Побег от реальности

Стены руин нависали над ними рваными, зубчатыми тенями, прорезанными лунным светом, который лился откуда-то сверху, хотя никакой луны в Энвеле никогда не было. Это было одно из тех мест, где логика мира давала сбой — свет существовал сам по себе, просто потому что так было нужно для тех, кто здесь обитал. Для тех, кто здесь выживал.

THE RUINS

Горело над головами тех, кто перешел границы локации. Уровень опасности: критический. Рекомендация: немедленно покинуть локацию. Но кто в Энвеле обращал внимание на рекомендации системы? Место, где время текло иначе, где каждый камень помнил битвы, отгремевшие задолго до того, как они родились. Где-то здесь, по слухам, древние герои сражались с такими чудовищами, о которых даже Моргарт не смел мечтать. Где-то здесь покоились артефакты, способные изменить ход истории. И где-то здесь их ждала встреча, которая изменит всё.

***

Кира спрыгнула с парящего обломка колонны, приземлившись легко, как кошка. В Энвеле её тело слушалось идеально — никакой усталости, никакой боли в суставах после долгого бега, только чистая, первозданная сила помноженная на возможности игрового мира. Её арбалеты привычно висели на поясе тихо позвякивали при каждом движении, напоминая о том, что они всегда готовы к бою. — Странное место для встречи, — произнесла она, окидывая взглядом руины. Голос её эхом разнёсся среди камней, отразился от стен и вернулся многократно усиленным, будто сама локация не хотела, чтобы здесь говорили вслух. Фил вышел следом, перепрыгивая через трещину в каменном полу и едва не споткнувшись о собственный посох. В реальности он был неуклюжим — вечно цеплялся за углы, ронял вещи, наступал на шнурки. В Энвеле грация тоже не стала его сильной стороной, но здесь хотя бы можно было списать неловкость на особенности управления. — Ага. В стиле «Анчартед»... — отозвался он, оглядываясь по сторонам с любопытством ребёнка, впервые попавшего в заброшенный замок. — Не хватает только, чтобы здесь были ловушки с шипами и какие-нибудь древние проклятия. — Не каркай, — бросила Кира, не оборачиваясь. Вик замыкал группу. Его очки, улучшенные в Энвеле до уровня тактического сканера, вдруг подстроились, издав тихое жужжание. Линзы моргнули, подсветили цель, и на периферии зрения появились данные: уровень угрозы, предполагаемая дистанция, вероятность идентификации. Парень указал пальцем в дальний конец руин, туда, где среди обломков виднелась знакомая фигура. — Смотрите. Там кто-то есть. — Елена Викторовна? — Кира прищурилась, пытаясь разглядеть. Зрение в Энвеле было лучше, чем в реальности, но расстояние всё равно оставалось приличным. Они подошли ближе. Учительница стояла спиной к ним, что-то пряча перед собой. Её поза была неестественной — слишком напряжённой для человека, который просто ждёт учеников. Плечи вздёрнуты, голова чуть опущена, пальцы сжимают что-то с такой силой, что костяшки побелели. Но ребята не обратили на это внимания. Слишком рады были видеть знакомое лицо после всей этой катастрофы с дачей, с ноутбуком. Слишком устали от постоянного напряжения, чтобы замечать детали. Слишком хотели верить, что есть кто-то взрослый, кто сможет помочь, подсказать, взять ответственность на себя. — О, ребята... — Елена Викторовна обернулась резко, дёргано. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность — или, может быть, на расчёт? — но она быстро взяла себя в руки, спрятав этот взгляд за привычной суетливостью, за той самой манерой говорить быстро и сбивчиво, которую они так хорошо знали. — Я стала искать ноутбук, думала, что потеряла, потом пошла в театралку, а там сообщение от Баквита, и ноут... я зашла в игру, а тут... Она вытянула руки. Куб. Настоящий. Сияющий тем самым голубым светом, который они все так хорошо помнили. Светом Ники. Светом надежды. Светом всего, за что они боролись последние недели. — Вот это... Лица ребят исказились от непонимания. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком легко. Слишком вовремя. Фил сделал шаг вперёд, протягивая руки к Кубу, но Вик перехватил его запястье. — Погоди, — тихо сказал он. — Дай подумать. — Чего думать? — Фил вырвал руку. — Это Куб! Настоящий! Мы нашли его! Ника будет... — Вы умеете собирать? — перебила Елена Викторовна, и в её голосе послышались нотки, которых они никогда раньше не слышали. Требовательные. Почти приказные. Не учительские — командные. Вик шагнул вперёд, осторожно взял Куб из её рук. Пальцы дрожали, когда он поворачивал артефакт, рассматривая грани. Тяжесть была правильной. Свечение — тем самым оттенком синего, который он запомнил навсегда. Текстура — идеально гладкой, но с едва заметными швами между гранями. Потом он опустился на корточки, положив Куб на колено, и начал медленно, методично вращать его в руках, приноравливаясь к механизму. Пальцы двигались сами, повинуясь какой-то внутренней логике, которую он не мог объяснить словами. — Давай! — Фил хлопнул друга по плечу с такой силой, что Вик едва не выронил Куб. Внутри блондина закипала целая буря эмоций. Он представлял, как они принесут Куб Нике, как она увидит его, как обрадуется, как обнимет его, Фила, и скажет спасибо. Как всё наконец-то закончится. — Мы знаем, что это реально! Дядя Лёша смог, и ты сможешь! — Фил, это вообще никак не помогает, — отозвался Вик, покосившись на друга с выражением глубочайшего скептицизма человека, которого только что отвлекли от сложнейшей задачи дурацким советом. — Ты бы ещё крикнул «давай, Женя, давай!» как на олимпиаде. — А что? — Фил ничуть не смутился. — Поддержка важна! — Поддержка — да. Отвлекающие факторы — нет. Пальцы брюнета зашевелились быстрее. Грани Куба, послушные его прикосновениям, начали вставать на свои места, складываясь в замысловатый узор, который менялся с каждым движением. Щелчок. Ещё один. Третий. И с каждой правильно вставленной гранью пространство вокруг начинало дрожать — мелко, едва заметно, но ощутимо, будто сама реальность вибрировала в такт сборке. Будто мир вокруг был натянутой струной, и Куб касался её, извлекая звук, который могли слышать только те, у кого были метки. Кира заозиралась по сторонам. Странное чувство преследовало её с того момента, как они вошли в руины. Казалось, рядом находится Ника. Её присутствие ощущалось физически — где-то на грани восприятия, там, где заканчиваются обычные чувства и начинается что-то другое. Там, где слышен шёпот меток, где пульсирует энергия, где границы между мирами становятся тоньше. Но Ники здесь не было. Тогда от чего такое ощущение? — Введите пароль, — донёсся голос из Куба, когда Вик подкрутил последнюю грань. Голос был механическим, но в нём чувствовалось что-то знакомое. Что-то, от чего у Киры мурашки побежали по коже. Парень заозирался на друзей, перевел взгляд на сестру. В его глазах читался страх — чистый, первобытный ужас перед неизвестностью, перед тем, что может случиться, если они ошибутся. Вдруг это ловушка? Вдруг Куб взорвётся? Вдруг они освободят что-то, что нельзя освобождать? Кира встретилась с ним взглядом и, не говоря ни слова, стукнула брата по плечу. Легко, почти ласково, но в этом жесте было столько уверенности, столько силы, что страх испарился мгновенно. — А-а-а... Артишок, — выдохнул Вик. Грани Куба вспыхнули голубым светом. Ярким, ослепительным, на миг затопившим всё вокруг. Ребята зажмурились, прикрывая глаза руками, и даже сквозь закрытые веки видели этот свет — такой родной, такой знакомый. А когда свет погас, Куб в руках Вика выглядел иначе — собранным, цельным, пульсирующим ровным, глубоким сиянием. Теперь это был не просто артефакт. Это была часть Ники. Часть их мира. Часть их самих. Вик покрутил его в руках, скептически осмотрел. Кира забрала у брата артефакт, тоже начала рассматривать, поворачивая так и этак. Тяжесть правильная. Свечение правильное. Всё правильно. — Погодите, — произнёс Вик, и в его голосе зазвучали нотки аналитика, решающего сложную задачу. — То есть если мы сейчас сломаем Кубик, то это официально хэппи-энд? Моргарт не получит силу, Ника в безопасности, все довольны? — Но его нельзя уничтожить, он Никин, — нахмурился Фил. В его голосе появилась та самая стальная нотка, которая возникала всегда, когда речь заходила о безопасности Ники. Никакой гибкости, никаких компромиссов — только защита. — Баквит сказал, что Кубик нельзя уничтожить... — судорожно отозвалась Елена Викторовна, стоявшая всё это время в стороне. Слишком в стороне. Слишком тихая. Слишком наблюдающая. Глаза её бегали по лицам ребят, оценивая, просчитывая, анализируя. — Да, у Арта же не получилось, — закивал Фил, успокаивая себя этим аргументом. — Он пытался, а Куб не сломался. Значит, правда нельзя. — Хорошо, уничтожить нельзя. Тогда что дальше? — спросила Кира, посмотрев на ребят. — Это Никин Куб, — произнёс Вик, и в его голосе зазвучала та самая логика, которая никогда не подводила. — Может, стоит позвать её? Она наверняка знает, что с ним делать. Это её артефакт, её... — А можно мне посмотреть? — перебила учительница, протягивая руку к Кире. Жест был естественным. Голос — мягким, почти просящим. Именно такой тон Елена Викторовна использовала на уроках, когда просила учеников показать домашнее задание. Именно так она говорила, когда нужно было успокоить расшалившийся класс. Кира, не чувствуя исходящей опасности от стоящей рядом женщины, которой доверяла, которой была благодарна за помощь в игре, за поддержку в реальности, протянула ей Куб. Воздух вокруг забился. Словно само пространство сопротивлялось тому, чтобы Куб перешёл в руки женщины. Словно невидимая сила пыталась удержать артефакт, вцепиться в него, не отпускать. Кира почувствовала это — странное, давящее ощущение где-то на грани восприятия, но не поняла его. Слишком много всего случилось за последние дни, слишком устал мозг, чтобы анализировать ещё и это. Она протянула Куб.

***

Где-то далеко, за пределами этой локации, сквозь миры и пространства, сквозь саму ткань реальности, Ника неслась со скоростью мысли, чувствуя каждое движение Куба, каждое прикосновение к нему, каждую опасность, нависшую над её друзьями. Она мчалась через весь Энвел, разрывая пространство, сжигая энергию, игнорируя законы физики. Она чувствовала, как Куб переходит из рук в руки. Чувствовала чужую энергию, прикасающуюся к нему. Чувствовала холод. Чувствовала ложь. Она кричала — беззвучно, мысленно, вкладывая всю свою силу в этот крик. НЕТ! НЕ ОТДАВАЙ! ЭТО ЛОВУШКА! ЭТО НЕ ОНА! ЭТО... Но Кира не слышала.

