Побег от реальности

Сознание возвращалось урывками, как сигнал сквозь помехи. Сначала была только темнота. Абсолютная, беспросветная, давящая на глаза даже сквозь закрытые веки. Ника плыла в ней, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ, существует ли она вообще. Потом пришли вспышки. Яркие, режущие, они взрывались перед глазами через неравные промежутки времени — то красные, то синие, то белые, до боли. Каждая вспышка вырывала из темноты кусок реальности, который тут же рассыпался, не успев сложиться в картинку. Лицо Фила, искажённое криком. Руки Моргарта, сжимающие Куб. Пиксели, летящие в пустоту. Слёзы на щеках Киры. Вспышка. Темнота. Вспышка. Темнота. А потом пришла боль. Она навалилась сразу, со всех сторон, не давая времени привыкнуть. Голова раскалывалась так, будто кто-то методично бил по черепу изнутри тяжёлым молотом. Каждый удар пульса отдавался в висках, в затылке, в глазницах. К горлу подкатывала тошнота, смешанная с чем-то металлическим, чужим. И холод. Пронзительный, ледяной холод, идущий откуда-то из груди, из самого центра, из того места, где должно было быть сердце. Он растекался по венам, сковывал мышцы, заставлял зубы выбивать мелкую, неконтролируемую дробь. Где я? Мысль пробилась сквозь боль первой. Острая, требующая ответа. Что со мной? Ника попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Получилось только со второго раза — и то один глаз, левый. Правый не слушался, залитый чем-то липким и тёплым. Картинка поплыла, сложилась и снова рассыпалась, прежде чем Ника смогла её удержать. Она лежала на чём-то твёрдом и холодном. Камень? Металл? Не понять. Спина затекла, руки не двигались — то ли от холода, то ли от чего-то другого. Она попыталась пошевелить пальцами и с ужасом поняла, что не чувствует их. Шевелись. Ну же. Шевелись. Второй глаз открылся. Боль стала чуть тише, притупилась, сменилась тупым, ноющим фоном. Ника смогла сфокусировать взгляд. Потолок. Она смотрела на потолок, которого не могло существовать в нормальном мире. Он был соткан из проводов. Тысячи, миллионы проводов — тонких и толстых, чёрных и цветных, оплетённых изоляцией и голых, — переплетались над головой в замысловатый, пульсирующий узор. Они двигались. Медленно, почти незаметно, будто дышали. Будто были живыми. Ника заставила себя повернуть голову. Шея отозвалась резкой болью, но она не обратила внимания. Стены. Те же провода. Они обвивали их, стекали по ним, тянулись к полу, к потолку, к ней. Пол тоже был проводами — спрессованными, утрамбованными, но всё ещё живыми, всё ещё пульсирующими в том же ритме, что и боль в её груди. Я знаю это место. Мысль пришла неожиданно, холодная и ясная. Я видела эти провода. В тронном зале. Когда Моргарт атаковал ими. Когда они тянулись ко мне, пытаясь схватить, опутать, сделать своей марионеткой. Паника подступила к горлу, сдавила его ледяными пальцами. Он сделал это. Он всё-таки сделал. Я у него. Я в его логове. Я... Ника дёрнулась, попыталась сесть — и не смогла. Тело не слушалось. Оно было чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом. Она смогла только чуть приподнять голову, чтобы увидеть... Свои руки. Они лежали вдоль тела, расслабленные, безвольные. Но не это было страшно. Страшным было другое — тонкие, почти незаметные провода, тянущиеся от запястий куда-то в темноту, вглубь этой проволочной комнаты. Они были подсоединены к её коже — нет, не к коже, к меткам. К синим линиям, которые теперь пульсировали не ровно, как раньше, а рвано, с перебоями, будто их питание давало сбой. Что он сделал со мной? Ника перевела взгляд на грудь. Там, где был кристалл, теперь ничего не торчало. Но боль осталась — глубокая, ноющая, пульсирующая в такт проводам на стенах. Кристалл внутри. Он вставил его в меня. Полностью. Теперь он — часть меня. Мысль была такой отвратительной, такой чудовищной, что Нику едва не вырвало. Она зажмурилась, пытаясь успокоить дыхание, пытаясь не думать