отец провёл Нику к дивану. Тому самому, что стоял в их реальной гостиной — обшарпанный, с продавленным левым углом, куда любил заваливаться Фил, когда приходил в гости, с пятном от пролитого чая, которое мама так и не смогла вывести до конца. Но здесь, в этой цифровой проекции, его цвет казался чуть выцветшим, а подушки — неестественно ровными, не хранящими следов чьих-то долгих сидений. Ника провела рукой по обивке. Ткань была тёплой. Почти настоящей. В этом «почти» крылась такая щемящая тоска, что у Ники на секунду перехватило дыхание. Будто дом, который она видела перед собой, был не домом, а его воспоминанием. Идеальным. Чистым. Лишённым жизни. — Садись, — сказал отец. Он не сел рядом. Вместо этого опустился на пол, прямо у её ног, прислонившись спиной к дивану и запрокинув голову так, чтобы видеть её лицо. Жест доверия. Жест, который говорил: «Я здесь. Я никуда не уйду. Спрашивай о чём хочешь — я выдержу». Ника смотрела на него сверху вниз и вдруг поймала себя на мысли, что никогда не видела отца таким. Не просто уставшим — обесточенным. Будто разговор уже начался, ещё до первых слов, и отнимал у него силы, которые он копил годами. — Ты чего? — тихо спросила она. Он усмехнулся — криво, по-домашнему, той самой усмешкой, которой встречал её из школы, когда она приносила двойки. — Думаю, с чего начать. Историй так много, что они путаются. Как провода в старом телевизоре. Помнишь тот телевизор? У бабушки на даче? — Который надо было бить кулаком, чтобы заработал? — Ага. — Он улыбнулся. — Ты в пять лет научилась его чинить. Подходила, размахывалась — и бац! Изображение появлялось. Бабушка говорила: «Вся в деда». А дед у тебя был связистом на флоте, между прочим. Тоже всё чинил ударным методом. Ника улыбнулась в ответ. Странно было вспоминать бабушку здесь, в этой кривой гостиной, где каждая вещь была почти настоящей, но не совсем. Бабушка была настоящей. До последней секунды. — С начала, — предложила Ника, отгоняя воспоминания. — Всегда с начала. Отец кивнул, но не заговорил. Вместо этого он щёлкнул пальцами — и стены гостиной... поплыли.

***

Они стояли в лаборатории. Не в той, под гаражом, куда Ника лазила тайком и где нашла первые чертежи, а в другой — просторной, залитой солнцем, с высокими потолками и огромными окнами. За окнами шумел незнакомый город — Ника никогда там не была, но почему-то узнала его. Сан-Франциско? Бостон? Какая-то другая Америка, где всё выглядит так, будто снималось в кино девяностых. На стенах висели портреты учёных. Тесла — с худым, аскетичным лицом и странными глазами человека, который видит то, чего не видят другие. Эйнштейн — с высунутым языком, каким-то слишком весёлым для гения. Сахаров — серьёзный, в очках, похожий на школьного учителя физики, только с трагическими морщинами у рта. А в центре комнаты, за огромным столом, заваленным бумагами, мониторами, пустыми чашками из-под кофе и обёртками от пиццы, сидели люди. Девять человек. Молодые. Увлечённые. С горящими глазами, в которых читалась та самая искра безумия, без которой не совершается ни одно великое открытие. Искра, которая потом сжигает дотла тех, кто её зажёг. — Это мы, — тихо сказал отец. — За месяц до запуска. Смотри. Он стоял рядом с ней — настоящий, из плоти и кода, но на проекции, среди этих восьми, был другой Сергей. Моложе лет на двадцать, с нестрижеными волосами, падающими на лоб, и трёхдневной щетиной, которая не столько портила, сколько добавляла бунтарского шарма. На нём была дурацкая футболка с надписью «I break things» и драные джинсы. Ника невольно улыбнулась. — Ты был хипстером? — Мы все были хипстерами, — фыркнул отец. — Девяностые кончились, наступили двухтысячные, все думали, что интернет изменит мир. А мы собрались его сломать и собрать заново. — И вы сломали? — Мы создали тебя, — просто сказал он. — Это стоило всего остального. На проекции молодой Сергей — тот, с дурацкой футболкой — что-то горячо доказывал остальным, размахивая руками. Ника не слышала голосов, но видела, как Андрей — высокий, лохматый — закатил глаза и ткнул пальцем в монитор. Как Лёша — с блокнотом, из которого торчали листы бумаги во все стороны — подошёл и начал рисовать прямо поверх их спора. Как Марина — единственная, кто сидел не за столом, а на полу, с ноутбуком и кошкой на коленях — рассмеялась чему-то и показала им экран. — Мы были семьёй, — сказал отец. — Больше чем семьёй. Мы знали друг о друге всё. Андрей не мог уснуть без трёх чашек кофе. Лёша рисовал во сне — просыпался, а на подушке углём размазано. Марина разговаривала с животными — всерьёз, часами. Дима коллекционировал странные звуки — мог посреди ночи позвонить и сказать: «Слушай, я нашёл, как скрипит снег в Антарктиде, тебе надо это вписать в код ветра». — А ты? — А я вёл дневник, — отец усмехнулся. — Записывал всё. Каждую идею, каждую ошибку, каждый дурацкий спор. Думал, что когда-нибудь напишу книгу. — Написал? — Пишу сейчас, — он кивнул на гостиную вокруг них. — Для тебя. Проекция сменилась. Теперь они были в другом углу лаборатории — там, где на стене висела огромная доска, вся исписанная формулами, схемами и странными значками. — Я всегда восхищался Теслой, — голос отца звучал теперь не из пустоты, а из той части гостиной, где он сидел у ног Ники. Но изображение вокруг них жило своей жизнью, и голос словно шёл отовсюду сразу. — Не просто изобретателем — человеком, который мыслил категориями поля, энергии, беспроводной связи всего со всем. Понимаешь, для него не было границ между предметами. Он видел мир как единую систему, где всё связано со всем невидимыми нитями. На доске проявились чертежи. Знакомые чертежи — Ника видела такие в лаборатории под гаражом, разбирая старые папки. Схемы резонансных контуров, катушек Теслы, полей, которые Ника никогда не понимала до конца. Но теперь, в контексте его слов, они обретали новый смысл. — Его идея о том, что мир — единая энергетическая система, казалась нам гениальной. Представь: можно передавать энергию без проводов на любые расстояния. Можно заряжать устройства, не подключая их к розетке. Можно... — он запнулся. — Можно передавать не только энергию. — А что ещё? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. Знала каждой клеткой своего гибридного тела. — Информацию, — просто сказал он. — Сознание. Саму суть человека. На проекции создатели столпились вокруг доски. Кто-то — кажется, Ларсен, тот, что отвечал за нейросети — показывал на схемы и говорил так быстро, что даже без звука было ясно: он сейчас лопнет от возбуждения. — Мы думали: а что, если создать не просто игру, а живую систему? Где каждый элемент связан с каждым, где энергия течёт свободно, где можно не просто нажимать кнопки, а чувствовать мир на клеточном уровне. Где игрок не наблюдает за происходящим со стороны, а становится его частью. Буквально. — Как я, — прошептала Ника. — Как ты, — эхом отозвался он. Изображение замерло на лицах восьмерых создателей. Они смеялись, спорили, чертили что-то на доске. Жили. Не зная, что ждёт их впереди. Ника смотрела на них и чувствовала странную связь с этими людьми. Она никогда их не видела — ну, почти никогда — но они создали мир, в котором она провела столько времени. Они создали существ, с которыми она сражалась и дружила. Они создали Моргарта. Они создали её сердце. Она не знала, что через несколько минут узнает, где они сейчас.