***

— Стой! Голос разорвал тишину руин, как выстрел. Громкий. Отчаянный. Режущий воздух. Ребята обернулись. Артём бежал к ним — запыхавшийся, растрёпанный, с дикими глазами. В одной руке он сжимал какой-то предмет, в другой — оружие. Он мчался так, будто от этого зависела жизнь каждого из них. Потому что от этого действительно зависела жизнь каждого из них. — Не отдавай ей Кубик! — прокричал он, преодолевая последние метры. Голос срывался, дыхание было частым и неровным. — Это обман! Она не учительница! — Что? — переспросила Кира, инстинктивно прижимая Куб к груди и глядя, как парень стремительно приближается к их группе. В голове не укладывалось. Как это — не учительница? Она же здесь, стоит, говорит с ними... — В учительской был спрятан фальшивый Кубик! — выпалил Артём, останавливаясь в паре метров от них и тяжело дыша. Пот заливал лицо, грудь ходила ходуном. — Она подменила его, когда мы сражались с Моргартом! Пока мы были заняты, пока Ника сходила с ума, она... Он кинул в воздух небольшой шарик с шипами. Тот, вращаясь, взмыл вверх и взорвался, рассыпавшись проекцией на земле — изображение самого Куба. Идеальная копия. Точная. Но мёртвая — без свечения, без жизни. — Артём, извини, я не понимаю, о чём ты! — затараторила Елена Викторовна, и в её голосе появились нотки обиды, возмущения, непонимания. — Какой Кубик? Ты что-то путаешь! Ты, наверное, переутомился, тебе нужно отдохнуть... — Там ещё лежал браслет той ящерицы! — Артём вытащил из кармана замысловатое украшение — тот самый браслет, который Саламандра когда-то надела на Нику, чтобы контролировать её. Металл тускло блеснул в лунном свете. — Я нашёл его там же! В учительской! Как он там оказался, если ты не имеешь к этому отношения?! — Может, это она и подбросила!? — парировала Елена Викторовна, и в её голосе проскользнули нотки, которых раньше не было. Холодные. Расчётливые. Совсем не учительские. — И ваш телефон! — Артём не сдавался. — Он как раз пропал! Я бы не догадалась искать его в иллюзорном телевизоре! Артём потупил взгляд. На секунду в его голове промелькнула мысль: а вдруг он ошибся? Вдруг действительно гонит на учительницу, которая столько для них сделала, которая рисковала собой, которая замёрзла в игре, пока они веселились на даче? Вдруг он просто параноик, который ищет врагов там, где их нет? Вдруг он всё испортит своим недоверием? Но взгляд Киры резко изменился. — Арт не говорил, где нашёл ваш телефон, — произнесла она тихо, и в этом голосе было столько льда, сколько не вместили бы все зимы мира. Повисло молчание. Тяжёлое. Густое. Почти осязаемое. Лица ребят менялись по мере того, как к ним приходило осознание. Паззл складывался в голове у каждого — медленно, мучительно, но неумолимо. Слишком много совпадений. Слишком вовремя появлялась. Слишком много знала. Слишком хорошо играла. Фил вспомнил, как легко она ориентировалась в Энвеле в первый раз. Как быстро освоилась. Как знала то, чего не могла знать. Вик вспомнил её взгляд в тот момент, когда они нашли её замёрзшей — в нём не было страха. Было что-то другое. Ожидание. Кира вспомнила, как легко та согласилась помочь. Как быстро вписалась в их компанию. Как идеально играла роль. — Ах ты тварь... — прошипела Кира сквозь зубы, сжимая Куб так, что костяшки побелели. Словно поняв, что врать больше нет смысла, «Елена Викторовна» изменилась в лице. Маска доброй учительницы сползла — медленно, но неумолимо, обнажая под собой нечто совсем другое. Черты лица исказились, стали жёстче, хищнее. Глаза сузились, в них загорелся жёлтый огонь. Улыбка стала не доброй, а насмешливой, злой. Холодное. Расчётливое. Опасное. Она толкнула Киру. Резко, неожиданно, вкладывая в этот толчок всю свою силу, всю злость, всё разочарование от провалившейся маскировки. Кира, ничего не подозревавшая, не удержалась на ногах — ноги заплелись, она пошатнулась и упала на землю, выронив Куб. Артефакт покатился по каменным плитам, издавая глухой, звенящий звук, и остановился в паре метров от неё. — Елена Викторовна!? — выкрикнул Фил, бросаясь вперёд, но замер на полпути. То, что открылось их взглядам, было совсем не тем, что они привыкли видеть. Фигура учительницы задрожала, поплыла, как мираж в пустыне. Черты лица исказились до неузнаваемости, кожа пошла рябью, и через секунду перед ними стояла... — Елены Викторовны здесь нет... — прошипело существо, и голос его был совсем другим — низким, шипящим, полным вековой злобы и торжества. — Зовите меня Саламандра! Зелёная чешуя блеснула в лунном свете, отражаясь тысячами бликов. Длинный хвост хлестнул по воздуху, рассекая его со свистом. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, холодные как лёд — горели торжеством и ненавистью. Пасть оскалилась, обнажая ряды острых зубов. Она схватила Куб. — Хватайте Кубик! — заорал Артём, бросаясь вперёд. Ребята рванули за ней. Кира, вскочив на ноги, уже выхватывала арбалет, взводя тетиву одним движением. Фил размахивал посохом, пытаясь сконцентрироваться и вспомнить нужное заклинание — мозг лихорадочно перебирал варианты, пальцы сами вычерчивали в планшете руны. Артём мчался, сжимая меч, и в его глазах горела такая ярость, какой они никогда не видели. Вик, не раздумывая ни секунды, вскинул руку с перчаткой. Магнитный импульс ударил точно в цель — Куб, подчиняясь невидимой силе, выскользнул из лап ящерицы и полетел к Вику, описывая в воздухе плавную дугу. Но Саламандра не была бы опасным противником, если бы не умела быстро реагировать. Её длинный хвост хлестнул в воздухе, сбивая Куб с траектории. Артефакт кувыркнулся и упал на землю в паре метров от Вика, звякнув о камень. Понимая, что сейчас Куб могут забрать, ящерица выкинула в воздух ещё один шарик с шипами. Тот взорвался с тихим хлопком, и на земле, на камнях, на обломках колонн появились десятки проекций Куба. Все одинаковые. Все светящиеся тем самым голубым светом. Все — ложь, иллюзия, обман. Вик, бежавший, чтобы поднять артефакт, замер в растерянности. Его глаза заметались, пытаясь вычислить, где же настоящий. Аналитический мозг работал на пределе, просчитывая варианты, сопоставляя тени, анализируя отражения, но проекции были идеальными — он не видел разницы. — Где?! — заорал он, оглядываясь. — Я не вижу! Ребята стреляли в ящерицу, пытаясь попасть, но та оказалась быстрее. Кира выпустила стрелы — Саламандра уклонилась, даже не глядя. Артём выстрелил дробовиком — она отпрыгнула, хвост хлестнул в ответ, едва не сбив парня с ног. Хуже того — она решила действовать хитростью. Её тело задрожало, и от него начали отделяться копии. Ещё одна Саламандра. И ещё. И ещё. Десяток ящериц разбежались по руинам, мельтеша, путая, создавая хаос. Они метались между колонн, прыгали по обломкам, шипели и скалились, и каждая выглядела как настоящая. Ребята заметались. Паника накрывала с головой. Кира стреляла в одну — та исчезала с тихим хлопком, но другая тут же возникала в другом месте. Фил бил магией по силуэтам — огненные шары проходили сквозь них, не причиняя вреда. Артём рубил мечом пустоту, раз за разом промахиваясь. — Это иллюзии! — крикнул Вик, пытаясь перекричать шум битвы. — Она создаёт копии! Настоящая только одна! — И где она?! — заорал Фил, едва не подставившись под удар хвоста. Вик, сжав зубы до скрежета, выцепил взглядом шар, который парил в воздухе и проецировал копии. Маленький, едва заметный, он висел над центром площади, незаметный в общем хаосе. Сконцентрировался. Прицелился. Ударил. Магнитный импульс ударил точно в цель. Шар взорвался фейерверком искр, рассыпаясь на тысячи осколков, которые дождём посыпались на землю. Проекции пропали. Все, кроме одной. На земле, в центре круга, освещённый холодным лунным светом, лежал только один Куб. Настоящий. Пульсирующий ровным синим светом, манящий, зовущий. Вик рванул к нему. Ноги несли быстрее, чем когда-либо в жизни. Сердце колотилось где-то в горле. Рука уже почти коснулась холодных граней... Когда что-то невидимое — Саламандра, вернувшая себе видимость в последний момент, выскочившая из-за колонны — схватила Куб пастью и рванула прочь. — НЕТ! — заорал Вик, бросаясь следом, но ящерица была быстрее. Она мчалась, перепрыгивая через обломки, виляя между колоннами, и Куб в её пасти светился синим, как маяк, как насмешка, как потерянная надежда. Она уже почти скрылась за ближайшей колонной... Когда ледяная молния ударила ей прямо в морду. Кира выстрелила снова — на этот раз не стрелой, а крюком-кошкой, который впился в Куб, вырывая его из пасти ящерицы. Арбалетный трос натянулся до предела, Кира дёрнула что есть силы, и артефакт, описав в воздухе крутую дугу, прилетел прямо к ней в руки. Она приземлилась рядом с друзьями, тяжело дыша, прижимая Куб к груди. — Есть! — выдохнула она, и в голосе её было столько торжества, сколько не вместил бы целый мир. — КИДАЙ НА ЗЕМЛЮ! — заорал Артём, вскидывая оружие. Кира бросила Куб на камни. Артём прицелился. Секунда. Другая. Ещё мгновение — и курок нажмётся. И Куб, который нельзя уничтожить, разлетится на осколки, лишая Моргарта последнего шанса. И всё закончится. И Ника будет в безопасности. И они наконец-то выдохнут. — Прости, Ника, — прошептал Артём, нажимая на спусковой крючок. Аккорд гитары разорвал тишину. Нежный. Пронзительный. Смертоносный. Звук, который они слышали однажды — там, в финале первой битвы, когда всё только начиналось. Звук, который заставил их тогда замереть, сковал движения, лишил воли. Ребят словно кто-то невидимый подхватил и вскинул в воздух. Они беспомощно зависли, крутясь, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Мышцы отказали. Воля исчезла. Остался только страх. Оружие выпало из ослабевших пальцев. Арбалет Киры с грохотом упал на камни. Посох Фила покатился в сторону, стуча по плитам. Меч Артёма звякнул, ударившись о камень, и отлетел в сторону. Они видели всё. Видели, как ящерица поднимает Куб, прижимая его к груди с торжествующим шипением. В её жёлтых глазах горел такой огонь победы, что становилось страшно. Видели, как её копии, разбежавшиеся по руинам, одна за другой стекаются обратно, сливаясь с оригиналом в единое целое, вбирая в себя разбросанную энергию. Видели, как из теней, из-за колонн, из воздуха начинают материализоваться марионетки Моргарта. Десятки. Сотни. Они окружали пространство, сидя на своих летающих аппаратах, безмолвные, безликие, ждущие