о том, что её тело больше не принадлежит ей полностью. Ребята. Имя Фила ударило в сердце острее любой боли. Они там. Они видели, как меня уносят. Фил... он кричал. Я слышала его. Сквозь тьму. Сквозь кристалл. Сквозь всё. Он звал меня. Он плакал. Слёзы потекли по щекам — горячие, обжигающие на ледяной коже. Он, наверное, с ума сходит. Они все. Кира, Артём, Вик. Они там, в умирающем Энвеле, а я здесь. В плену. У него. Ника снова дёрнулась, пытаясь сесть, пытаясь вырваться, пытаясь сделать хоть что-то. Провода на запястьях натянулись, и по телу прошёл разряд — слабый, но достаточно болезненный, чтобы напомнить: ты не убежишь. Не могу. Не могу пошевелиться. Это как... как клетка... Она открыла глаза и уставилась в потолок, в это бесконечное переплетение жил, пульсирующих в такт её сердцу — тому, что теперь было у неё вместо сердца. Зачем я ему? Вопрос бился в голове, как пойманная птица, пытающаяся вырваться из клетки. Ника лежала, глядя в пульсирующий проволочный потолок, и перебирала варианты, отбрасывая один за другим, потому что каждый был страшнее предыдущего. Он говорил, что я нужна ему живой. Что я — ключ. Но ключ к чему? К свободе? Мысль о том, что Моргарт наконец-то получил то, что хотел — возможность вырваться из Энвела, пройти сквозь портал в реальный мир, — обожгла холодом. Он мог сделать это. Кристалл в её груди, ядро, которое питало его силой, — всё это давало ему ту самую свободу, которую он искал годами. Он уже там, — подумала Ника, и от этой мысли кровь стыла в жилах. — Он в нашем мире. Среди людей. Среди тех, кто даже не знает, что такое Энвел. Среди мамы... Сердце — то, что пульсировало вместо сердца — пропустило удар. Мама. Она там одна. Ничего не знает. Не понимает, какая опасность нависла над ней. Над всеми. Но что-то не сходилось. Если он уже свободен, если он уже в реальном мире... зачем я ему? Зачем держать меня здесь, в этой каморке из проводов? Зачем эти... — она дёрнула рукой, и провода на запястье натянулись, — ...эти оковы? Ответа не было. Может, я нужна ему как заложница? На случай, если ребята попытаются ему помешать? Если отец... Мысль об отце, о том, как он вытащил ребят из лап Саламандры, принесла слабую, но такую нужную искру тепла. Отец жив. Он с ними. Он поможет. Он придумает что-то. Он всегда придумывает. Но надежда тут же столкнулась с реальностью. Ника была здесь, в этой проволочной клетке, опутанная по рукам и ногам, и даже пошевелиться нормально не могла. Надо выбираться. Надо хотя бы попытаться. Она зажмурилась, сосредоточилась на том, что всегда было её главной силой — на ядре. На той пульсации, что шла откуда-то из глубины, из самой сердцевины её существа. Давай. Пожалуйста. Работай. Мне нужно выбраться. Им нужна моя помощь. Она представила доску — ту самую, что материализовывалась по первому зову. Представила, как встаёт на неё, как взмывает вверх, как провода рвутся, освобождая её. Представила, как появляются катаны, как она рубит эту чёртову паутину, как... Боль. Она пришла не сразу — сначала просто слабое покалывание в груди, потом жжение, потом — удар, такой сильный, что мир перед глазами побелел. Кристалл, вживлённый в ядро, отозвался на её попытку использовать силу, и ответ его был чудовищным. НЕТ! — закричало что-то внутри, но снаружи вырвался только слабый, сдавленный стон. Ника дёрнулась, пытаясь справиться с болью, и в этот момент провода на запястьях натянулись, впиваясь в кожу. Она почувствовала, как что-то тёплое и влажное стекает по рукам, и, скосив глаза, увидела кровь. Обычную. Красную. Человеческую. Она не помнила, когда в последний раз видела свою кровь такой. В Энвеле она была голубой, светящейся, почти нереальной. А здесь, в этой каморке, среди этих проводов, она была просто красной. Как у всех. Как у человека. Я человек? — мысль метнулась, острая, как осколок стекла. — Или нет? Кто я теперь? Боль не утихала. Она нарастала, расползалась от груди по всему