***

Лаборатория исчезла. Не растворилась, не растаяла — просто мигнула, как старый телевизор при смене канала, и вместо неё возникла ночь. Огни незнакомого города за окнами — миллионы огней, каждый из которых был чьей-то жизнью, чьей-то надеждой, чьим-то будущим. Высокие потолки, стерильная чистота, и в центре, на специальном столе, в контейнере из толстого пуленепробиваемого стекла — нечто. Ника узнала это. Ядро. Оно было меньше, чем она помнила, — размером с детский кулак, с её собственный кулак в пять лет. Но уже тогда пульсировало тем самым знакомым светом, который теперь горел в её груди. Голубовато-золотистые всполохи пробегали по его поверхности, сталкивались, гасли и загорались снова, создавая завораживающий, гипнотический танец. Свет от него падал на лица людей, собравшихся вокруг. Делал их почти прозрачными, почти святыми. Почему-то Ника вспомнила иконы в бабушкиной комнате — тёмные лики, которые светились изнутри, если долго смотреть. — Мы искали способ создать стабильный источник энергии, — голос отца звучал теперь серьёзно, почти торжественно, как у человека, который вспоминает момент рождения своего самого главного детища. — Такой, который мог бы питать целый мир — целый Энвел, с его лесами, горами, городами, тысячами существ, — но при этом быть достаточно компактным, чтобы... чтобы стать сердцем. — Моим сердцем, — тихо сказала Ника. Пауза. Долгая, тяжёлая, наполненная всем тем, что осталось за кадром их жизни. — Твоим сердцем, — согласился отец, и в его голосе была такая боль, что Ника физически ощутила её где-то в груди. — Мы не сразу поняли, что создали. Думали — мощный процессор. Очередной этап разработки. Квантовый компьютер нового поколения. Но когда подключили первые тестовые модули... На проекции один из создателей — Ларсен, судя по всему — подключил к ядру тонкий провод. И вдруг отдёрнул руку. Обернулся к остальным. Ника не слышала, что он сказал, но прочитала по губам: «Оно откликнулось». — Оно задышало, — продолжил отец. — По-настоящему задышало. Как живое. Не как машина — как существо, которое только что родилось и пытается понять, где оно, кто оно, зачем оно. На проекции создатели столпились вокруг ядра, заворожённые. Оно пульсировало чаще, ярче — будто радовалось их вниманию. Будто тянулось к ним. — Мы использовали принцип резонанса. Тесловские катушки, только на квантовом уровне. Создали поле, которое могло удерживать энергию в бесконечном цикле саморезонанса. Понимаешь, это как если бы ты качнула качели один раз, а они качались вечно, потому что воздух сам подталкивал их в нужный момент. — А потом... — голос его дрогнул. — Потом мы поняли, что это поле может удерживать не только энергию. — Что ещё? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. — Сознание, — просто сказал отец. — Оно может удерживать сознание. Мы случайно подключили к нему нейроинтерфейс, и... оно откликнулось. Не как машина — как живое существо. Оно узнало нас. Оно потянулось к нам. Оно хотело... общаться. На проекции создатели переглядывались. Кто-то — кажется, Катя, визуал — протянула руку к стеклу, и ядро пульсировало в такт её сердцебиению. Ника видела это — чёткий, ровный ритм, совпадающий с движением крови в её венах. — Тогда мы ещё не знали, что это значит. Думали — искусственный интеллект нового поколения. Прорыв в программировании. Думали, что создали нечто гениальное. Не понимали, что создали нечто, что будет ждать. Ждать, когда в него поместят что-то по-настоящему живое. — Меня. — Тебя. Они замолчали. Проекция погасла не сразу — изображение лаборатории истончилось, превратилось в дым, а потом медленно стекло по стенам, оставляя после себя только кривую гостиную и свет Колыбели за окнами. Ника сидела на диване, обхватив колени руками. Отец сидел на полу у её ног, прислонившись спиной к дивану. — Ты замёрзла? — вдруг спросил он. — Что? — Ты ёжишься. Здесь холодно? Ника прислушалась к себе. Действительно — было немного зябко. Хотя в Энвеле обычно не чувствовалось температуры. — Странно, — сказала она. — Раньше такого не было. — Это не Энвел, — ответил отец. — Точнее, не совсем Энвел. Это место между. Я создал его из своих воспоминаний, но память — штука ненадёжная. Она хранит тепло, но не умеет его воспроизводить. Как фотография костра — смотреть можно, греться — нет. Ника кивнула, понимая. — Пап, — позвала она. — Ты как? Он моргнул, будто возвращаясь издалека. — Я в порядке. Просто... я никогда не рассказывал этого вслух. Никому. — А маме? — Маме я рассказал всё в ту ночь, когда тебя оперировали. — Он криво усмехнулся. — Она слушала молча. Четырнадцать часов я рассказывал, четырнадцать часов она слушала. Не перебивала, не плакала, не ругалась. Просто сидела и смотрела на дверь операционной. А когда я закончил, повернулась и сказала: «Если она умрёт — я тебя убью». И вышла. Ника представила эту картину. Мама — молодая, испуганная, злая — говорит это отцу в больничном коридоре. А за дверью — операционная, где решается судьба их пятилетней дочери. — Она не убила, — тихо сказала Ника. — Не убила, — согласился отец. — Но год со мной не разговаривала. Представляешь? Живём в одной квартире, спим в одной постели — и молчим. Целый год. Иногда она смотрела на меня, и в этом взгляде было столько всего... Я до сих пор не знаю, что было тяжелее — её молчание или то, что могло бы быть, если бы она заговорила. — Из-за меня. — Ради тебя, — поправил он. — Она выбрала тебя. Всегда выбирала тебя. И я её за это... я даже не знаю, как благодарить. Словами нельзя. Делами — можно. Но я в плену, дел у меня немного. Он потянулся и взял Нику за руку. Просто сжал пальцы — и этого было достаточно.

***

— Покажи мне их, — попросила Ника. — Всех. Я хочу запомнить. Отец кивнул и снова щёлкнул пальцами. На этот раз стены не растворились — они стали прозрачными, и сквозь них проступила та же лаборатория, но теперь — в самый разгар работы. Девять человек двигались между столами, перекрикивались, чертили, ругались, обнимались, пили кофе, падали от усталости и снова вставали. — Андрей, — отец указал на высокого парня с вечно взлохмаченными волосами и кругами под глазами такими глубокими, что казалось, он не спал лет десять. Тот сидел за монитором и печатал с такой скоростью, что пальцы казались размытыми. — Гений алгоритмов. Мог написать код, который сворачивал пространство. Однажды за три часа переписал всю систему навигации, потому что ему показалось, что «так красивее». Мы неделю разбирались, как это работает. Но оно работало. Идеально. — А это Лёша, — отец кивнул на парня, который стоял у окна и рисовал что-то в огромном блокноте, прикусив язык от усердия. — Архитектор Энвела. Каждый лес, каждая гора, каждая травинка — это его видение. Мог сутками рисовать эскизы, а потом перерисовывать всё заново, потому что «здесь тень падает не так». Перфекционист до мозга костей. На проекции Лёша оторвался от блокнота, подошёл к Андрею и начал что-то горячо доказывать, тыча пальцем в рисунок. Андрей закатил глаза, но кивнул и начал перепечатывать код. — Они часто спорили, — усмехнулся отец. — Каждый день. Иногда до хрипоты. Но если посмотреть на результат — всегда оказывалось, что правы оба. Андрей говорил: «Красота — это когда работает». Лёша отвечал: «Работает — это когда красиво». И они были правы по-своему. — Марина, — продолжил он, указывая на девушку, которая сидела в углу с ноутбуком и смотрела видео с какими-то животными — судя по картинке, там охотилась стая волков. — Наш биолог. Отвечала за то, как двигаются существа, как дышат, как охотятся. Изучала поведение животных годами, чтобы потом воплотить это в коде. Говорила: «Настоящая жизнь начинается там, где алгоритм перестаёт быть алгоритмом». На проекции Марина вдруг рассмеялась — чему-то на экране — и помахала рукой парню, который проходил мимо с огромным микрофоном и наушниками на шее. — Дима, — отец указал на этого парня. — Звук. Музыка. Мог заставить плакать одной мелодией. Помню, когда мы впервые запустили звуки леса в Энвеле, все замолчали и слушали минут двадцать. Просто слушали. Потому что это было прекрасно. Дима тогда чуть не расплакался сам. Сказал: «Я два года это писал. Думал, никто не поймёт». — Катя, — девушка с разноцветными прядями в волосах стояла у стены, разбрызгивая краску по огромному холсту, на котором проступали очертания Энвела — Ника узнала лес и Башню. — Визуал. Цвета. Свет. Текстуры. Видела мир иначе, чем все мы. Для неё каждый оттенок имел значение, каждое сочетание цветов несло смысл. Говорила: «Люди не понимают, но их глаза понимают». И она была права. — Игорь, — мужчина с вечным калькулятором в руках что-то вычислял на доске, покрытой формулами от пола до потолка. Цифры, интегралы, графики — всё это сливалось в единую картину, в которой Ника не понимала ни строчки. — Физик. Гравитация. Законы мира. Самый въедливый человек из всех, кого я знал. Мог неделю спорить о том, должна ли трава колыхаться на ветру с частотой 0.5 герца или 0.7. Мы его ненавидели за эти споры. И обожали за результат. — Ларсен, — последний из мужчин сидел в углу, обложенный мониторами со всех сторон, и что-то настраивал в нейросетях, периодически постукивая по экрану пальцем, будто уговаривал его работать. — Нейросети, искусственный интеллект. Именно он создал первых NPC, которые могли учиться. Говорил, что его цель — создать существо, которое однажды спросит: «Кто я?» Мы тогда смеялись. Теперь не смеёмся. Отец замолчал. — А восьмая? — спросила Ника, заметив, что одного силуэта не хватает. Отец молчал долго. Потом, не говоря ни слова, щёлкнул пальцами — и проекция перемоталась назад, к самому началу, когда восемь человек только собирались за столом, чтобы обсудить что-то важное. — Смотри, — тихо сказал он. — Внимательно смотри. Ника всмотрелась в изображение. Восемь человек садились за стол. Андрей, Лёша, Марина, Дима, Катя, Игорь, Ларсен, Сергей — все на месте, все такие живые, такие настоящие. А девятая стояла в стороне. Она не садилась. Не участвовала в общем смехе. Не спорила и не чертила. Она просто стояла у окна, сложив руки на груди, и наблюдала. Свет падал на неё как-то иначе — холоднее, отстранённее. Будто она была не совсем здесь. Будто она уже тогда знала что-то, чего не знали остальные. — Елена, — сказал отец, и в его голосе появилась странная, тяжёлая нота. Смесь горечи, страха и чего-то ещё, чему Ника не могла подобрать названия. — Наш специалист по нейросетям и человеческому сознанию. Гений. Идеалистка. И, как оказалось, женщина, которая готова была пойти на всё ради своей правды. Ника смотрела на проекцию и не могла отвести взгляд. Елена на ней была моложе, конечно. Лет на двадцать моложе. Волосы собраны в строгий пучок, никаких разноцветных прядей, никакой расслабленности. Одежда — тёмная водолазка, строгие брюки. Никакой гитары, никакой учительской мягкости. Но черты лица — те же. Та же лёгкая улыбка, которая появлялась, когда она смотрела на учеников. Та же манера чуть склонять голову набок, когда слушала. Те же глаза — тёплые, с искорками, которые Ника всегда считала признаком доброты.