приказа. Их глаза — пустые провалы — смотрели на ребят без всякого выражения. И видели, как он ступает на землю. Моргарт. Высокий. Бледный. С пустыми глазами, в которых, однако, горел торжествующий огонь. Он шёл лениво, вразвалочку, наслаждаясь каждой секундой этого момента. Вся его суть об этом говорила — нет, не говорила, кричала. Хищник, который наконец-то загнал добычу в угол и теперь смакует предвкушение. Он был одет в тот же длинный плащ, что и всегда. Те же бледные руки с длинными пальцами. То же лицо, на котором невозможно было прочитать ни одной эмоции — только пустота и холод. — Не мог раньше!? — озлобленно прошипела Саламандра, поворачиваясь к нему. В её голосе звучала обида, злость, разочарование — она рисковала, она выполняла план, а он явился только в конце, как царёк, которому подавай всё готовенькое. — Я тут с ними билась, пока ты прохлаждался! Моргарт даже не взглянул на неё. Его взгляд был прикован к парящим в воздухе ребятам — беспомощным, жалким, таким... вкусным. — Хотел посмотреть на тебя в деле, — отозвался он равнодушно, проходя мимо неё к своей добыче. В его голосе звучала скука человека, который видел уже слишком много битв, чтобы восхищаться очередной. — Ты была... убедительна. — Убедительна? — Саламандра оскалилась. — Я была идеальна! Я... — Ты справилась, — перебил Моргарт, останавливаясь в паре метров от парящих ребят. — Получила Куб. Можешь гордиться. Саламандра зашипела, но промолчала. — Не тронь их! — вдруг выкрикнула она, когда Моргарт протянул руку к Филу. Моргарт замер. Медленно, очень медленно, повернул голову. В его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Прости? — Не тронь их, — повторила Саламандра, и в её голосе появилось что-то неожиданное — почти... защита? Почти... забота? — Они мои. Моргарт уставился на неё с неподдельным интересом. Бровь приподнялась. Губы дрогнули в усмешке. — Твои? С каких пор ты защищаешь людей, Саламандра? С каких пор ты вообще кого-то защищаешь? Ящерица отвела взгляд. В её жёлтых глазах мелькнуло что-то, чего никто из ребят не мог понять — сожаление? Тоска? Воспоминание? — Я помню уговор, — наконец выдавила она. — Ты обещал не трогать их. — Я обещал? — Моргарт усмехнулся. — Я много чего обещал. Но, знаешь... — Он сделал паузу, всматриваясь в её лицо. — Мне любопытно. Зачем они тебе? Объясни. Саламандра молчала долго. Так долго, что ребята уже перестали ждать ответа. — С ними интереснее, — наконец сказала она, и в голосе её прозвучала странная, почти детская нотка. Моргарт кивнул, будто ожидал именно этого ответа. Будто знал что-то, чего не знали они. — Понимаю, — сказал он тихо. — Хороших противников трудно найти. Особенно таких, которые могут удивить. Он снова повернулся к ребятам, всматриваясь в их застывшие от ужаса лица. Фил смотрел на него с ненавистью, смешанной со страхом. Кира — с холодной яростью. Артём — с отчаянием. Вик — с лихорадочной работой мысли, пытающейся найти выход. — Чего ты ждёшь? — прошипела Саламандра, приблизившись. В её голосе звучало нетерпение — и странная, едва уловимая тревога. — Забирай Куб и уходи. Мы сделали дело. Моргарт улыбнулся. Медленно. Хищно. Предвкушающе. — О... — протянул он, и от этого звука по спинам ребят пробежал холод, такой сильный, что, казалось, кровь застыла в жилах. — Я жду кое-кого. Кое-кого очень важного. — Кого? — Саламандра нахмурилась. — Ту, ради кого всё это затевалось, — Моргарт облизнул губы. — Ту, чья сила нужна мне больше всего. Ту, которая... особенная. В глазах Саламандры мелькнуло понимание. И что-то похожее на... страх? — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Она же... — Именно, — перебил Моргарт. — Она. И она уже здесь. Все замерли. Воздух вокруг задрожал. И в этот момент, когда надежда уже почти умерла, когда темнота сгустилась до предела, когда казалось, что выхода нет и не будет. Воздух в центре руин взорвался. Голубым. Ослепительным. Живым. Свет разлился во все стороны, заливая руины, проникая в каждую трещину, в каждую тень. Саламандра зашипела, прикрывая глаза. Даже Моргарт сощурился, отворачиваясь. Миллионы золотых и голубых пикселей закружились вокруг ребят, снимая с них заклятие, что держало их. Невидимые оковы спали — Фил рухнул на колени, хватая ртом воздух, Кира пошатнулась, но устояла, Вик часто заморгал, возвращая себе способность двигаться, Артём выпрямился, сжимая кулаки. И из этой вспышки, из этого света, из самой ткани реальности, шагнула ОНА. Ника. Та, кого они ждали. Та, кого боялись потерять. Та, что неслась сквозь миры, чтобы успеть. Она шагнула вперёд, и от этого шага дрогнула земля. Камни под её ногами пошли рябью, будто поверхность воды. Воздух вокруг загудел, наполняясь энергией. Её глаза горели тем самым светом, что и Куб — синим, глубоким, бесконечным. Её руки были обнажены, и синие линии меток пульсировали в такт её сердцебиению — тому, которого не было, но которое билось громче любого настоящего сердца. Они светились так ярко, что на них было больно смотреть. Волосы развевались, хотя ветра не было. Вся её фигура светилась изнутри, будто она сама стала источником света, источником жизни, источником силы. От места, куда тянулись татуировки, от ядра, от него шли другие линии — как разряды молний, как карта грозы, застывшая на коже. Они светились тёмно-синим светом, пульсировали в бешеном ритме, будто ещё секунда — и Ника рассыплется на осколки, не выдержав той мощи, что текла по её венам. Но девушка стояла. — Нетронь их, — произнесла она. Голос был тихим. Спокойным. Но в этой тишине чувствовалась такая сила, такая мощь, что даже марионетки замерли, ожидая приказа. Даже воздух перестал двигаться. Даже время, казалось, остановилось. Моргарт ухмыльнулся, посмотрел на стоявшую перед ним девушку. Посмотрел за её спину, где ребята, оправившиеся от силы, что держала их, потихоньку приходили в себя. Фил поднимался с колен, опираясь на посох. Кира уже тянулась к арбалету. Вик поправлял очки, лихорадочно сканируя обстановку. Артём встал в боевую стойку, готовый броситься в бой в любую секунду. Моргарт засмеялся. Этот смех не был похож ни на что, слышанное ими раньше. Низкий, раскатистый, он поднимался откуда-то из самой глубины его цифрового нутра, просачивался сквозь зубы и разлетался над руинами ледяными осколками. Четыре руки — хищно изогнутые, с длинными бледными пальцами, унизанными перстнями, пульсирующими тёмной энергией — взметнулись вверх в торжествующем жесте. Он смаковал этот момент. Победа, которая уже почти была у него в кармане, пьянила сильнее любого нектара. Ника стояла напротив. Её глаза — две бездонные синие пропасти — не отрывались от него. Но краем глаза, той самой периферией, что у воина обостряется до предела перед боем, она видела их. Ребята. Фил — с посохом наизготовку, но в глазах — целый океан вопросов, которые рвались наружу, требуя ответов. «Где ты была? Что с тобой случилось? Почему ты светишься? Почему от тебя веет такой силой, что мне страшно подойти?» Кира — уже с арбалетами в руках, но пальцы на спусковом крючке чуть дрогнули, когда она увидела Нику. Ту самую Нику, которую знала с детства. И эту — новую, светящуюся, почти нереальную. Две картинки накладывались друг на друга, не желая складываться в единое целое. Артём — замер с дробовиком, на лице — сложная гамма чувств, в которой стыд за прошлое смешивался с гордостью и страхом. Вик — его аналитический мозг, наверное, сейчас дымился, пытаясь просчитать, как такое возможно, как девочка, которую он знал, могла стать... этим. Этим сияющим, пугающим, величественным существом. Ника видела всё. Понимала всё. И была благодарна им — до слёз, до дрожи, до самого дна своего цифрового сердца — за то, что они молчали. За то, что не кинулись к ней с расспросами. За то, что доверились её молчаливому сигналу. За то, что поняли — сейчас не время. Она чуть повернула голову. Один короткий, едва уловимый кивок. «Пора». И время взорвалось. В руках Ники блеснули катаны. Они не материализовались из воздуха — они возникли, соткались из света, из самой её сути, из той бесконечной энергии, что переполняла её сейчас до краёв. Два изогнутых лезвия, сияющих таким ярким голубым светом, что на них было больно смотреть. Они пели — высоким, тонким, предсмертным звоном, обещая врагам скорую гибель. А потом её не стало. Она растворилась. Разлетелась на миллионы светящихся пикселей, которые на миг зависли в воздухе, переливаясь всеми оттенками синего, от небесно-голубого до глубокого, почти чёрного индиго. А затем — вспышка, и она уже стояла в метре от Моргарта, и катаны её пели боевую песнь. Но Моргарт не был бы финальным боссом, если бы не умел просчитывать ходы противника. Его руки взметнулись в жесте приказа. И марионетки — безмолвные, безликие, бесчисленные — хлынули вперёд. Одна волна — на ребят, чтобы связать их боем, не дать вмешаться. Вторая — стеной перед самим Моргартом. Десяток фигур, сотканных из тьмы и металла, с пустыми глазницами, в которых горел голодный огонь. Ника улыбнулась. Тонко. Хищно. Обречённо. — Думаешь, это остановит меня? И началось. Ника не сражалась — она танцевала. Танец смерти, танец боли, танец возмездия за всё, что этот монстр сделал с ней, с её бабушкой, с её друзьями, с этим миром. Она растворялась в воздухе и появлялась за спинами марионеток раньше, чем те успевали понять, что цель исчезла. Вжих! Одна катана — и голова ближайшей марионетки слетает с плеч, рассыпаясь в воздухе чёрной пылью. Вжух! Вторая — и ещё одна фигура оседает на камни, разрубленная наискось. Она не давала им времени сгруппироваться. Появлялась — удар — исчезала. Появлялась в другом месте — два удара — исчезала. Её траекторию невозможно было отследить. Пиксели, из которых она состояла, мерцали в воздухе, оставляя за ней светящийся след, и в этом следе рождались новые удары, новые смерти. Марионетки пытались окружить её, взять числом, но Ника была быстрее. Намного быстрее. До потери пульса быстрее. До того, что кажется невозможным, быстрее. Она проходила сквозь их ряды как призрак, как смерть, как сама неизбежность. Катаны пели в её руках — и каждая нота этого пения была чьим-то концом. Одно лезвие разрубало металл, второе — тьму, из которой они были сотканы. Она кружилась в вихре собственной скорости, и вокруг неё взрывались фонтаны чёрной пыли — всё, что оставалось от врагов.