телу, и Ника чувствовала, как с каждым ударом пульса из неё вытекают силы. Кровь капала с запястий на пол из проводов, и там, где она падала, провода начинали светиться — тускло, зловеще, будто питались этой красной, настоящей, человеческой кровью. Не могу, — пронеслось в голове. — Не могу пошевелиться. Не могу использовать силу. Не могу... Слёзы потекли по щекам — не от боли, от бессилия. Она была здесь, в плену у самого опасного существа в двух мирах, и ничего не могла сделать. Ни выбраться. Ни помочь друзьям. Ни защитить маму. Фил... Имя сорвалось с губ само собой — тихий, почти беззвучный шёпот, который растворился в пульсирующем гуле проводов. — Фил... Она позвала его, хотя знала, что он не услышит. Что он далеко, в умирающем Энвеле, или уже в реальном мире, или где-то ещё. Что между ними — целая пропасть, которую не перекрыть криком. — Фил... — прошептала она снова, и в этом шёпоте было всё: и страх, и надежда, и любовь, и мольба о спасении. — Пожалуйста... я здесь... Она не знала, зачем зовёт. Может быть, чтобы просто услышать собственный голос. Чтобы не сойти с ума в этой тишине, нарушаемой только гулом проводов и собственным, сбивчивым дыханием. А может быть — чтобы напомнить себе, что она ещё жива. Что она ещё есть. Что она — это она, а не просто пустая оболочка, подключённая к чужой системе. — Фил... я здесь... — шептала она, закрывая глаза, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, капая на провода, питая их своей болью. А потом она услышала шаги. Медленные. Размеренные. Неотвратимые. Они приближались, и каждый шаг отдавался в проводах, в стенах, в её собственной груди. Пульс участился, дыхание перехватило, и Ника почувствовала, как холод, идущий от кристалла, становится почти невыносимым. Он идёт. Она открыла глаза. Перед ней, загораживая пульсирующий потолок, стоял Моргарт. Он был таким же, как всегда — высокий, бледный, с четырьмя руками, которые сейчас были сложены на груди. Но что-то в нём изменилось. Что-то неуловимое, что Ника не могла определить сразу. Он смотрел на неё. Сверху вниз. Спокойно. Выжидающе. — Ты зря дёргаешься, — сказал он, и в голосе его не было угрозы. Только странная, почти усталая констатация факта. — Провода не путы. Они — часть тебя теперь. Как и кристалл. Ты только делаешь себе больно. Ника молчала, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из-под проводов на запястьях. Красная. Настоящая. Человеческая. Моргарт вздохнул. Не театрально, не наигранно — а так, как вздыхают, когда делаешь то, что должен, но что тебе в тягость. — Будь осторожнее, — произнёс он, и в этом «будь» прозвучало что-то, от чего у Ники внутри всё сжалось. Он щёлкнул пальцами. Одна из его рук — левая, нижняя — сделала короткое, неуловимое движение. Провода, опутывавшие Нику, дёрнулись, ослабили хватку и, словно живые, потянулись обратно к стенам, к потолку, в темноту. Они уползали неохотно, будто не желая отпускать свою добычу, но подчинялись. Освобождение было мгновенным и болезненным. Ника рванулась вперёд, падая на четвереньки, и её вывернуло наизнанку. Тошнота подкатила внезапно, жгучей волной, и она согнулась пополам, хватая ртом воздух, который не хотел входить в лёгкие. Голова кружилась, стены — если их можно было так назвать — плыли перед глазами, провода на полу пульсировали в такт её бешеному сердцебиению. Вставай. Вставай, чёрт возьми. Не показывай слабость. Она заставила себя подняться. Ноги дрожали, подкашивались, тело не слушалось. Ника сделала шаг в сторону — от Моргарта, прочь, туда, где стена из проводов казалась хоть какой-то опорой. Ещё шаг. Второй. Рука, скользкая от крови, нащупала что-то твёрдое — спрессованные, туго скрученные жилы, которые под её пальцами пульсировали, как живое тело. Она прислонилась к стене, чувствуя, как та вибрирует, как провода под ладонью нагреваются, будто проверяя её, изучая, запоминая. Тошнота отступила, но слабость осталась. Каждый вдох давался с