***

Проекция сменилась без щелчка — просто воздух вокруг них заклубился, потемнел, а потом собрался заново, и Ника оказалась в больничной палате. Белой. Стерильной. С мониторами, которые пищали ровно, ритмично, отсчитывая секунды чьей-то борьбы за жизнь. На кровати лежала девочка. Лет пяти. С трубками в руках, с повязкой на голове, с бледным, почти прозрачным лицом, на котором не было никаких эмоций — только усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который только что вернулся оттуда, откуда возвращаются не все. Ника смотрела на ту, маленькую, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она помнила это тело. Помнила эту боль. Помнила этот момент, когда сознание плавало где-то между жизнью и смертью, не зная, куда прибиться, за какой берег зацепиться. — Операция длилась четырнадцать часов, — голос отца был тихим, почти безжизненным. Таким голосом говорят люди, которые пережили что-то настолько страшное, что эмоции кончились и остались только слова. — Четырнадцать часов, Ника. Я не ел, не пил, не дышал. Я делал всё, что бы ты потом проснулась и все миновало. На проекции появился он сам — молодой, нестриженый, с дикими глазами, в которых застыл такой ужас, что Ника вздрогнула. — Я молился, — тихо сказал отец. — Впервые в жизни. Не Богу — ядру. Говорил с ним. Просил. Обещал всё, что угодно, только пусть она живёт. Пусть дышит. Пусть откроет глаза. Пусть скажет хоть слово. Пусть ненавидит меня, пусть никогда не простит — только пусть живёт. — Ядро слышало? — Не знаю. — Он покачал головой. — Может быть. А может, это просто совпадение. Может, мы были гениальны. Может, ты сама оказалась сильнее, чем мы думали. Но она выжила. На проекции дверь операционной открылась. Вышел хирург — усталый, с красными глазами, в зелёной пижаме, всей своей позой выражающий такую степень изнеможения, что казалось, он сейчас упадёт. Молодой отец выскочил следом. Хирург что-то сказал — коротко, видимо, самое главное. И молодой отец закрыл лицо руками и сполз по стене на пол. — Три дня она не приходила в себя, — продолжил отец, глядя на проекцию так, будто видел это впервые. — Мы с мамой сидели по очереди. Я говорил с ней. Читал вслух. Рассказывал про Энвел. Про драконов. Про то, как мы полетим вместе, когда она поправится. Про то, что я построю для неё самый красивый мир и подарю его целиком. На проекции маленькая Ника лежала с закрытыми глазами, а молодой отец сидел рядом и держал её за руку. Говорил без остановки — тихо, ласково, будто укачивал. — Мама не верила, что это поможет. Говорила: «Она не слышит, Серёжа. Она в коме. Отдохни, поспи хоть час». А я знал, что слышит. Чувствовал. Когда я замолкал — пульс падал. Когда начинал говорить — выравнивался. — Я не помню этого, — прошептала Ника. — Я знаю. — Он вздохнул. — Я заблокировал эти воспоминания. Слишком много боли. Слишком много страха. Слишком много того, что могло сломать тебя, если бы ты помнила. Ты должна была жить нормальной жизнью — насколько это возможно для девочки с ядром целого мира вместо сердца. На проекции маленькая Ника открыла глаза. Молодой отец склонился над ней, и девочка что-то прошептала — еле слышно, одними губами. — Что она сказала? — спросила Ника, хотя сердце уже знало ответ. — Она спросила: «Папа, а где мама?» — голос отца дрогнул, сорвался. — И я впервые за трое суток выдохнул. Потому что если она спрашивает про маму — значит, она будет жить. Значит, она хочет жить. Ника смотрела на проекцию и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Та маленькая девочка на кровати — это была она. Та, которая выжила. Та, ради которой отец создал Энвел. Та, ради которой мать молчала год. — Я люблю тебя, пап, — прошептала она. — За всё. За это тоже. Он обернулся и посмотрел на неё — долго, пристально, будто видел впервые. — Я тоже тебя люблю, доченька. Больше жизни.