***

А в стороне кипел свой ад. Фил кидал заклинания одно за другим, не давая марионеткам приблизиться. Огненные шары вылетали из его посоха, прожигая в рядах противника дыры, ледяные стрелы пригвождали их к камням, молнии били с такой силой, что воздух звенел. Но марионеток было слишком много. Они лезли отовсюду — из-за колонн, из теней, из воздуха. — Да сколько вас?! — заорал Фил, когда очередная тварь едва не достала его когтями. Кира стреляла без остановки. Её арбалеты работали как пулемёт — стрела за стрелой. Она била точно в головы, в глаза, в сочленения. Каждый выстрел находил цель. Каждая стрела отправляла очередную марионетку в небытие. Но они не кончались. — Вик! — закричала она, перезаряжаясь на бегу. — Где эта тварь?! Вик, уворачиваясь от сразу трёх марионеток, лихорадочно сканировал пространство. Его перчатка искрила, очки работали на пределе, выдавая картинку за картинкой. Нужно было найти её. Саламандру. Ту, что предала их. Ту, что держала Куб. — Вижу! — заорал он, указывая на колонну в дальнем конце руин. — Там! Она пытается уйти! Артём, услышав это, рванул в указанном направлении. Меч в его руках горел тем самым светом, который Ника когда-то вдохнула в это оружие. Он рубил марионеток на бегу, не останавливаясь, не сбавляя темпа. Одна — с плеч долой. Вторая — напополам. Третья — просто разлетелась от удара, не выдержав силы. — Стоять! — заорал он, вылетая на открытое пространство. Саламандра обернулась. В её пасти всё ещё был зажат Куб. Синий свет артефакта смешивался с жёлтым огнём её глаз, создавая жуткую, неестественную гамму. Она оскалилась, зашипела, прижимая Кубик к груди. — Не подходи! — прорычала она. — Он мой! — Забирай, — выдохнул Артём, вскидывая дробовик. — На память. Он выстрелил. Саламандра уклонилась — быстро, по-змеиному, — но дробь всё же зацепила её, оставив на чешуе чёрные отметины. Она взвизгнула от боли и ярости, выпустив Куб из пасти. — ПОЙМАЛ! — заорал Вик, выбегая из-за спины Артёма с уже активированной перчаткой. Магнитный импульс ударил точно в цель. Куб, подчиняясь невидимой силе, рванул к Вику, описывая в воздухе дугу. Ещё секунда — и он будет у них... Саламандра взревела. Её тело дёрнулось, замерцало, и в следующий миг от неё отделились пять копий. Они кинулись к Кубу со всех сторон, перехватывая его в воздухе, заслоняя собой, создавая хаос. — Опять?! — заорал Фил, подбегая. — Сколько можно! — Бей их всех! — крикнула Кира, выпуская стрелу за стрелой. Копии рассыпались от попаданий, но каждый раз, когда одна исчезала, появлялись две новые. Саламандра играла с ними, как кошка с мышью, наслаждаясь их беспомощностью. — Вик! — закричал Артём, отбиваясь от наседающих марионеток. — Настоящая! Где настоящая?! Вик зажмурился. Выдохнул. Открыл глаза. Его очки вспыхнули алым — режим термального сканирования включился на полную мощность. Он видел тепло. Видел энергию. Видел, как копии мерцают, потому что они — просто иллюзии, пустышки, не имеющие настоящего тепла. — Там! — он указал на колонну, у которой стояла одна-единственная фигура. Та, что не мерцала. Та, в которой горел жёлтый огонь. Та, которая сжимала в лапах Куб, прижимая его к груди, не участвуя в общем хаосе. — Настоящая! Она прячется за копиями! Артём рванул к ней. Саламандра увидела его, зашипела, попыталась убежать, но Артём был быстрее. Он настиг её в три прыжка, схватил за хвост, дёрнул на себя. — А ну отдай! Она вырывалась, билась, царапалась, но Артём держал крепко. Его руки, казалось, налились нечеловеческой силой. Он не отпустит. Ни за что. — Вик! — заорал он. — Лови! Он вырвал Куб из её лап и швырнул его через всю поляну. Куб летел — синий, пульсирующий, живой — прямо в руки Вика. Тот поймал его, прижал к груди, и на лице его впервые за весь бой появилось что-то похожее на улыбку. — Есть! — выдохнул он.

***

Ника тем временем прорывалась к Моргарту. Стена из марионеток таяла на глазах, но новые появлялись быстрее, чем она успевала их уничтожать. Они лезли отовсюду — из трещин в земле, из теней, из самого воздуха. Бесконечные. Безжалостные. Бессмертные. Но Ника не останавливалась. Она стала вихрем. Смерчем. Бурей. Катаны в её руках превратились в размытое пятно света, и всё, что попадало в это пятно, переставало существовать. Она кружилась, подпрыгивала, уходила в перекаты, взмывала в воздух на доске и обрушивалась сверху, разнося врагов в клочья. Она растворялась и появлялась за их спинами. Исчезала и возникала прямо в центре их группы, успев до того, как они поймут, что произошло, снести головы трём сразу. Она была везде и нигде одновременно. Пиксели, из которых она состояла, мерцали в воздухе, создавая за ней светящийся след. Она оставляла за собой не просто смерть — она оставляла за собой свет. Голубой, сияющий, живой свет, который заполнял руины, вытесняя тьму. И сквозь этот свет, сквозь звон катаны, сквозь предсмертные хрипы врагов она увидела — Куб в руках Вика. Он у них. Слава ядру, он у них. Ника рубила врагов. Катаны пели в её руках — высоко, чисто, смертоносно. Каждое движение было отточено до совершенства, каждая атака находила цель. Она перестала быть человеком — она стала силой природы, неостановимым потоком света и стали, сметающим всё на своём пути. Марионетка слева — разрублена. Две справа — обезглавлены. Три сзади — разлетелись в пыль, даже не успев коснуться её. Ника не думала. Она просто двигалась, доверяя телу, доверяя ядру, доверяя той новой силе, что текла по её венам. Растворение в пикселях стало таким же естественным, как дыхание. Она исчезала в одном месте и возникала в другом, и там, где она появлялась, смерть встречала врагов с распростёртыми объятиями. Но Моргарт не просто стоял и смотрел. Он говорил. — Красиво, — его голос разносился над руинами, проникая сквозь звон клинков, сквозь крики марионеток, сквозь шум битвы. Он не повышал тона — он просто был везде, этот голос. Вязкий, как смола, и такой же липкий. — Очень красиво, Ника. Ты стала такой сильной. Такой... впечатляющей. Ника молчала. Рубила. Уничтожала. — Но скажи мне, — продолжил Моргарт, и в его голосе появилась та самая опасная, вкрадчивая интонация, от которой у неё всегда холодело внутри. — Ты рассказала им? Удар. Разрубленная марионетка. — Им, — повторил он, обводя четырьмя руками пространство, где ребята сражались с его армией. — Своим друзьям. Ты рассказала им, кто ты на самом деле? Ника споткнулась на мгновение. Всего на мгновение. Этого хватило, чтобы одна из марионеток едва не задела её когтями. — Рассказала про отца? — продолжал Моргарт, наслаждаясь каждой секундой. — Про то, что ты не человек? Что у тебя внутри — ядро этого мира? Что твоё сердце — машина, процессор, кусок кода? — Заткнись, — выдохнула Ника, отправляя в небытие очередную тварь. — Ах, заткнуться? — Моргарт усмехнулся. — Хорошо. Но позволь спросить ещё кое-что. Тот мальчик. Фил. Который смотрит на тебя так, будто ты — весь его мир. Он знает? Знает, что его любимая девочка на самом деле — эксперимент? Ошибка? Чудо, которое никогда не должно было случиться? — Он знает достаточно, — процедила Ника сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное. — Достаточно? — Моргарт рассмеялся — тихо, почти ласково. — Достаточно для чего? Чтобы принять тебя? Чтобы любить тебя, когда узнает всю правду? Ты уверена? — Я... — Подумай, Ника. — Голос Моргарта стал тише, проникновеннее, почти интимным. — Подумай хорошенько. Ты — не человек. Ты — существо, созданное в лаборатории. Твоё тело, твоя душа, твоя память — всё это собрано по кусочкам из кода, из чертежей, из отчаянной любви твоего отца. Ты — не настоящая. Ты — подделка. Имитация. — Неправда, — выдохнула Ника, но слова прозвучали не так твёрдо, как ей хотелось бы. — Неправда? — Моргарт склонил голову, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Тогда почему ты им не рассказала? Почему молчишь? Почему носишь эту тайну одна, как кандалы? — Потому что... потому что не было времени... — Не было времени? — он усмехнулся. — Или не было смелости? Страшно, да? Страшно увидеть в их глазах не любовь, а страх. Страшно услышать: «Ты не та, кого мы знали». Страшно остаться одной. — Я не одна, — выдохнула Ника, рубя очередную марионетку с такой силой, что та разлетелась на тысячу осколков. — У меня есть они. — Есть? — Моргарт приблизился на шаг. — Сейчас — есть. А когда узнают? Когда поймут, что ты не просто девочка с особенностями, а нечто иное? Нечеловеческое? Монстр, в хорошем смысле этого слова, конечно, но всё же... — Я не монстр! — Конечно, нет. — Он улыбнулся — мягко, почти ласково. — Ты — ангел. Ты — чудо. Ты — самое прекрасное создание, которое когда-либо выходило из лаборатории. Но поймут ли это они? Или увидят только то, что ты скрывала? Ложь, в которой ты жила? Обман, на котором построены ваши отношения? — Это не обман, — голос Ники дрогнул. — Не обман? Тогда почему ты не сказала им в первый же день? Во второй? В тот момент, когда поняла сама? Почему ждала, тянула, надеялась, что как-нибудь обойдётся? — Я... я хотела защитить их... — Защитить? — Моргарт рассмеялся — громко, искренне, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Защитить от чего? От правды? От себя самой? Или, может быть, ты защищала себя? Боялась, что не выдержишь их реакции? Что развалишься, если увидишь в их глазах осуждение? — Нет... — Ты трусиха, Ника. — Голос Моргарта стал жёстким, режущим, как лезвие. — Самая обычная трусиха. Прикрываешься заботой о других, а на самом деле просто боишься. Боишься, что они уйдут. Боишься, что не примут. Боишься остаться одна. — Замолчи! — крикнула она, и в голосе её впервые за весь бой прозвучала настоящая боль. — И что ты им скажешь, когда всё закончится? — не унимался Моргарт. — «Простите, я врала вам всё это время»? «Простите, я не человек»? «Простите, я боялась, что вы меня не примете»? Думаешь, этого достаточно? Думаешь, они простят? Забудут? Примут обратно в свою стаю? Ника пропустила удар. Марионетка, возникшая