трудом. Каждая секунда стояния требовала усилий. Моргарт не двигался. Он стоял там, где был — в центре комнаты, с руками, сложенными на груди, и смотрел на неё. В его пустых глазах не было торжества. Не было злорадства. Было что-то другое — выжидание, смешанное с чем-то, что Ника не могла определить. Она вытянула руку. Та дрожала, из пальцев капала кровь — тяжёлыми, густыми каплями, которые с глухим стуком падали на пол из проводов и тут же впитывались в них, заставляя тускло светиться. — Не подходи ко мне, — сказала Ника. Голос был хриплым, чужим. Она не узнавала его. Моргарт замер. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на неё. Только смотрел. Сверху вниз. Спокойно. Выжидающе. Ника дышала. Глубоко. Медленно. Стараясь унять дрожь, стараясь взять себя в руки, стараясь не показать, как ей страшно. Воздух входил в лёгкие с трудом, каждый вдох отдавался болью в груди — там, где пульсировал кристалл. Но она дышала. Она стояла. Она смотрела на него. — Где мы? — спросила она. Вопрос прозвучал тише, чем она хотела. Слабее. Но Моргарт услышал. Он не ответил сразу. Сделал паузу — долгую, тягучую, будто смаковал момент. — Ты знаешь, — сказал он наконец. Ника молчала. Ждала. Он улыбнулся — тонко, едва заметно. Не победно. Скорее... удовлетворённо. — Я достиг своей цели, — произнёс он, и в голосе его прозвучало то, что Ника никогда в нём не слышала. Спокойствие. Настоящее, глубокое, окончательное спокойствие человека, который наконец-то пришёл туда, куда стремился всю жизнь. — Мы там, — продолжил он, делая шаг назад, давая ей пространство, давая ей воздух. — В мире, который ты называешь реальным. В мире, который создал тебя. В мире, который теперь... Он не договорил. Не надо было. Ника смотрела на него, и где-то в глубине, там, где пульсировал кристалл, всё встало на свои места. Реальный мир. Она дома. Она была дома. В том самом мире, где осталась её мама. Где школа, где кафе «Одуванчик», где набережная, где гаражный массив с лабораторией отца. Где всё такое знакомое, такое родное, такое... Такое уязвимое. С ним. Ника прижалась спиной к стене из проводов, чувствуя, как они пульсируют в такт её сердцу. Кровь всё ещё капала с пальцев, но она не чувствовала боли. Только холод. Только пустоту. Только осознание того, что случилось. — Где моя мама? — голос Ники был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине, нарушаемой только гулом проводов, он прозвучал как выстрел. Моргарт замер. Он стоял в проходе — там, где стена из проводов расступалась, открывая путь в темноту, и смотрел на неё. В его пустых глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, что-то ещё, чему Ника не могла подобрать названия. — Твоя мать, — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус, — в безопасности. Я не трогал её. И не собираюсь. Ника смотрела на него, пытаясь понять — правда или очередная ложь, очередная игра. Но в его голосе не было насмешки. Только усталая, почти скучная констатация факта. — Почему? — выдохнула она. Моргарт молчал. Долго. Так долго, что тишина между ними стала почти осязаемой, плотной, как стена. Он не уходил, но и не отвечал. Стоял, глядя на неё, и в его взгляде было что-то, от чего у Ники внутри всё сжималось. Она ждала ответа, но силы кончались. Ноги дрожали, подкашивались, голова кружилась, и каждое мгновение, каждое биение пульса требовало от неё всё больше и больше. Провода за спиной пульсировали в такт её сердцу, и этот ритм становился всё слабее, всё медленнее. Не сейчас. Не падай. Не показывай слабость. Но тело не слушалось. Ноги подкосились — резко, неожиданно, будто кто-то выбил из-под них опору. Ника попыталась удержаться, вцепилась в провода, но те выскользнули из ослабевших пальцев, и она рухнула на колени, а потом — вниз, лицом в пол, не в силах даже выставить руки, чтобы смягчить падение. Удар о спрессованные провода был глухим, почти беззвучным. Боль вспыхнула в коленях, в ладонях, в