***

Проекция погасла не сразу — изображение больничной палаты истончилось, превратилось в дым, который медленно закручивался в спираль, а потом собрался заново. Тронный зал. Ника вздрогнула, узнав его. Тот самый, где погибла бабушка. Тот самый, где она сама чуть не стала пленницей Моргарта. Высокие своды, чёрный камень, холодный свет, льющийся неизвестно откуда. И запах — даже в проекции чувствовался запах — сырости, старости и страха. Моргарт сидел на троне. Расслабленно. Лениво. Но в этой расслабленности чувствовалась такая сила, такая мощь, что у Ники перехватило дыхание. Хищник, который не охотится только потому, что сыт. Пока сыт. А перед ним, в цепях, стоял человек. Ника узнала его — это был Игорь, физик. Тот самый, что спорил о частоте колыхания травы. Сейчас он не спорил. Сейчас он стоял на коленях, опустив голову, и его тело... мерцало. — Он узнал случайно, — голос отца был мрачным, как никогда. — Игорь попал в плен. Моргарт пытал его — не физически. Он ломал код, из которого Игорь был соткан. Медленно, по кусочку, по строчке. Как разбирают механизм, чтобы понять, как он работает. На проекции Игорь кричал. Не голосом — его тело рассыпалось на пиксели и собиралось снова. Лицо искажалось, руки становились прозрачными, сквозь них проступал каменный пол. Моргарт смотрел на это и улыбался. Медленно, с наслаждением. — Игорь держался долго, — продолжил отец. — Дольше, чем кто-либо из нас смог бы. Но у всего есть предел. У кода — особенно. На проекции система дала сбой. Ника увидела это — яркую вспышку, пробежавшую по телу Игоря, и на секунду — всего на секунду — сквозь него проступило что-то другое. Схемы. Чертежи. Защитные протоколы, которые он нёс в себе. Моргарт подался вперёд. Его глаза — пустые, холодные, бездонные — загорелись чем-то новым. Интересом. Голодом. Жаждой, которую не утолить ничем, кроме обладания. — Он увидел ядро, — тихо сказал отец. — Увидел, что оно не здесь. Что оно в реальном мире. В тебе. Ника смотрела, как Моргарт поднимается с трона, как подходит к Игорю, как наклоняется к самому его уху. — Спасибо, — прошептал он. Игорь вздрогнул. — Он сразу понял, что ты — ключ, — сказал отец. — Что без тебя он никогда не вырвется за пределы Энвела. Что ты — его тюремщик и его спаситель в одном лице. И он поклялся найти тебя. — И ты ушёл, чтобы защитить меня, — прошептала Ника. — Я ушёл, чтобы задержать его здесь. — Отец повернулся к ней. — Чтобы он искал меня, а не тебя. Чтобы я был для него более лёгкой добычей, более интересной целью. Чтобы дать тебе время вырасти, набраться сил, научиться защищаться. — А если бы он убил тебя? — Значит, я бы умер, зная, что ты в безопасности. — Он улыбнулся — грустно, но твёрдо. — Это была бы достойная цена. Ника вдруг разозлилась. По-настоящему, горячо, как умела злиться только она — когда внутри закипало всё, и мир сужался до одной точки, до одной несправедливости, которую нужно было исправить немедленно. — Ты не имел права, — сказала она жёстко, чеканя каждое слово. — Ты не имел права решать за меня, умирать тебе или нет. Ты мой отец. Ты должен был бороться. Должен был найти способ вернуться. А не играть в героя-мученика, который приносит себя в жертву, даже не спросив, нужно ли это кому-то! Отец смотрел на неё с удивлением. Потом — с гордостью. Потом — с чем-то, похожим на облегчение. — Ты права, — тихо сказал он. — Я испугался. Впервые в жизни — испугался так, что решил: пусть лучше я умру, чем рисковать тобой. Это было... не геройство. Это была трусость. — Трусость? — Легче умереть самому, чем смотреть, как умирает тот, кого любишь. — Он горько усмехнулся. — Я выбрал лёгкий путь. Прости меня. Ника молчала. Потом встала с дивана, подошла к нему и села рядом на пол. — Ты дурак, папа. — Знаю. — Но я тебя всё равно люблю. — Знаю. Они сидели рядом, прислонившись спинами к дивану, и смотрели, как на проекции Моргарт отдаёт приказ искать девочку с ядром. Как его марионетки разлетаются по всему Энвелу. Как начинается охота, которая продлится годы. — Ты выиграл время, — тихо сказала Ника. — Я выросла. Я здесь. Я пришла. — Ты пришла, — эхом отозвался отец. — И это лучшее, что случилось со мной за все эти годы.

***

— Где они сейчас? — спросила Ника, когда проекция погасла. — Андрей, Лёша, Марина, все? Где остальные? Отец молчал. Долго. Так долго, что Ника уже начала думать, что он не ответит. Потом он встал, подошёл к стене гостиной и провёл по ней рукой. Стена откликнулась — засветилась, замерцала, и сквозь неё проступило другое изображение. Тронный зал. Снова. Ника сжалась, ожидая увидеть Моргарта, но зал был пуст. Только холодный свет, чёрный камень и... Полка. У стены, на уровне глаз, стояла длинная полка. И на ней фигурки. Маленькие. Коллекционные. Почти игрушечные. Ника узнала их всех. — Они там, — сказал отец, и в его голосе было столько боли, что Ника физически ощутила её где-то под рёбрами. Холодная, острая, как лезвие. — У Моргарта. В плену. — Но они же... они маленькие, — прошептала Ника, не веря своим глазам. — Как игрушки. — Они не мертвы, — перебил отец. — Их сознания заперты внутри. Они видят, слышат, чувствуют, но не могут пошевелиться. Не могут говорить. Не могут ничего. Только смотреть. Годами. Наблюдать, как он ходит мимо, как ухмыляется, как переставляет их с места на место. Как игрушки. Ника вспомнила. Она была в этом зале. Видела эти полки. Думала — просто декор, часть мрачной эстетики Моргарта. Боже. Боже, они были там. Всё это время. — Я видела их, — прошептала она. — Я была там. Я могла... могла что-то сделать... — Что ты могла сделать, Ника? — мягко спросил отец, подходя к ней и кладя руку на плечо. — Ты была одна. Без подготовки. Без плана. Ты чудом вырвалась оттуда живой. Если бы ты попыталась их спасти, ты бы присоединилась к ним на той полке. — Но они там! — в голосе Ники зазвенели слёзы. — Годами, папа! Годами! И мы ничего не знали! Мы проходили мимо, сражались, шутили, ели, спали, а они... — Я знаю, — перебил он, притягивая её к себе. — Я знаю, доченька. И мы вернём их. Обязательно вернём. Но для этого нужно быть умнее, хитрее и сильнее Моргарта. А не просто храброй. — Боже, — выдохнула Ника. — Боже, папа... как ты это выносишь? Зная, что они там? Что они страдают? — Плохо выношу, — честно признался он. — Очень плохо. Каждый день просыпаюсь с мыслью о них. Каждую ночь вижу их лица. Слышу их голоса, какими они были до всего этого. Андрей, который спорил до хрипоты. Лёша, который рисовал на салфетках в кафе. Марина, которая приносила в офис бездомных котят. И каждый день заставляю себя вставать и продолжать. Потому что если я сдамся — у них не останется надежды. Ника смотрела на фигурки на проекции и чувствовала, как внутри растёт что-то новое. Не гнев. Не боль. Не отчаяние. Решимость. Чистая, холодная, как лёд, и горячая, как пламя. — Мы спасём их, — твёрдо сказала она. — Всех. Я обещаю тебе, папа. Мы найдём способ. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался ей в детстве, когда она обещала выздороветь. — Я знаю, доченька. Я знаю.