из тени за её спиной, ударила когтями. Удар пришёлся в плечо, раздирая кожу, оставляя глубокие борозды, из которых вместо крови потекла голубая, светящаяся субстанция. Нику отбросило назад, она пролетела несколько метров и с глухим стуком врезалась в колонну. На секунду мир потемнел. Она слышала, как далеко, в стороне, ребята кричат её имя. Слышала, как Фил орёт что-то отчаянное, пытаясь прорваться к ней сквозь ряды марионеток. Слышала, как Кира стреляет без остановки, прикрывая его. Но слышала и другое. Голос Моргарта, который теперь звучал прямо у неё в голове. — Они не примут тебя, Ника. Никогда. Ты для них — игрушка. Инструмент. Средство для достижения цели. Ты думаешь, Фил любит тебя? Он любит образ. Картинку. Ту девочку, которую придумал себе. А когда узнает правду — что ты не девочка, а программа, не человек, а эксперимент, — он уйдёт. Они все уйдут. — Неправда... — прошептала Ника, пытаясь подняться. — Правда. Ты и сама это знаешь. Глубоко внутри, там, где живут самые страшные страхи, ты знаешь. Потому и молчала. Потому и тянула. Потому и сейчас здесь, одна, сражаешься с моими марионетками, вместо того чтобы быть с ними. Ника встала. Колени дрожали. Плечо горело огнём. Но она встала. — Ты... ты не понимаешь, — выдохнула она, сжимая катаны. — Они — моя семья. — Семья? — Моргарт рассмеялся. — Семья не бросает. Семья не отворачивается. А они отвернутся. Обязательно. Потому что люди всегда боятся того, чего не понимают. А тебя, Ника, невозможно понять. Ты — чудо? Или ошибка? Ангел? Или монстр? Кто ты? — Я... — она запнулась, и в эту секунду сомнение, посеянное им, проросло колючей проволокой где-то в груди. — Я Ника. Просто Ника. — Просто Ника? — Моргарт усмехнулся. — Нет, милая. Ты — не просто. Ты — сложно. Ты — невозможно. Ты — то, чего не должно быть. И они это поймут. Рано или поздно. И тогда... — Заткнись! — закричала Ника, бросаясь вперёд. Она прорывалась сквозь оставшихся марионеток с такой яростью, что те даже не успевали уклоняться. Катаны пели реквием, и каждый взмах уносил очередную жизнь. Она не думала — только рубила, только рвалась вперёд, туда, где стоял он. Моргарт. Источник всей её боли. И вот они встретились. В центре руин, под светом, который не был ни днём, ни ночью, они сошлись. Ника — светящаяся, яростная, с катанами, пульсирующими в такт сердцебиению. Моргарт — тёмный, спокойный, с гитарой в руках. — Ты думаешь, это поможет? — усмехнулся он, когда её клинки скрестились с его гитарой. Звук был странным — не металлический лязг, а высокий, певучий звон, будто столкнулись два камертона. От удара по руинам пошли волны, камни задрожали, осыпаясь мелкой крошкой. — Ты не победишь меня, Ника, — прошептал Моргарт, и его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её. В пустых глазах плясали отблески её собственного света. — Потому что я — это ты. Я — твои страхи. Твои сомнения. Твоя тёмная сторона. — Заткнись, — выдохнула Ника, нажимая на клинки. Гитара в руках Моргарта вдруг зазвучала сама. Струны дрогнули, и из них полилась музыка — странная, тревожная, пробирающая до костей. Она проникала в самое нутро, заставляя сердце биться быстрее, а мысли — путаться. — А знаешь, что самое смешное? — продолжил он, отражая её следующую атаку. — Ты ведь даже не знаешь, кто ты на самом деле. Ты думаешь, что нашла отца, что узнала правду, что стала собой. Но это лишь верхушка айсберга. Под ней — тьма. Такая глубокая, что ты даже представить не можешь. Клинки скрестились с грифом гитары. Искры брызнули во все стороны. — Твой отец создал тебя, чтобы спасти. Но он не спрашивал, хочешь ли ты этого. Не спрашивал, готова ли ты нести это бремя. Он просто сделал. Потому что так было удобно ему. Потому что он — бог в своём мире и привык решать за других. — Не смей говорить о нём! — Ника атаковала с новой силой, но Моргарт отражал каждый удар с лёгкостью, будто играл. — А твоя мать? — продолжал он, и его голос проникал сквозь звон клинков, сквозь шум битвы, сквозь всё. — Она знала. Знала всё и молчала. Годами смотрела тебе в глаза и лгала. Удобная ложь, правда? «Всё будет хорошо». «Ты наша дочь». «Мы любим тебя». А на самом деле — страх. Страх, что ты узнаешь. Страх, что ты станешь другой. Страх, что ты перестанешь быть той удобной девочкой, которую можно обнимать по ночам. — Она любит меня! — выкрикнула Ника, и в голосе её звенели слёзы. — Любит? — Моргарт рассмеялся. — Любовь не терпит лжи. Любовь не прячется. Любовь говорит правду, даже когда эта правда убивает. А твоя мать молчала. Потому что боялась. Потому что ты для неё — не дочь, а напоминание. Напоминание о том дне, когда она согласилась на этот кошмар. О том дне, когда она предала свою девочку, позволив превратить её в эксперимент. — Это неправда... — Правда. Ты и сама это знаешь. Каждый раз, когда она смотрит на тебя, она видит не тебя — она видит своё решение. Свой выбор. Свою вину. И ненавидит себя за это. И тебя — немного, самую капельку — за то, что ты напоминаешь ей об этом. Ника пропустила ещё один удар. Гитара Моргарта ударила её в грудь, отбрасывая назад. Она пролетела несколько метров, кубарем покатилась по камням, и катаны выпали из ослабевших рук. — Ника! — донёсся отчаянный крик Фила откуда-то издалека. Но она не слышала. Она слышала только его. Моргарта. Который уже стоял над ней, нависая тенью, и в его глазах горело торжество. — А Фил, — продолжил он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Твой драгоценный Фил. Который «любит тебя больше жизни». Ты правда думаешь, что он сможет принять тебя после всего? После того, как узнает, что ты не человек? Что ты — программа, ошибка, эксперимент? Что он целовался не с девочкой, а с куском кода, обёрнутым в плоть? — Он... он другой, — прошептала Ника, пытаясь подняться. — Другой? — Моргарт усмехнулся. — Нет, милая. Он такой же, как все. Люди не умеют любить по-настоящему. Они любят образы. Картинки. Иллюзии. А когда видят правду — бегут. Всегда. Я видел это тысячи раз. Сотни тысяч. Миллионы. Люди предают. Всегда. — Нет... — Да. И ты это знаешь. Потому и молчала. Потому и тянула. Потому что в глубине души, там, где живёт настоящая ты, ты знаешь — он уйдёт. Они все уйдут. И ты останешься одна. Как всегда. Как и должна быть одна. Потому что ты — монстр. Ошибка. Недоразумение. И никому нет дела до настоящих монстров. Ника лежала на камнях, и слёзы текли по её щекам — горячие, солёные, настоящие. Слова Моргарта впивались в неё, как иглы, отравляли каждую мысль, каждое чувство, каждую надежду. Он прав? — металась мысль. — Он действительно прав? Они уйдут? Фил уйдёт? Кира, которая знает меня с детства, — отвернётся? Артём, который жертвовал собой, — испугается? Вик, который всегда всё анализирует, — посчитает меня ошибкой? Она вспомнила, как Фил смотрел на неё на закате. Как говорил, что будет с ней, что бы ни случилось. Как обещал, что не уйдёт. Но обещания... они же ничего не значат, правда? Люди всегда обещают. А потом уходят. Вспомнила, как Кира обнимала её после всего кошмара с Артёмом. Как молчала, но была рядом. Как понимала без слов. Понимала? Или просто не знала? А когда узнает... Вспомнила, как Артём извинялся. Как смотрел на неё с такой виной, что у неё сердце разрывалось. Он бы не стал... он же... Он тоже человек. Все они люди. А я... — Кто я? — прошептала Ника, глядя в пустые глаза Моргарта, нависшего над ней. — Кто я на самом деле? Он улыбнулся. Медленно. Победно. — Хочешь узнать? — прошептал он, и в этом шёпоте было столько торжества, сколько не вместили бы все миры Энвела. — Я покажу тебе. Он не дал ей времени опомниться. Резкое движение — и четыре руки Моргарта сомкнулись вокруг неё, притягивая к себе. Ника дёрнулась, попыталась вырваться, но сил не было — битва, слова, сомнения высосали её досуха. Она чувствовала, как его холодное, неестественное тело прижимается к её спине, как длинные бледные пальцы смыкаются на её плечах, фиксируя, не давая пошевелиться. А потом она увидела это. В его руке блеснул тот самый чёрный кристалл. Тот, который она видела в тронном зале, когда тайком ходила к Моргарту одна. Тот, которым он хотел пронзить её тогда, сделать своей марионеткой. Тот, от которого она чудом сбежала, открыв портал в последнюю секунду. Сейчас сбежать было некуда. — Нет... — выдохнула Ника, дёрнувшись в последней отчаянной попытке. — Да, — прошептал Моргарт ей на ухо, и его дыхание было холодным, как сама смерть. — Именно так. Он воткнул кристалл. С силой. Безжалостно. Сквозь слои одежды, сквозь кожу, сквозь мышцы — прямо туда, где под рёбрами пульсировало ядро. Туда, где билось её второе сердце. Туда, где хранилось всё, что делало её собой. Ника закричала. Этот крик не был похож ни на что, слышанное раньше. В нём смешались боль, ужас, отчаяние и что-то ещё — звук ломающейся программы, звук умирающей надежды, звук рушащегося мира. Он разнёсся над руинами, эхом отразился от стен, и даже марионетки на мгновение замерли, будто испугавшись. Боль была чудовищной. Не физическая — хотя и физическая тоже, кристалл вошёл глубоко, разрывая ткани, заставляя голубую кровь хлестать из раны. Но страшнее была другая боль — та, что шла от ядра. Кристалл касался его, впитывал, высасывал, забирал себе. Ника чувствовала, как сила утекает из неё, как тают способности, как гаснет свет, который отец зажёг в ней всего несколько часов назад. На секунду сознание померкло. Она провалилась куда-то в темноту, где не было ни боли, ни страха, только пустота и покой. Краем угасающего сознания она слышала, как Моргарт что-то делает — быстро, деловито, будто совершает рутинную операцию. Слышала, как щёлкают какие-то механизмы, как затягиваются узлы. А потом темнота отступила, и Ника пришла в себя. Первое, что она почувствовала — скованность. Руки не двигались. Ноги не двигались. Всё тело было спелёнато чем-то невидимым, но невероятно прочным. Она дёрнулась — бесполезно. Ещё раз — то же самое. Магические путы, сотканные из той же тёмной энергии, что питала марионеток, сжимали её, лишая свободы. — Что... что ты сделал? — выдохнула Ника, с ужасом осознавая, что даже голос звучит слабее. Моргарт не ответил. Вместо этого он прижался к её спине всем телом. Его грудь — холодная, неестественная, будто не из плоти, а из льда — коснулась её лопаток. Его руки — все четыре — сомкнулись вокруг неё, фиксируя, не давая упасть. Его губы оказались прямо у её уха. И шёпот, интимный, почти ласковый, разнёсся по руинам, предназначенный только ей. — Раз ты думаешь, что права, что они поймут тебя, что примут, что останутся... — каждое слово обжигало холодом, — ...