груди — там, где пульсировал кристалл, — но она даже не вскрикнула. Только замерла, чувствуя, как пол вибрирует под щекой, как провода тянутся к ней, будто хотят снова опутать, схватить, не отпускать. Она лежала у его ног. В прямом смысле — его ноги были в сантиметре от её лица. Бледные, неестественные, обутые во что-то, что не было ни ботинками, ни сапогами, а скорее частью его самого. Ну вот, — подумала она с горькой усмешкой. — Доигралась. Она ждала, что он сделает шаг. Или отойдёт. Или наклонится, чтобы добить. Или просто уйдёт, оставив её здесь, в этой пульсирующей темноте, истекающую кровью, разбитую, беспомощную. Но Моргарт не двигался. Он стоял, глядя на неё сверху вниз, и в его пустых глазах что-то происходило. Что-то медленное, тяжёлое, чему Ника не могла найти названия. Секунда. Другая. Третья. А потом он опустился рядом с ней на корточки. Движения его были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть дикое животное. Одна рука скользнула под её плечи, приподнимая, вторая — под колени, третья и четвёртая — обхватили её со всех сторон, поддерживая, не давая упасть снова. Он усадил её к себе на ногу. Ника не сопротивлялась. Не потому, что не хотела — сил не было. Совсем. Её голова безвольно откинулась назад, и она почувствовала, как его плечо — холодное, неестественное, но вдруг ставшее таким твёрдым и надёжным — подхватывает её, не давая упасть. Почему? — билась в голове одна мысль. — Зачем он это делает? Его руки — все четыре — сомкнулись вокруг неё. Они не сжимали, не держали — они просто... были. Обвивали её тело почти невесомо, будто он боялся сделать больно. Будто она была из хрупкого стекла, которое может разбиться от одного неосторожного движения. Они дрожали. Ника чувствовала это — как дрожат его руки, как вибрирует его тело, как что-то внутри него, там, где у людей бьётся сердце, пульсирует в бешеном, нечеловеческом ритме. Он прижимал её к себе, и в этом прикосновении не было ни угрозы, ни насилия. Было что-то другое — то, чему у Ники не было названия. Он опустил голову ей на плечо. Его лицо — бледное, заострённое, с пустыми глазами — коснулось её шеи, и Ника почувствовала, как холод, идущий от него, смешивается с её собственным теплом. Он закрыл глаза. Ника видела это. Сквозь пелену, застилавшую взгляд, сквозь боль, сквозь слабость — она видела, как он закрыл глаза. Как его ресницы дрогнули и опустились. Как его лицо, обычно такое непроницаемое, такое холодное, вдруг стало почти... почти человеческим. Она чувствовала его дыхание на своей шее — холодное, неровное. Чувствовала, как его руки — все четыре — дрожат, обнимая её. Чувствовала, как что-то внутри него, там, где у программ не бывает ничего, бьётся в бешеном, отчаянном ритме. Что с тобой? — хотела спросить она, но губы не слушались. — Почему ты... Сознание угасало, проваливаясь в темноту, но прежде чем тьма успела сомкнуться окончательно, она услышала его голос. — Твой отец стер тебе воспоминание. Слова пришли откуда-то издалека, из-за границы сна и яви. Ника чувствовала, как проваливается, как темнота затягивает её, но голос держал, не давал уйти. Холодный, тихий, почти безжизненный — но в нём было что-то, что заставляло слушать. — Одно. Самое первое. То, с которого всё началось. Он замолчал. Провода вокруг пульсировали в такт чему-то — может быть, его мыслям. Может быть, её сердцу. Руки его всё ещё держали её, и в этой хрупкой, неестественной нежности было что-то такое, от чего Ника не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Не могла дышать. — Ты была маленькой, — продолжил он, и в голосе его не было слёз, не было надрыва. Он просто говорил. Спокойно. Отстранённо. Будто пересказывал чужую историю, которую знал наизусть. — Лежала в больнице. Белые стены, белые простыни, белый свет. Пахло лекарствами и страхом. Ты смотрела в потолок и думала о том, что хочешь, чтобы всё закончилось. Ника не открывала глаз, но видела. Сквозь веки, сквозь темноту, сквозь годы — она видела ту комнату, ту себя, тот момент, когда мир сузился до размеров больничной палаты. — В тот момент я тоже был там. Не в больнице — в пустоте. В месте, где не было ни стен, ни потолка, ни пола. Только код. И я. Меня только что создали, и я не понимал, кто я, зачем я, почему я должен убивать и умирать снова и снова. Я был... — он запнулся, подбирая слово, и в этой паузе было столько всего, что Ника почувствовала, как внутри неё что-то сжимается, — ...