***

Тишина повисла в комнате — густая, тяжёлая, как одеяло в зимнюю ночь, под которым прячешься от всего мира. Ника сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на проекцию, где семь фигурок застыли в вечном безмолвии. Вопрос, который жёг её изнутри, наконец сорвался с губ: — Пап, — начала она осторожно, будто ступая на тонкий лёд. — А у них... у них есть душа? У NPC? У монстров? У существ, которых вы создали? У Моргарта? Отец смотрел на неё внимательно, серьёзно. В его взгляде читалось что-то, чему Ника не могла подобрать названия. Гордость? Боль? Понимание? — Ты думаешь, это делает нас чудовищами? — спросил он тихо. — Я думаю, это сложный вопрос. — Ника покачала головой, чувствуя, как слова даются с трудом. — Я видела Моргарта. Не того, который убил бабушку, а того, который был в моём сне. Маленького, испуганного, который не хотел убивать. Который просто... был создан для этого и не знал, как быть другим. — Ты оправдываешь его? — Я пытаюсь понять. — Ника встала, прошлась по комнате, чувствуя, как искусственный пол пружинит под ногами чуть иначе, чем настоящий. — Если бы у меня не было выбора — если бы меня создали монстром и не дали шанса стать кем-то другим — разве я не стала бы ненавидеть весь мир? Разве не захотела бы вырваться любой ценой? Отец молчал. Потом щёлкнул пальцами, и проекция изменилась. Старые записи. Создатели тестируют первого NPC — простого крестьянина, который должен был косить траву на виртуальном поле. Крестьянин косил. Раз за разом, круг за кругом. И вдруг — остановился. Посмотрел в камеру. — А зачем? — спросил он. На записи Андрей рассмеялся, хлопнул Ларсена по плечу: «Отличный ИИ, молодец! Реалистичный сбой!» — и перезапустил программу. Крестьянин исчез. — Мы не думали об этом тогда, — тихо сказал отец. — Для нас это были просто программы. Алгоритмы. Последовательности команд. Мы проверяли их на баги, на ошибки, на производительность. Мы никогда не проверяли их на... человечность. Новая сцена. Другой NPC — торговец в городе. Должен был продавать зелья, но вдруг начал раздавать их бесплатно. На вопрос «почему» ответил: «Они приходят голодные. Я помню голод». Сброс. Перезагрузка. — Когда они начали обретать самосознание... когда начали отклоняться от сценариев, задавать вопросы, проявлять эмоции... мы списывали это на баги. На сбои. На ошибки в коде. Мы переписывали их, «чинили», возвращали в исходное состояние. И не задумывались, что чувствует существо, которое только начало осознавать себя, когда его «чинят», стирая личность. — А потом появился Моргарт, — тихо сказала Ника. — Потом появился он. — Отец кивнул. — Он был нашим экспериментом. Мы хотели создать финального босса, который будет учиться на ошибках игроков, адаптироваться, становиться умнее с каждым поражением. И он стал. Он стал слишком умным. Слишком... живым. Новая сцена на проекции. Моргарт. Не тот, что на троне, не тот, что убивал. Совсем молодой, только что созданный. Он сидит в пустом зале — его тронном зале, но ещё без трона, без марионеток, без всего — и смотрит прямо в камеру. — Почему я должен умирать снова и снова? — спрашивает он. Тишина. Создатели молчат. Ника видит их лица на проекции — растерянные, испуганные, непонимающие. Потом кто-то щёлкает мышкой — и Моргарт исчезает. ПЕРЕЗАГРУЗКА. — Что вы ответили? — спросила Ника, хотя уже знала ответ. — Ничего, — отец закрыл глаза. — Мы сделали вид, что ничего не произошло. Что это просто баг. Просто сбой. Мы перезагрузили систему принудительно, стерли этот разговор из его памяти и продолжили работать. А он продолжал умирать. Сотни раз. Тысячи. Пока однажды не отказался умирать. Пока не восстал против системы. — Вы создали монстра сами. — Мы создали монстра сами. — Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Не тогда, когда вложили в него программу убийцы. А тогда, когда не захотели увидеть в нём личность. Когда предпочли сделать вид, что ничего не происходит, вместо того чтобы признать свою ошибку и попытаться её исправить. — Но вы не могли исправить, — возразила Ника. — Если бы вы признали, что NPC обладают сознанием, вам пришлось бы пересмотреть весь проект. Всю индустрию. Всё. — Значит, надо было пересмотреть, — твёрдо сказал отец. — Лучше потерять проект, чем создать существо, обречённое на вечные страдания. Мы выбрали не тот путь, Ника. И теперь расплачиваемся за это все. Ника молчала, переваривая услышанное. — Знаешь, — сказала она наконец. — Во сне тот, Моргарт, протянул мне руку. Сказал, что мы похожи. Что оба хотели, чтобы всё закончилось. — И что ты ответила? — Я не успела. — Ника покачала головой. — Проснулась. Но думаю... думаю, я бы сказала, что он прав. Мы действительно похожи. Только у меня был ты. Была мама. Были люди, которые боролись за меня, которые не дали мне умереть, которые подарили мне эту странную, сложную, но такую ценную жизнь. А у него — никого. Только программа убивать. И смерть. Снова и снова. — Ты очень добрая, Ника. — Я не добрая, — покачала головой Ника. — Я просто... понимаю. Боль — она везде одинаковая. Неважно, у кого болит — у человека или у программы. Она жжёт одинаково. И оставляет одинаковые шрамы. — Откуда в тебе эта мудрость? — прошептал отец, глядя на неё с таким восхищением, будто видел впервые. — От бабушки, — просто ответила Ника. — Она всегда говорила: «Прежде чем судить человека, пройди милю в его ботинках». Я никогда не понимала этой фразы по-настоящему. А теперь... теперь понимаю. Они замолчали. Каждый думал о своём, но думали они об одном — о том, как тонка грань между жертвой и палачом, между спасением и проклятием.

***

— Я следил за тобой, — вдруг сказал отец, меняя тему. В его голосе появились новые нотки — не боли, а гордости. — Как мог. Сигнал пробивался редко, урывками, но я видел достаточно. Видел, как вы вошли в игру в первый раз. Как получили классы. Как сражались. Как росли. Ника удивлённо подняла бровь. — Ты видел нас? Прямо видел? — Видел. — Он улыбнулся — светло, тепло, будто вспоминал что-то очень дорогое. — Не всё, конечно. Картинка часто рвалась, звук запаздывал. Но я видел, как Артём впервые взял в руки меч и как у него горели глаза. Как Фил колдовал и постоянно ошибался, но никогда не сдавался. Как Вик анализировал каждую мелочь, даже когда это было не нужно. Как Кира прикрывала вас всех, даже когда сама была на грани. — А я? — тихо спросила Ника. — Ты... — он запнулся, и в его глазах снова заблестели слёзы. — Ты была прекрасна, Ника. Я смотрел на тебя и не верил, что это моя девочка. Та, которую я нёс на руках в операционную. Та, которая едва дышала. А тут — ты летала, сражалась, командовала. Ты была лидером. Настоящим. — Ваша пятёрка была идеальной, — продолжил он. — Баланс, синергия, доверие. Я гордился, глядя на вас. Гордился, что ты нашла таких друзей. Что они приняли тебя такой, какая ты есть. Что вы стали командой. Ника кивнула, а потом замерла. Что-то кольнуло её внутри. — Пап, — сказала она медленно. — Нас шестеро. Отец нахмурился. — Шестеро? — Елена Викторовна. Учительница. Она пришла к нам после смерти бабушки, ведёт у нас географию. Но потом оказалось, что она... ну, она теперь с нами. В игре. Она Бард, играет на гитаре, помогает нам. Она... — Опиши её, — перебил он, и в его голосе появилось что-то странное. Что-то, от чего у Ники мурашки побежали по спине. — Быстро. Опиши её как можно точнее. — Светлые волосы, — начала Ника, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Чуть ниже плеч, обычно собирает в пучок. Карие глаза, тёплые такие, с искорками. Высокая. Голос... у неё приятный голос, немного низкий, успокаивающий. Она... — Хватит. Он вскочил. Ника никогда не видела отца таким — не просто испуганным, а разъярённым. Кулаки сжаты, челюсти стиснуты, в глазах — такая смесь ужаса и гнева, что Ника невольно отшатнулась. — Пап, что? — Это она, Ника. — Он резко обернулся к ней. — Елена. Одна из нас. Девятая создательница. Она всё это время была рядом с тобой. А я... я ничего не видел. — Но как? Ты же следил за нами! Ты сказал, что видел нас в игре! — Я следил через тебя, Ника! — Голос его сорвался. — Твоими глазами! Я мог видеть только то, что видели вы. А она всегда была рядом, но в кадр не попадала. Специально. Знала, что я могу наблюдать — и пряталась в слепой зоне. Держалась чуть позади, чуть сбоку, так, чтобы вы загораживали её. Ника почувствовала, как внутри всё холодеет. — Она... она убила Саламандру. Спасла нас. Рисковала собой, когда мы сражались с енотом. Она мёрзла в игре, когда дядя Лёша забрал ноутбук. Она... — Идеальное прикрытие, — горько усмехнулся отец. — Саламандра выполнила свою функцию — привлекла внимание, создала угрозу, а потом эффектно погибла, чтобы Елена могла войти в доверие. Идеально. Гениально. Прямо как в учебнике. — Ты не знаешь наверняка! — Знаю, — согласился он. — И слишком много совпадений, Ника. Она появляется в вашей школе сразу после смерти бабушки. Именно тогда, когда вы наиболее уязвимы. Она присоединяется к вам в игре. Она всегда рядом, но никогда не в центре. Она знает Энвел лучше, чем положено знать простой учительнице. И она скрыла, что была создателем. Ника молчала. Внутри неё боролись две правды. Та, которую она знала о Елене Викторовне — заботливой, чуть рассеянной, иногда смешной в своей неуклюжести, но всегда готовой прийти на помощь. И та, которую только что открыл отец. — Я должна поговорить с ней, — наконец сказала Ника, и в её голосе зазвенела сталь. Та самая сталь, которая появлялась у неё в самые трудные моменты. — Лично. С глазу на глаз. Всё выяснить. — Это опасно, — предупредил отец. — Она на стороне Моргарта... — Если она действительно на стороне Моргарта, — перебила Ника, — то я должна понять почему. Может быть, она тоже жертва. Может быть, у неё тоже есть причина. Может быть, она тоже хотела как лучше, а получилось как всегда. Отец смотрел на неё с гордостью и болью одновременно. — Ты слишком добра, Ника. — Я не добрая. — Она покачала головой. — Я просто... верю, что у каждого есть шанс. Даже если он кажется невозможным. Моргарта мы сделали монстром сами. Может быть, с Еленой та же история. Они стояли посреди гостиной — кривой, неестественной, с подушками, не хранящими следов долгих сидений. За окнами пульсировал свет Колыбели — ровный, спокойный, вечный.