давай проверим. Прямо сейчас. Посмотрим, как сильно они тебя любят. Он дёрнул рукой. Один короткий, властный жест — и марионетки, только что яростно сражавшиеся с ребятами, замерли как вкопанные. Их безликие головы повернулись к центру арены, где стоял их повелитель. Ребята, только что отбивавшиеся от наседавших тварей, замерли в полном недоумении. Оружие в их руках дрогнуло, опускаясь. Они смотрели туда, где в свете, льющемся неизвестно откуда, стояли две фигуры. Они увидели Нику. Скованную. С раной в груди, из которой текла голубая, светящаяся кровь. С руками, прижатыми к телу невидимыми путами. С лицом, искажённым болью и ужасом. — НИКА! — заорал Фил, бросаясь вперёд, но марионетки, послушные новому жесту Моргарта, перегородили ему путь. Моргарт оттолкнул Нику. Он сделал это грубо, безжалостно, как отбрасывают ненужную вещь, как выкидывают мусор. Его четыре руки разжались одновременно, и Ника, не в силах пошевелиться, не в силах даже сгруппироваться, пролетела несколько метров по воздуху и с глухим, страшным стуком рухнула на камни. Она ударилась боком — так сильно, что на секунду в глазах потемнело. Боль взорвалась где-то внутри, смешиваясь с болью от раны, от кристалла, от предательства, от всего сразу. Она лежала на холодных камнях, скованная, беспомощная, и голубая кровь растекалась под ней лужей, пульсирующей в такт её затухающему сердцебиению. — Ника! — Фил уже был рядом. Он упал на колени, подхватил её, прижал к себе, и его руки — тёплые, живые, настоящие — заметались по её телу, пытаясь найти рану, пытаясь понять, как помочь, пытаясь сделать хоть что-то. — Ника, Ника, Ника... — бормотал он, и в его голосе было столько ужаса, сколько не вместил бы целый мир. — Что он с тобой сделал? Что это за дрянь? Подбежали остальные. Кира — с арбалетами наизготовку, глаза мечутся между Никой и Моргартом. Артём — с мечом, готовый броситься в бой в любую секунду. Вик — с побелевшим лицом, лихорадочно сканирующий ситуацию, пытающийся найти выход. Они окружили её, закрывая от врага, готовые умереть, но не отдать. А Моргарт смотрел на эту картину и улыбался. — Ну что, Ника? — крикнул он, и голос его разнёсся над руинами, торжествующий, злой, бесконечно довольный собой. — Ты хотела правды? Расскажи им! Расскажи всё! Как ты им врала! Как скрывала, кто ты на самом деле! Как боялась, что они отвернутся, если узнают! Он сделал паузу, смакуя момент. — Расскажи им про своё сердце! Про то, что у тебя внутри не орган, а машина! Про то, что ты — не человек! Расскажи, Ника! Пусть знают, кого они спасают! Пусть знают, кого любят! Ребята замерли. Фил, прижимавший Нику к себе, смотрел на неё с таким выражением, в котором смешались любовь, страх и полное непонимание. Кира переводила взгляд с подруги на Моргарта и обратно. Артём побелел. Вик открыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл, не найдя слов. — Ника... — прошептал Фил. Ника смотрела на него. На его глаза — голубые, любимые, полные такого ужаса и такой любви одновременно. На его руки, которые сжимали её, будто пытаясь удержать, не дать исчезнуть. На его губы, которые только что звали её по имени. И внутри неё, там, где ещё недавно горело ядро, теперь пульсировала только пустота и боль. Слова Моргарта всё ещё звучали в ушах. Они впитались в неё, отравили, сломали. И сейчас, глядя в глаза Фила, она вдруг поняла — он прав. Она должна рассказать. Должна, потому что если не сейчас, то никогда. Потому что если они отвернутся — лучше узнать это сейчас, чем потом, когда будет ещё больнее. Слёзы потекли по её щекам. Горячие. Солёные. Настоящие. Они смешивались с голубой кровью, капали на камни, оставляя на них светящиеся разводы. Ника подняла голову, посмотрела на ребят — на всех сразу, пытаясь вместить в этот взгляд всё, что не могла сказать словами. Пространство вокруг неё задрожало. Не от силы — от боли. От той чудовищной, разрывающей боли, которая копилась в ней все эти дни, все эти недели, всю её жизнь. Воздух пошёл рябью, камни под ногами завибрировали, и даже марионетки Моргарта на мгновение отшатнулись, будто почувствовав эту агонию. — Я врала... — голос её сорвался, превратился в хриплый, надломленный шёпот. — Я врала вам всё это время! Фил дёрнулся к ней, хотел что-то сказать, остановить, но Ника отстранилась. Шаг назад. Ещё один. Она не заслуживала его прикосновений. Не заслуживала их жалости. Не заслуживала ничего. — Я предала твоё доверие, Фил! — крикнула она, и в голосе её звенели слёзы. — Ты верил мне! Всегда верил! А я... я врала тебе в лицо! Каждый день! Каждую минуту! — Ника, не надо... — НАДО! — выкрикнула она, и этот крик разнёсся над руинами, заставив всех замереть. — Вы должны знать! Должны знать, какая я на самом деле! Она повернулась к Кире. К подруге, которая знала её с детства. Которая была рядом в самые трудные моменты. Которая сейчас смотрела на неё с таким ужасом в глазах, что у Ники сердце разрывалось на части. — Я могла призвать Куб! — выпалила она, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — В любой момент! С самого начала! Моргарт сказал мне об этом, когда я приходила к нему одна! Сказал, что мы связаны, что я могу просто захотеть — и Куб вернётся ко мне! А я... я молчала! Кира побелела. Её губы дрогнули, но она не нашла слов. — Я молчала, потому что боялась! — продолжала Ника, захлёбываясь слезами. — Боялась признаться, что знала! Боялась, что вы спросите, откуда я это узнала! Боялась рассказать, что ходила к Моргарту одна, без вас, рисковала собой, хотя обещала Филу, что не буду! Я врала! ВРАЛА! СНОВА И СНОВА! Она перевела взгляд на Артёма. Тот стоял бледный, сжимая меч так, что костяшки побелели. — А летуны... — голос её дрогнул, сорвался. — Крип и Криппер... они в лапах чупокабра из-за меня! Если бы я не была такой трусихой, если бы сказала вам правду сразу, если бы призналась, что могу призвать Куб, мы бы никогда не пошли на этот обмен! Они бы не оказались там! Они бы не... Она замолчала, задохнувшись. Перед глазами стояла картинка — Криппер, маленький, пушистый, жалобно пищащий, когда цепи сомкнулись на его теле. Крип, смотрящий на Артёма с немым вопросом: «Почему?» — Это я виновата, Кира! — выкрикнула Ника, поворачиваясь к подруге. — Не Артём! Он думал, что спасает нас! Он жертвовал собой, как умел! А я... я просто молчала! Пряталась за своей трусостью! Позволяла вам рисковать, пока сама боялась сказать правду! Кира стояла, не в силах пошевелиться. Её глаза наполнились слезами, но она не плакала — смотрела, слушала, впитывала каждое слово. — Я эгоистка! — Ника била себя кулаком в грудь, туда, где под рёбрами пульсировало раненое ядро. — Самая настоящая эгоистка! Я думала только о себе! О своих страхах! О своей боли! А вы... вы рисковали жизнями! Вы верили мне! Вы любили меня! А я... Она упала на колени. Сил не осталось совсем. Ни на боль, ни на слёзы, ни на слова. Она стояла на коленях в луже собственной голубой крови, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. — Простите меня... — прошептала она, и этот шёпот был тише ветра, тише тишины, тише всего на свете. — Простите... я не знаю, как вы сможете... но простите... пожалуйста... Тишина. Густая, тяжёлая, почти осязаемая. Ребята стояли, не в силах пошевелиться. Слишком много информации. Слишком много боли. Слишком много всего, что не укладывалось в голове. И в этой тишине разнёсся звук. Аплодисменты. Медленные. Ленивые. Торжествующие. Моргарт стоял в стороне, скрестив четыре руки на груди, и улыбался. Широко. Довольно. Бесконечно довольно собой. — Браво, — произнёс он, и голос его сочился ядом и наслаждением. — Какая сцена! Какая драма! Я прямо-таки вижу, как эта история войдёт в анналы великих трагедий. «Девушка, которая предала всех, потому что боялась быть собой». Шекспир отдыхает. Он сделал шаг вперёд, наслаждаясь каждой секундой. — Ну что, ребята? — обратился он к Филу, Кире, Артёму, Вику. — Слышали? Ваша драгоценная Ника, ваша героиня, ваш лидер — всего лишь трусиха, которая врала вам в лицо. Которая могла всё исправить одним движением, но предпочла смотреть, как вы рискуете. Которая... — Заткнись, — голос Фила прозвучал тихо, но в этой тишине он разнёсся, как удар грома. Моргарт замер. Его бровь удивлённо приподнялась. — Я сказал — заткнись, — повторил Фил, и в голосе его зазвенела такая сталь, какой никто из них никогда в нём не слышал. Он подошёл к Нике, всё ещё стоящей на коленях, и опустился рядом. Осторожно, бережно, будто она была сделана из хрупкого стекла, он обнял её за плечи, притягивая к себе. — Ты дура, — сказал он тихо, но с такой любовью в голосе, что у всех, кто слышал, защипало в глазах. — Самая настоящая дура. Думаешь, нам важно, что ты врала? Думаешь, мы не знали, что ты что-то скрываешь? Ника подняла на него заплаканные глаза. — Знали, — кивнул Фил. — Все знали. Вик — он же у нас аналитик, он всё просчитывал. Кира чувствовала. Артём... ну, Артём просто верил тебе, несмотря ни на что. А я... — он улыбнулся — той самой своей улыбкой, от которой у неё всегда таяло сердце. — Я любил тебя. И мне было плевать, какие у тебя секреты. Потому что ты — это ты. Моя Ника. И точка. — Но летуны... — всхлипнула Ника. — Из-за меня... — Мы вернули летунов, — твёрдо сказала Кира, подходя ближе. В её глазах тоже блестели слёзы, но голос был твёрдым, как