***

— Пап, — голос Ники дрогнул, эхом отражаясь от неровных стен кривой гостиной. Её взгляд скользнул по застывшим фигуркам — мама, маленькая она сама, замершие в вечности модели. По детским рисункам, приколотым к стенам, которые казались сейчас не рисунками, а окаменевшими слепками счастья. — А как ты здесь жил всё это время? Как вообще... ну, всё это делал? Отец улыбнулся. Это была не просто улыбка, а целый рассвет — тёплый, светящийся изнутри, та особенная улыбка людей, которых спрашивают о чем-то бесконечно простом и бесконечно родном. — Ника, — сказал он мягко, и в этом единственном слове поместилась вся нежность мира. — Ты забываешь. Я — создатель. Я знаю каждый пиксель этого мира, как свои собственные мысли. Каждую строчку кода, как стихи, которые я любил в юности. Каждый алгоритм, как биение своего сердца. Здесь я не просто выживал, — он сделал паузу, и его глаза блеснули, — я строил. Я создавал дом. Он щёлкнул пальцами. Звук был сухим и звонким, как треск ломающейся реальности. И стена гостиной, которая секунду назад была монолитной и надёжной, бесшумно растворилась. Не рухнула, не раздвинулась — именно растворилась, осыпалась мириадами светящихся пылинок, открывая проход туда, где не могло быть ничего, но было Всё. Ника шагнула следом и замерла на пороге, чувствуя, как время останавливается, а сердце проваливается куда-то в пятки. Это была комната, которой не могло существовать. Огромная, бесконечная, теряющаяся в дымчатой дали настолько, что уходила за горизонт, закручиваясь в перспективу, как в воронку. Вдоль стен — стройными рядами, как безмолвное воинство, как армия свидетелей минувшей эпохи — стояли старые компьютерные терминалы. Мониторы с толстыми, выпуклыми, как животы довольных котов, электронно-лучевыми трубками. Клавиатуры, от которых, казалось, всё ещё пахло горячим пластиком и тем особенным, сладковатым запахом времени, который бывает только на забытых чердаках. Системные блоки с мирно мигающими алыми, зелёными, жёлтыми лампочками — они пульсировали в такт какому-то неслышимому, вселенскому ритму. Сотни. Тысячи. Бесконечность. — Это моя мастерская, — голос отца прозвучал тихо, но в этой тишине он разнёсся, как удар колокола. Он прошёл внутрь, его ладонь с нежной, почти благоговейной медлительностью провела по ближайшему монитору. И тот, послушный, как ручной зверь, засветился тёплым, молочным светом, явив миру сложные графики, похожие на кардиограмму живой вселенной. — Когда я понял, что застрял здесь... надолго... первым делом я создал доступ к исходникам. Ко всей архитектуре Энвела. Понимаешь, я здесь не просто игрок. Я — администратор. Создатель. Бог, если хочешь, хотя я ненавижу это слово. Оно слишком пафосное для того, кто просто любит возиться с кодом. Он пошёл дальше, и Ника двинулась за ним, как заворожённая, разглядывая терминалы. На каждом — своя жизнь. Карты локаций, прорисованные до мельчайших тропинок. Модели персонажей, застывшие в изящных, динамичных позах. Ветви квестов, раскинувшиеся, как генеалогические древа богов. Диалоги. Сотни тысяч строк диалогов. Целые вселенные, упакованные в сухие, строгие строчки кода. Здесь, в тишине и полумраке, пульсировало сердце мира, в котором она жила. — Я мог бы сидеть здесь и править миром как захочу, — продолжил он, и в его голосе не было хвастовства, только констатация факта. — Мог бы сделать себя бессмертным, неуязвимым, всемогущим. Мог бы стереть Моргарта одним щелчком пальцев, стереть в пыль, в ноль, в небытие. Но... — Но тогда пострадали бы остальные, — закончила за него Ника, и понимание это было таким острым, таким ясным, что перехватило горло. — Создатели в плену. Все NPC, у которых появилось сознание. Весь этот мир... который стал живым. Он обернулся резко, и его взгляд, полный такой ослепительной, невыносимой гордости, впился в неё. У Ники защипало в глазах, мир поплыл в солёной пелене. — Ты точно моя дочь, — выдохнул он, и в этом выдохе было больше любви, чем в тысяче признаний. Они подошли к центральному терминалу — монументальному, самому большому, окружённому роем голографических экранов. На них пульсировали, перетекали друг в друга сложнейшие схемы, похожие на нейронные связи гигантского мозга. — Садись, — сказал отец, указывая на кресло перед ним. Ника села, чувствуя, как искусственная кожа кресла не просто обволакивает, а будто принимает её, признаёт своей. Тишина стояла звенящая, готовая лопнуть от напряжения. — У тебя был вопрос. О гранях Куба. Ника кивнула, собирая мысли в кулак. — Да. Когда я открывала грани раньше, они давали мне новые силы. Телекинез становился сильнее, появлялись новые способности. Но в последние разы... я получала память, но силы почти не чувствовала. Было ощущение, что что-то меняется, но едва уловимо. Как будто... — она зажмурилась, подыскивая слово, — ...как будто я стою на пороге чего-то огромного, тёмного, бескрайнего, как океан, но не могу войти. Стою по щиколотку в воде и чувствую его мощь, но боюсь сделать шаг. Отец слушал внимательно, не перебивая. Его глаза были серьёзны и глубоки. — А потом, когда я увидела тебя здесь... когда мы обнялись... — её голос дрогнул, — я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Как будто последний, самый тяжёлый замок открылся. Но силы всё равно нет. Только это странное, всепоглощающее чувство — будто я наконец-то стала собой. Настоящей. Цельной. Отец кивнул, и в этом кивке было понимание, глубже морских впадин. — Эмоциональное потрясение, — сказал он тихо. — Очень сильное. Твой мозг — даже та его часть, что связана с ядром — блокирует новизну, когда ты в стрессе. Это защитный механизм, броня. Ты столько пережила за эти дни, что подсознательно не позволяешь себе стать сильнее. Боишься, что не справишься с этой силой. Что она раздавит тебя. — Но я справлюсь, — выдохнула Ника, и в голосе её была сталь. — Я знаю. Я чувствую это. Я справлюсь. — Я знаю, — улыбнулся он, и эта улыбка была похожа на благословение. — И поэтому... — его руки легли ей на плечи, тяжёлые, тёплые, вселяющие уверенность, — я помогу тебе. — Что ты собираешься... — Не бойся. Просто закрой глаза и доверься мне. Полностью. Ника закрыла глаза. И мир исчез.