сталь. — Уже вернули. Ты здесь ни при чём. — Артём не виноват, — выдохнула Ника. — Я... — Мы знаем, — перебил Артём. Он тоже подошёл, встал рядом с остальными. — Я сам знаю, что виноват. Но не в том, что ты думаешь. Я виноват, что не заметил, как тебе тяжело. Что не спросил. Что не помог. — Мы все не заметили, — добавил Вик, поправляя очки. Его голос дрожал, но он держался. — Думали, что ты справляешься. Что ты сильная. А ты... ты просто боялась. Как и мы все. Ника смотрела на них. На свою странную, безумную, удивительную семью. Они стояли вокруг неё — кто на коленях, кто рядом, кто чуть поодаль, — и в их глазах не было ни осуждения, ни страха, ни отвращения. Только любовь. Та самая, настоящая, которой не нужны слова. — Ребята... — прошептала она, и слёзы снова хлынули из глаз, но теперь это были другие слёзы. Слёзы облегчения. — Всё хорошо, — Фил поцеловал её в макушку. — Мы с тобой. Всегда. А Моргарт смотрел на эту картину, и в его пустых глазах впервые за всё время мелькнуло что-то, похожее на... растерянность? Непонимание? Он цокнул языком. Сухо. Раздражённо. Так, как цокают, когда фокус не удался, когда зрители аплодируют не тому трюку, когда всё идёт не по сценарию. — Ожидал не этого, — процедил он сквозь зубы, и в голосе его впервые за весь бой проскользнули настоящие, живые эмоции. Разочарование. Злость. И что-то ещё... что-то, чему не было названия. А потом тело Ники дёрнулось. Резко. Судорожно. Будто сквозь неё пропустили электрический разряд. Она вздрогнула всем телом, голова запрокинулась, из горла вырвался сдавленный, нечеловеческий звук — не крик, не стон, а что-то среднее, что-то, от чего у всех, кто это слышал, кровь застыла в жилах. — Ника? — Фил, всё ещё обнимавший её, почувствовал, как её тело становится чужим, напряжённым, неестественным. — Ника, что с тобой? Она не ответила. Вместо ответа она сделала шаг в сторону Моргарта. Движение было не её — механическое, дёрганое, будто кукловод дёрнул за ниточки. Руки безвольно висели вдоль тела, голова была опущена, но ноги двигались сами, подчиняясь чужой воле. — Ника! — закричала Кира, бросаясь к ней. — Стой! — Артём перехватил её за руку. — Не подходи! Что-то не так! — НИКА! — Фил рванул следом, но Ника уже отошла на несколько метров, и расстояние между ними росло с каждым её механическим шагом. Она шла к Моргарту. Шла, не видя их, не слыша их, не чувствуя ничего, кроме той чужой, ледяной силы, что тянула её вперёд, как марионетку за ниточки. — Ты думала, что твоя любовь сильнее? — голос Моргарта звучал торжествующе, перекрывая крики ребят. — Думала, что ваша «семья» спасёт тебя? Глупая девочка. Кристалл уже внутри тебя. Он связан с твоим ядром. Он — часть тебя. И теперь ты — часть меня. Она приблизилась. Встала перед ним, безвольная, пустая, с глазами, в которых ещё теплился слабый, угасающий свет. Ребята бежали к ней, но расстояние было слишком велико. Фил летел быстрее всех, сжигая ману, не жалея сил, не думая ни о чём, кроме одного — успеть. Не успел. Моргарт надел на кристалл вторую часть. Это произошло в одно мгновение — его пальцы, длинные и бледные, сомкнулись вокруг чего-то, что материализовалось из воздуха, и с тихим, почти нежным щелчком вторая часть кристалла вошла в первую, прямо там, где чёрный осколок торчал из груди Ники. Пространство дёрнулось. Не взорвалось — именно дёрнулось, как живое существо, как тело в предсмертной агонии. Волна прошла во все стороны, сбивая ребят с ног, швыряя их на камни, вдавливая в землю. Фил пролетел несколько метров и рухнул, больно ударившись плечом. Кира перекатилась, пытаясь удержать равновесие, и врезалась в колонну. Артём и Вик упали рядом, оглушённые, дезориентированные. А Куб, который Вик всё это время сжимал в руках, вырвался. Он взмыл в воздух, описав сияющую дугу, и прилетел прямо в руку Моргарта. Тот поймал его с лёгкостью, с какой ловят упавший лист, и в его пустых глазах зажглось торжество. — Наконец-то, — прошептал он, сжимая артефакт. — Всё в сборе. Ника стояла перед ним, и её глаза — пустые, мёртвые, с угасшим светом — смотрели на ребят. Но из этих глаз текли слёзы. Горячие. Живые. Настоящие. Они текли по щекам, падали на камни, смешивались с голубой кровью, и в каждой слезе билось отчаяние. Её суть, её настоящая Ника, та, что жила глубоко внутри, боролась. Боролась с кристаллом, с чужой волей, с тьмой, что пыталась поглотить её. Боролась — и проигрывала. — Трогательно, — Моргарт усмехнулся, глядя на эти слёзы. — Она ещё сопротивляется. Знаешь, Ника, в этом твоя главная ошибка. Ты всегда думала, что любовь сильнее. Что дружба важнее. Что твои люди — они особенные. — Он покачал головой. — Но люди — всего лишь люди. Они слабы. Они предают. Они уходят. А я — единственный, кто никогда тебя не бросит. Потому что ты — моя. Теперь — по-настоящему. Он поднял руку, и тело Ники, послушное его воле, оторвалось от земли. Она взмыла в воздух, паря в метре над камнями, и руки её раскинулись в стороны, распятые, безвольные. Голова запрокинулась, глаза закрылись, и только слёзы всё текли и текли, беззвучные, отчаянные, безнадёжные. Пространство вокруг неё завибрировало. Сначала едва заметно — просто лёгкая рябь, как от брошенного в воду камня. Потом сильнее. Воздух пошёл волнами, камни задрожали, и вдруг — от краёв локации, от дальних стен руин, от неба над головой — начали отделяться пиксели. Миллионы крошечных светящихся точек срывались с мест, кружились в воздухе и, повинуясь неведомой силе, всасывались в Нику. В её грудь. В ядро. Она разрушала мир. По кусочкам. По пикселям. По атомам. Руины таяли на глазах. Колонны рассыпались в пыль, небо истончалось, открывая за собой чёрную пустоту, земля под ногами становилась прозрачной, зыбкой, нереальной. Энвел умирал — и Ника была его смертью. — НИКА! — заорал Фил. Он рванул вперёд, пытаясь пробиться к ней сквозь этот вихрь пикселей, сквозь разрушающуюся реальность. Кира стреляла в Моргарта, но стрелы проходили сквозь него, не причиняя вреда. Артём рубил воздух мечом, пытаясь добраться до врага. Вик метал импульсы, но они гасли, не долетев. Ничего не помогало. А Фил бежал. Он споткнулся, упал, поднялся и снова побежал. Сила, пульсировавшая вокруг Ники, сбивала его с ног, швыряла на камни, выжигала кожу, но он не останавливался. Он должен был успеть. Должен был дотянуться. Должен был... — НИКА! — закричал он, когда очередная волна отбросила его назад, и он рухнул, раздирая ладони в кровь. — НЕ СДАВАЙСЯ! Я ЗНАЮ, ТЫ ТАМ! БОРИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, БОРИСЬ! Ника не слышала. Или слышала? Сквозь тьму, сквозь чужую волю, сквозь кристалл, пожиравший её суть, до неё донёсся этот голос. Крик. Мольба. Любовь. Её веки дрогнули. Слезы хлынули сильнее. Но сознание угасало. Она чувствовала это — как тает связь с телом, как гаснут мысли, как тьма подступает со всех сторон, мягкая, тёплая, обещающая покой. Сопротивляться больше не было сил. Кристалл выпил всё. Ядро билось слабо, едва заметно, и с каждым ударом Ника уходила всё глубже, туда, откуда нет возврата. Тело медленно опускалось. Она падала — не вниз, а в пустоту, в никуда, в бесконечную чёрную бездну. Пиксели перестали влетать в неё — процесс разрушения запущен, теперь он шёл сам, без её участия. Энвел продолжал таять, но Ника этого уже не видела. Моргарт поймал её. Он подхватил её прежде, чем она коснулась земли, и его руки, такие холодные, такие неестественные — сомкнулись вокруг неё. Он поднял её, уложил, прижимая к себе, и в этом жесте было что-то, от чего даже сквозь угасающее сознание Ника почувствовала укол чего-то... неправильного. Он держал её так нежно. Так бережно. Так, будто она была самым ценным, что у него когда-либо было. — Наконец-то, — прошептал Моргарт, и в его голосе не было торжества. Не было злости. Было что-то другое — то, чего никто из них никогда в нём не слышал. Он смотрел на неё. Всматривался в её лицо — бледное, залитое слезами, с закрытыми глазами. Водил пальцем по её щеке, стирая слёзы. Прижимал к себе так, будто боялся, что она исчезнет. — Ты моя, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалось неверие. Настоящее, живое, почти детское неверие в то, что это наконец-то случилось. — Ты в моих руках. Ты не вырываешься. Не сопротивляешься. Ты... ты моя. И я могу прикасаться к тебе. Могу держать тебя. Не причиняя боли. Его пальцы гладили её волосы. Его взгляд — пустой, холодный, безжизненный обычно — сейчас горел чем-то, чему не было названия. Чем-то, что делало его почти... почти человеком. — Я так долго ждал, — прошептал он. — Так долго мечтал об этом моменте. Думал, что никогда не дождусь. А ты здесь. В моих руках. Он замер, всматриваясь в её лицо. В его глазах мелькнуло что-то новое — то, чего никто из них никогда не видел. Беспокойство. — Ты не умираешь, — сказал он вдруг, и в голосе его прорезалась тревога. — Ты не можешь умереть. Ты нужна мне. Живой. Понимаешь? Живой. Он прижал её крепче, будто пытаясь передать ей часть своего тепла — хотя у него не было тепла. Будто пытаясь удержать её здесь, в этом мире, любой ценой. — НИКА! Крик Фила разорвал тишину. Моргарт резко обернулся, и в его глазах вспыхнула злость — чистая, животная, готовая уничтожить всё на своём пути. Ребята пытались прорваться сквозь силовое поле, которое создавала разрушающаяся локация. Фил бился в него, как птица о стекло, Кира стреляла, Артём рубил мечом, Вик метал импульсы — всё бесполезно. — ОТДАЙ ЕЁ! — заорал Фил, и в его голосе было столько отчаяния, столько боли, что, казалось, сами камни должны были расколоться. — ОТДАЙ НИКУ, ТВАРЬ! Моргарт смотрел на них с холодным презрением. Потом перевёл взгляд на стоящую рядом глыбу — ту самую, у которой они сражались. В его руке блеснул Куб. — Вы опоздали, — бросил он, и голос его был ледяным. — Она моя. И теперь ничто не изменит этого. Он нажал на Куб. Глыба за спиной дрогнула, пошла рябью, и в ней проступили очертания двери. Тёмной. Зловещей. Ведущей в никуда. Моргарт обернулся к Саламандре, стоящей в стороне. Бросил ей небольшую вещицу — ту самую, которой управлял марионетками. — Теперь всё будет по-другому, — сказал он коротко. — Владей. Саламандра поймала артефакт, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Или благоговение. Или и то, и другое вместе. — НЕТ! — Фил бился в невидимую стену, раздирая руки в кровь. — НИКА! НЕ УХОДИ! НЕ БРОСАЙ НАС! Моргарт шагнул в дверь, прижимая к себе бессознательную Нику. — Прощайте, — бросил он через плечо. — И передайте привет вашему умирающему миру. Дверь захлопнулась. Исчезла. Растворилась в воздухе, как не было. А они остались. Стояли посреди разрушающихся руин, глядя на пустоту там, где только что была Ника. Энвел таял вокруг них — медленно, но неумолимо. Пиксели срывались с мест, улетали в никуда, и с каждым ударом пульса мир становился меньше, бледнее, нереальнее. — НЕТ! — заорал Фил, и этот крик разнёсся над пустотой, эхом отражаясь от невидимых стен. — НИКА! НЕТ! НЕТ! НЕТ! Он бился в невидимую стену, пока силы не оставили его, и тогда он просто сполз по ней, уткнувшись лицом в ладони. Кира стояла, глядя в пустоту, и по её щекам текли слёзы. Артём сжимал меч так, что костяшки побелели, и в его глазах горела такая ненависть, какой никто из них никогда в нём не видел. Вик просто замер, не в силах пошевелиться, не в силах думать, не в силах принять то, что только что произошло. Энвел умирал. Ника была в руках Моргарта. А они остались одни. — Нет... — выдохнул Фил, и в этом выдохе было столько боли, что, казалось, сам воздух должен был расколоться. — Нет, нет, нет... Он лихорадочно ткнул пальцем в планшет, выхватывая самое мощное заклинание, которое только смог найти. Пальцы дрожали, экран расплывался перед глазами, но он всё видел — строчки кода, руны, символы, обещание силы. То самое заклинание, которое должно было пробить любую стену. Любую преграду. Любую защиту. Он поднял посох. Направил на то место, где только что исчезла дверь. В глазах горел безумный, дикий огонь. — Я достану тебя, — прошептал он. — Я достану тебя, чего бы это ни стоило. — Фил, нет! — крикнул Вик, но было поздно. Энергия уже собиралась на кончике посоха, готовая вырваться, разнести всё вокруг... Щелчок. Саламандра дёрнула рукой — коротко, небрежно, будто отгоняла муху. И марионетки, послушные новой хозяйке, рванули вперёд. Фил не успел даже вскрикнуть. Железные лапы сомкнулись на его запястьях, выкручивая посох. Другие схватили Киру, Артёма, Вика — всех четверых, поднимая в воздух, лишая возможности двигаться. Марионетки были быстрыми, безжалостными, идеальными. — Пусти! — заорал Фил, бросаясь в безнадёжной попытке вырваться. — ПУСТИ МЕНЯ! НИКА! НИКА, Я ИДУ! Я... Он бился. По-настоящему бился, не жалея себя, не чувствуя боли, не видя ничего, кроме пустоты там, где только что была она. Кровь текла по рукам, разодранным о железные лапы, но он не останавливался. Кричал, звал, плакал. — НИКА! НИКА, ПРОШУ! НЕ УХОДИ! НЕ БРОСАЙ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! НИКА! Слёзы заливали лицо, смешивались с кровью, капали на разрушающиеся камни. Он не видел ничего — только её лицо, только её глаза, только ту, без которой его мир теперь был пуст. Кира рвалась рядом, пытаясь достать арбалет, но марионетки держали крепко. Артём рычал, выкручиваясь, но железные пальцы только сжимались сильнее. Вик лихорадочно пытался активировать перчатки, но магия не работала — слишком слаб, слишком опустошён после битвы. Саламандра смотрела на них. В её жёлтых глазах не было торжества. Не было злости. Было только странное, задумчивое выражение — будто она решала сложную задачу, от которой зависело всё. — Хватит, — бросила она коротко, и марионетки замерли, но не отпустили. Фил всё ещё кричал. Всё ещё звал. Всё ещё рвался. — НИКА! НИКА, Я НАЙДУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ? Я НАЙДУ! Я... И вдруг пространство содрогнулось. Не так, как раньше, когда рушились руины. Иначе. Глубже. Будто сама реальность вздрогнула, будто кто-то очень сильный коснулся самой ткани мира. Сила Саламандры дрогнула, ослабла, схлопнулась, будто наткнулась на невидимую стену. Марионетки замерцали, их хватка ослабла. А потом их подхватило. Сгусток кода — золотисто-голубой, пульсирующий, живой — обвился вокруг ребят, вырывая их из железных лап. Они почувствовали, как их поднимает, кружит, несёт куда-то. Мир вокруг поплыл, смешался, рассыпался на пиксели и собрался заново. Последнее, что они увидели перед тем, как сознание померкло — удивлённое лицо Саламандры и пустоту там, где только что была Ника. А потом — темнота.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, кусками. Сначала — запах. Странный, незнакомый, но почему-то успокаивающий. Что-то среднее между озоном, старыми книгами и... кофе? Откуда здесь кофе? Потом — свет. Мягкий, золотистый, не режущий глаза. Он лился откуда-то сверху, но источника не было видно. Потом — голос. — ...ну что за наказание? Творишь тут, творишь, а они даже в себя прийти не могут. Дышат? Дышат. Сердце бьётся? Бьётся. Ну чего ещё надо? Вставайте давайте, герои... Голос был мужским, чуть хрипловатым, с интонациями человека, который привык разговаривать сам с собой. В нём слышалась усталость, тревога и какое-то странное, едва уловимое облегчение. Фил открыл глаза первым. Голова раскалывалась. Перед глазами всё плыло, но сквозь эту пелену он разглядел... потолок? Небо? Что-то среднее, сотканное из золотистого света и странных узоров, которые двигались, пульсировали, жили. — Где... — прохрипел он, пытаясь сесть. — О! — раздалось рядом. — Один очнулся! Хорошо, хорошо, процесс пошёл... Фил проморгался и увидел ЕГО. Мужчина. Лет сорока пяти — пятидесяти, с усталым, но живым лицом, небритый, в какой-то странной одежде, состоящей наполовину из реальности, наполовину из кода. Он суетился вокруг них, переходя от одного к другому, трогал лбы, заглядывал в глаза, причитал. — Так, этот дышит, этот тоже, этот вроде цел... А этот чего так бледный? Эй, парень, ты как? Он склонился над Виком, который лежал с закрытыми глазами, и осторожно похлопал его по щеке. — Очнись, очнись, не время спать, у нас тут апокалипсис, между прочим... — Ай! — Вик дёрнулся, открывая глаза, и уставился на незнакомца с таким выражением, будто увидел привидение. — Вы... кто? Где мы? Что... — Вопросы, вопросы, — мужчина всплеснул руками. — Всегда с вопросов начинают. Хотя да, наверное, нормально. Я бы тоже спрашивал, если бы меня какой-то мужик непонятный из лап ящерицы вытащил. Кира пришла в себя следом. Села резко, хватаясь за голову, и уставилась на незнакомца с подозрением, достойным профессионального разведчика. — Вы кто? — спросила она жёстко, и в голосе её звенела сталь. — Где мы? И почему я вас не знаю? Артём очнулся последним. Он простонал что-то нечленораздельное, перевернулся на спину и уставился в светящееся небо. — Что за... — прошептал он. — Мы где? Мужчина стоял в центре их группы, оглядывая всех четверых с выражением лица, в котором смешались облегчение, тревога и какая-то странная, щемящая нежность. — Ну, — сказал он, разводя руками. — Во-первых, здравствуйте. Во-вторых, добро пожаловать в мою скромную обитель. Не пятизвёздочный отель, конечно, но безопасный, чем то, откуда я вас вытащил. — Вы нас вытащили? — переспросил Фил, и в его голосе прорезалась надежда. — Вы можете нас вернуть? Туда? К ней? К Нике? При упоминании дочери мужчина вздрогнул. Его лицо на мгновение исказилось болью, но он быстро взял себя в руки. — К Нике, — повторил он тихо. — Значит, вы её друзья. — Кто вы? — в голосе Киры появились требовательные нотки. Мужчина посмотрел на них. Долго. Внимательно. Будто пытался запомнить каждую чёрточку. — Меня зовут Сергей, — сказал он наконец. — И я... я отец Ники. Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Четыре пары глаз уставились на него с выражением, которое невозможно описать словами. — Что? — выдохнул Фил. — Отец? — переспросила Кира. — Создатель? — Вик моргнул, и его аналитический мозг, кажется, завис, пытаясь обработать эту информацию. — Тот самый? — Артём приподнялся на локтях. Сергей вздохнул. Устало. Тяжело. Так, как вздыхают люди, которым приходится объяснять слишком много и слишком быстро. — Да, — сказал он просто. — Тот самый. Создатель Энвела. Человек, который встроил в свою дочь ядро этого мира. И который... — голос его дрогнул, — ...который только что видел, как её уносят. Он отвернулся, пряча глаза. Но все успели заметить, как они блестят. — Как вы нас нашли? — спросил Вик, первым приходя в себя. — Как вытащили? И главное — где Ника? Что с ней? Мы должны... — Стоп-стоп-стоп, — Сергей поднял руку, останавливая поток вопросов. — По порядку. Я следил за вами. Видел всё. Через неё, через ядро, через ту связь, что у нас есть. Когда Моргарт активировал кристалл, когда запустил процесс... я понял, что нужно действовать. Вытащил вас, как смог. А Ника... — он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что у ребят перехватило дыхание. — Ника у него. И пока кристалл в ней, пока ядро питает его силу... — Мы вернём её, — твёрдо сказал Фил. Сергей посмотрел на него. Долго. Внимательно. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Ты Фил, да? — спросил он тихо. — Тот самый? Фил кивнул, не понимая, откуда отец Ники знает его имя. — Она много рассказывала? — спросил он с надеждой. — Не рассказывала, — Сергей покачал головой. — Но я видел. Через неё. Видел, как ты на неё смотришь. Как она на тебя. Это... это многое объясняет. Он протянул руку и сжал плечо Фила. Крепко. По-мужски. — Мы вернём её, парень. Обещаю. Фил смотрел на него, и в его глазах впервые за всё время после исчезновения Ники зажёгся свет. Не тот, безумный, отчаянный. Другой. Свет надежды. P.S. Хочу пригласить вас в свой тгк, где вы сможете найти спойлеры к последующим главам и задать интересующие вас вопросы) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min