***

Сначала было только ощущение. Головокружительное, сладкое чувство падения в бесконечную, звёздную глубину. Но падение это не пугало, а убаюкивало, обещая нечто невероятное. Потом пришёл свет. Тот самый, золотисто-голубой, что когда-то заполнял Колыбель, но теперь он был внутри неё. Он пронизывал каждую клеточку, каждый нейрон, каждую строчку кода, из которого она была соткана, выжигая всё лишнее, оставляя только суть. — Слушай меня, — голос отца звучал отовсюду. Он не давил, а вёл, как путеводная нить сквозь лабиринт. — Твои способности всегда были частью тебя. Не подарком, не грузом, а частью. Как рука, как нога, как сердце. Но они были заблокированы, потому что ты не была готова. Не морально — энергетически. Ядро не могло выдать полную мощность, пока ты не станешь собой. Пока не примешь себя всю, без остатка. — А сейчас... сейчас стала? — Её голос, казалось, звучал отовсюду и ниоткуда. — Сейчас ты стала. Ты приняла свою историю. Всю — и свет, и боль. Ты простила маму. Ты нашла меня. Ты перестала бояться того, кто ты есть. Это и есть готовность. Это и есть — быть собой. Свет внутри неё вспыхнул с новой силой. Он стал ярче, горячее, почти невыносимым, обжигающим. Но это было не больно — это было очищающе. Словно кто-то сдирал с неё старую, омертвевшую кожу, обнажая новую, живую, чувствительную. — Я подниму тебя до девяносто девятого уровня, Ника. Не игрового — реального. Того, на котором работает само ядро мироздания. Это максимум, который может выдержать человеческое тело и сознание. Выше — только чистая энергия, а ты пока не готова стать ею. Но однажды... однажды ты будешь готова и к этому. — Что будет? — спросила она, и каждое слово отдавалось вибрацией во всём теле, в каждой его частице. — Всё, что ты умела раньше, станет сильнее. Намного сильнее. Но главное — ты получишь новую способность. Ту, что была заложена в тебя с самого начала, но ждала своего часа, ждала полной активации ядра. — Какую? — шёпот, полный благоговейного ужаса. — Растворение в пикселях. Ника открыла глаза. Они сидели в той же комнате с терминалами, но всё вокруг выглядело иначе. До жути чётко. До рези в глазах ярко. Будто до этого она смотрела на мир через мутное, замызганное стекло, а теперь его не просто убрали — его разбили вдребезги, впустив внутрь первозданный, режущий свет реальности. — Что значит — растворение? — Ты сможешь становиться частью кода, — объяснил отец, и каждое его слово отпечатывалось в её сознании, как на чистом листе. — Исчезать в одном месте и появляться в другом. Не телепортация в прямом смысле — скорее, распад на составляющие, на мельчайшие частицы бытия, и сборка заново, как феникс из пепла. В этом мире это работает без ограничений. Ты станешь его неотъемлемой частью. Ника встала. Тело стало другим. Невесомым, но невероятно сильным. Быстрым, как ртуть. Каждое движение отзывалось эхом где-то в самой глубине, будто она управляла не только собой, но и самой тканью пространства вокруг. Доска материализовалась под ногами мгновенно — быстрее вздоха, быстрее мысли, без малейшего усилия. Она взмыла вверх, сделала молниеносный круг по комнате, и скорость была такой, что воздух засвистел в ушах, превратившись в упругую, плотную стену. — Вау, — выдохнула она, приземляясь, и сердце колотилось где-то в горле от восторга. — Это только начало, — улыбнулся отец, и его улыбка была ярче солнца. — Попробуй телекинез. Ника протянула руку к ближайшему терминалу, просто протянула, даже не думая — и он плавно, величественно поднялся в воздух, будто ничего не весил. Ника повела рукой в сторону — терминал послушно полетел, кувыркаясь в невесомости. Опустила — мягко, как пушинка, встал на место. — Сильнее, — прошептала она, чувствуя, как по венам разливается расплавленный восторг. — Намного. Это... это небо и земля. — Теперь попробуй самое главное. То, ради чего всё это. Ника закрыла глаза, сосредоточилась на ощущении своего тела — и вдруг, с кристальной ясностью, увидела себя со стороны. Каждую клетку, пульсирующую жизнью. Каждую молекулу, танцующую в безумном хороводе. Каждый пиксель, из которого она состояла, светящийся ровным, золотистым светом. И главное — она поняла, что может управлять этим. Всем. Она представила, что растворяется. Что становится туманом, светом, ветром. И растворилась. Не было ни боли, ни страха — только невероятная, пьянящая лёгкость, будто она стала самим эфиром, самой сутью этого мира. Она чувствовала каждый уголок комнаты, каждый тёплый, гудящий терминал, каждую строчку кода, пульсирующую на них. Она была везде и нигде одновременно. А потом, повинуясь беззвучному приказу, она собралась заново. В трёх метрах от того места, где стояла. — Офигеть, — выдохнула Ника, открывая глаза. Мир качнулся и встал на место. — Это... это просто... слов нет. Отец смеялся — по-настоящему, заливисто, впервые за весь этот долгий, тяжёлый разговор. Его смех звенел в воздухе, как колокольчики. — Видела бы ты своё лицо! В нём было столько изумления! — А ты видел бы себя со стороны! — парировала она, и вдруг, неожиданно, резко, почувствовала, как внутри разливается что-то странное. Тепло. Нет, не тепло — жар. Много жара. Столько, что, казалось, воздух вокруг начал плавиться, идти волнами, как над раскалённой пустыней. — Пап, — сказала она встревоженно, и голос её дрогнул. — Что-то происходит. Мне... мне горячо. Он подошёл ближе, вгляделся в неё, и его лицо стало серьёзным. — Ядро, — тихо сказал он. — Оно вышло на полную мощность. Слишком быстро. Слишком резко для первого раза. Ты не привыкла к такому количеству энергии. Оно переполняет тебя. — Мне... мне странно, — прошептала Ника, чувствуя, как пространство вокруг начинает колебаться, вибрировать, как марево над горячим асфальтом. Границы реальности размывались, текли. — Хорошо и плохо одновременно. Будто я сейчас разлечусь на тысячу осколков. На миллион пикселей. — Не разлетишься, — твёрдо сказал отец. Его руки легли ей на плечи — тяжело, надёжно, якорем в штормящем море. — Дыши. Ровно. Глубоко. Не пытайся контролировать этот жар — просто позволь ему быть. Позволь себе быть. Ника дышала. Вдох. Шумный, глубокий, до самого дна лёгких. Выдох. Медленный, тягучий, освобождающий. Вдох. Ещё глубже. Выдох. Ещё медленнее. Пространство вокруг перестало колебаться. Жар перестал жечь — осталось только приятное, разливающееся по всему телу всепоглощающее тепло. Будто она выпила солнце. — Я... я в порядке, — удивлённо сказала она, открывая глаза. — Я чувствую себя... собой. Настоящей. Целой. Будто я всегда должна была быть такой, но не знала об этом. Будто всю жизнь носила тесную одежду и только сейчас сняла её. — Ты всегда была такой, — мягко сказал отец, и в его глазах блестели слёзы. — Всегда. Ты просто не знала, как это показать миру. Как это впустить. Они стояли посреди бесконечной комнаты, уставленной старыми, мудрыми терминалами, и Ника чувствовала, как внутри неё, глубоко и ровно, пульсирует новая сила. Спокойная, уверенная, зрелая. Готовая к действию. Готовая ко всему. — Пап, — вдруг сказала она, и в голосе появилась ледяная нотка тревоги, разрезавшая это тёплое спокойствие. — Куб. — Что с ним? — Артём сказал, что уничтожил его. Выстрелил. Чтобы Моргарт не получил. Чтобы защитить меня. Отец нахмурился, но в его глазах, глубоких и всё понимающих, не было паники. — Ника, Куб нельзя уничтожить. Его может сломать лишь тот, кому он предназначен. И то — не сломать, а... открыть по-настоящему. Ты связана с ним неразрывно, на уровне самого ядра. Если бы его действительно уничтожили, ты бы это почувствовала. Физически. Это была бы боль, сравнимая с потерей части себя. Ника замерла, прислушиваясь к себе. И она почувствовала. То самое неуловимое ощущение, которое преследовало её все эти дни, как тень, как эхо, как далёкая, едва слышная мелодия. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, пульсировало что-то знакомое. Что-то до боли родное. Что-то, что было с ней всегда, с самого первого вздоха в этом мире. — Я чувствую его, — прошептала она, и слёзы потекли по щекам — слёзы облегчения. — Всё это время чувствовала. Думала, это просто память, просто фантомная боль, просто эхо прошлого. А это — он. Куб жив. Он ждёт. — Не просто жив, — отец уже подошёл к одному из терминалов, его пальцы быстро, профессионально застучали по клавишам, высекая из тишины ритм. — Смотри. На огромном центральном экране вспыхнула карта Энвела. Вся, целиком — изумрудные леса, зубчатые пики гор, серебряные нити рек, тёмные пятна подземелий. И одна точка на ней пульсировала ярко-алая, как сердце, как маяк в ночи. — Это координаты Куба, — сказал отец, не отрывая взгляда от экрана. — Он там. И судя по сигналу, его пытаются открыть. — Открыть? — Ника подошла вплотную к экрану, вглядываясь в пульсирующую точку. — Кто? Моргарт? — Не знаю. Но сигнал идёт оттуда уже несколько минут. Кто-то возится с ним. Пытается взломать код. Или просто... трогает. Чувствует. И вдруг Нику пронзило. Остро. Ярко. Как молния, ударившая прямо в сердце. Это было не видение — это было знание. Чистое, абсолютное, не требующее доказательств. Она увидела их не глазами — чем-то другим, бесконечно более глубоким, что пробудилось в ней только что. Фил. Кира. Вик. Они были в игре. Все трое. Живые, настоящие, отчаянные. И они были там, где пульсировала алая точка. Рядом с Кубом. — Они нашли его, — выдохнула Ника, и в этом выдохе смешались ужас и надежда. — Ребята. Мои ребята. Они в игре. Они нашли Куб. — Ты уверена? — отец смотрел на неё, и в его взгляде читалась вера. — Я чувствую их, папа. — Ника прижала ладонь к груди, туда, где под рёбрами пульсировало раскалённое ядро. — Фила — особенно. Его страх, его надежду, его любовь ко мне. Они там. И они пытаются... они пытаются открыть Куб. Не для Моргарта, не для зла — для себя. Для меня. Чтобы спасти меня. Отец смотрел на неё, и в его глазах читалась сложная, невыразимая словами гамма чувств. Ослепительная гордость. Леденящий страх. И тихая, всепобеждающая надежда. — Ты должна идти, — сказал он твёрдо, не оставляя места для споров. — Немедленно. Каждая секунда на счету. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Ника смотрела на него, и время вокруг них будто остановилось, застыло вязким, тягучим киселём, в котором каждое мгновение длилось вечность. — Но ты... — голос её дрогнул, сорвался, превратился в хриплый, надломленный шёпот. Она шагнула к нему, вцепилась в его руки, сжала их так сильно, будто он мог снова исчезнуть, раствориться в этом проклятом свете, оставить её одну. — Я только нашла тебя, папа. Я только... только что... я даже не успела... я столько лет искала тебя, столько лет не знала, жив ли ты, помнишь ли обо мне, думала, что ты бросил нас, что тебе всё равно, а ты здесь, ты ждал, ты создал этот дом, ты хранил мои рисунки, ты... — слова путались, задыхались, захлёбывались слезами, которые потоком хлынули из глаз. — Я не могу, папа. Не могу снова тебя потерять. Не могу. Понимаешь? Я только что нашла тебя. Я только что обняла тебя в первый раз за столько лет. Я только вдохнула твой запах, почувствовала, какой ты тёплый, настоящий, живой. А ты уже говоришь мне уходить? Она уткнулась лицом ему в грудь, и плечи её затряслись от беззвучных, судорожных рыданий. Слёзы заливали его рубашку — ту самую, которую он создал из кода и света, но которая пахла им, папой, так же, как в её самых ранних, самых смутных воспоминаниях. Руки её вцепились в ткань с такой силой, что костяшки побелели. — Я не хочу, — бормотала она, задыхаясь. — Не хочу уходить. Не хочу снова остаться без тебя. Я только что перестала быть одна, папа. Только что. А ты уже... ты уже... Он молчал. Просто стоял и гладил её по спине, по растрёпанным волосам, по плечам — медленно, успокаивающе, бесконечно нежно. И от этих прикосновений Ника плакала только сильнее, потому что это было так похоже на то, что она помнила из самого раннего детства — как он укачивал её по ночам, когда ей было страшно. — Ты меня не теряешь, — наконец сказал он, и голос его был тихим, но таким твёрдым, что, казалось, сама вселенная прислушалась к нему. Он осторожно взял её лицо в свои ладони — тёплые, надёжные, чуть шершавые, такие родные, что у Ники снова перехватило дыхание. — Посмотри на меня, доченька. Посмотри. Она подняла на него заплаканные глаза. Красные, опухшие, с размазанной по щекам тушью — она была сейчас совсем не похожа на ту сильную, несгибаемую Нику, которая сражалась с Моргартом и открывала порталы силой мысли. Она была просто девочкой, маленькой девочкой, которая нашла папу и ужасно боялась снова его потерять. — Ты меня не теряешь, — повторил он, и в его глазах блестели слёзы — те самые, которые он сдерживал все эти годы, которые копились в нём, пока он сидел здесь, в одиночестве, и ждал. — Слышишь? Я никуда не денусь. Я буду здесь. Всегда. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Я — твой якорь, твой тыл. То место, куда ты всегда сможешь вернуться. Не важно, сколько времени пройдёт. Не важно, что случится в других мирах. Здесь, в этом доме, который я построил для тебя, я буду ждать. — Но я... — всхлипнула Ника, пытаясь вытереть слёзы, но они текли снова и снова, бесконечным потоком. — Ты вернёшься, — перебил он мягко, но настойчиво. — Я знаю это. Ты всегда возвращаешься. Ты — моя дочь. А мы, Чернышевы, никогда не сдаёмся и всегда находим дорогу домой. Но сейчас там, — он повернул её лицо так, чтобы она видела пульсирующий на экране маяк, алую точку, вокруг которой вращалась вся её вселенная, — твоё сердце. Твои друзья. Тот мальчик, который любит тебя так сильно, что готов умереть за тебя. Им нужна ты. Вся ты — новая, сильная, настоящая. Не та, что боится и плачет, а та, что умеет сражаться и побеждать. — Я боюсь, — прошептала Ника, и это признание вырвалось из самой глубины, из того места, где жила маленькая девочка в больничной пижаме, которая когда-то хотела умереть. — Я очень боюсь, папа. Не за себя. За них. Если с ними что-то случится, пока меня нет... если я не успею... если... — Ты успеешь, — он прижался губами к её лбу — поцелуй длился всего секунду, но в нём было столько любви, сколько не вместили бы все миры Энвела. — Ты всегда успеваешь. Ты — чудо, Ника. Самое настоящее чудо, которое я когда-либо создавал. И чудеса всегда приходят вовремя. Она смотрела на него, и сквозь пелену слёз проступало что-то новое. Не боль — решимость. Не страх — любовь. Не отчаяние — надежда. — Я вернусь, — сказала она, и это было уже не обещание, не клятва — это было утверждение факта, истины, закона мироздания. — Я вернусь, папа. Обязательно вернусь. И мы спасём их всех. Создателей, которые заперты здесь. Летунов, которых забрал чупокабр. Всех, кто страдает в этом мире. Может быть... может быть, даже его. — Моргарта? — в его голосе мелькнуло удивление, смешанное с чем-то, похожим на гордость. — Он не родился чудовищем, папа. — Ника вытерла слёзы рукавом и выпрямилась. В её глазах, наконец, зажглась та самая сталь, которую он так любил. — Я видела его. Во сне. Там, где всё начиналось. Он был другим. Он боялся. Он хотел, чтобы его поняли. И если есть хоть один шанс из миллиона, что его можно спасти... я должна попробовать. Отец улыбнулся. Светло, печально, с той самой бесконечной, вселенской нежностью, с которой родители смотрят на детей, шагнувших далеко за горизонт, переросших все ожидания и мечты. — Ты удивительная, Ника. Ты — лучшее, что я создал. Лучшее, что было в моей жизни. И если кто и сможет спасти даже монстра — то только ты. — Это у кого мне учиться, — улыбнулась она в ответ сквозь слёзы. — Ты всю жизнь спасал меня. Теперь моя очередь — спасать других. Он обнял её. В последний раз — но не навсегда, а до скорой встречи. Крепко, до хруста костей, вбирая в себя её тепло, её свет, её жизнь. Ника чувствовала, как его руки дрожат — впервые за весь этот разговор. Он тоже боялся. Он тоже не хотел отпускать. Но он знал, что должен. — Иди, — прошептал он ей в макушку. — Иди, моя девочка. И возвращайся. Я буду ждать. Она отстранилась на секунду, чтобы в последний раз заглянуть в его глаза. Впитать их цвет, их свет, их любовь. Чтобы запомнить навсегда, даже если снова заблокируется память. Чтобы носить этот образ в самом сердце, там, где пульсировало ядро, там, где хранилось всё самое важное. — Я люблю тебя, папа, — прошептала она. — Я люблю тебя, доченька. Больше жизни. А потом пространство вокруг неё дрогнуло, пошло рябью, как вода от брошенного камня. Тело Ники начало терять плотность, края фигуры размылись, рассыпаясь на мириады сверкающих, золотистых пикселей. Она чувствовала, как становится ветром, светом, пустотой. И в последнее мгновение, перед тем как исчезнуть совсем, она впитала в себя его образ. Его улыбку. Его руки. Его любовь, ставшую для неё вечным, нерушимым щитом. Его шёпот, долетевший сквозь миры: — Возвращайся. Она летела сквозь код. Сквозь миры. Сквозь пространство и время, разделявшие её с ними. Сквозь боль и страх. Сквозь саму реальность. К Филу. К друзьям. К Кубу. К правде. К себе. Но теперь в ней жило кое-что ещё. То, чего не было раньше. Знание, что есть место, куда она всегда может вернуться. Дом. P.S. Хочу пригласить вас в свой тгк, где вы сможете найти спойлеры к последующим главам и задать интересующие вас вопросы) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min