потерян. Как и ты. Пауза. Долгая, тягучая. Провода затихли, будто прислушиваясь. — А потом что-то случилось. Что-то, чего не должно было быть. Код, из которого я был сделан, дрогнул, и я увидел её. Тебя. Девочку в белой комнате, которая смотрела в потолок и хотела умереть. А ты... ты увидела меня. Существо из пустоты, которое не знало, зачем оно здесь. Мы смотрели друг на друга сквозь границы миров, и в этот момент... в этот момент я перестал быть просто программой. Голос его стал тише, но не слабее. Просто... глубже. Будто он доставал слова оттуда, где не было ничего, кроме этого воспоминания. — Я не знаю, как это объяснить. У меня нет слов для того, что я почувствовал. Я был создан, чтобы убивать. Это было всё, что я знал. Всё, что у меня было. А потом я увидел девочку, которая не хотела убивать. Которая хотела, чтобы всё закончилось. Которая была так же одинока, как я. И впервые за своё существование я понял: я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы она жила. Он замолчал. Долго. Так долго, что Ника уже думала — всё. Он больше не скажет ни слова. Но он заговорил снова. — Когда ты впервые вошла в Энвел, я почувствовал это сразу. Ядро в твоей груди забилось чаще, и я... я подумал, что это знак. Что ты вспомнишь. Что ты узнаешь меня. Я ждал нашего разговора, как... — он снова замолчал, подбирая слово, и Ника услышала в его голосе то, чего никогда не слышала раньше. Растерянность. — Как человек, который долго был в темноте и увидел свет. — А потом ты пришла. В тронный зал. Мы встретились. Я смотрел в твои глаза и ждал. Ждал, что ты узнаешь меня. Что в твоём взгляде мелькнёт хоть что-то, хоть намёк на то, что ты помнишь. Но там было только... — он сделал паузу, и Ника почувствовала, как его руки дрогнули, — ...ничего. Ты смотрела на меня как на врага. Как на чудовище. Как на ошибку, которую нужно исправить. И я понял: он стёр это. Твой отец. Он забрал у тебя самое первое воспоминание. Забрал меня. Ника лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она не могла открыть глаза. Не могла пошевелиться. Не могла сказать ни слова. Только слушать. Только чувствовать, как его голос проникает сквозь темноту, сквозь боль, сквозь всё. — Я не злюсь на тебя, — сказал он, и в этом «не злюсь» было столько всего, что Ника не могла вынести. — Ты не виновата, что не помнишь. Виноват он. И я... я думал, что если заполучу тебя, если кристалл соединит нас, если я смогу держать тебя рядом, то, может быть, ты вспомнишь. Может быть, та девочка, которая протянула мне руку, вернётся. Может быть, я перестану быть для тебя монстром. Он замолчал. Надолго. Так надолго, что Ника почувствовала, как её сознание начинает угасать, проваливаясь в темноту, из которой уже не было возврата. Но прежде чем тьма сомкнулась окончательно, она услышала последние слова. — Я просто хотел, чтобы кто-то посмотрел на меня и увидел не чудовище. А ты... ты была единственной, кто когда-то это сделал. Ника не знала, откуда взялись силы. Не знала, как ей удалось разлепить веки, как удалось заставить губы шевелиться. Но она открыла глаза. И посмотрела на него. В упор. — Это не оправдывает тебя, — прошептала она. Голос был слабым, почти беззвучным, но в этой тишине он прозвучал как удар. Моргарт замер. Его руки, всё ещё обнимавшие её, дрогнули, но не отпустили. — Ты убил мою бабушку, — продолжила Ника, и каждое слово давалось ей с трудом, но она говорила. Должна была говорить. — Ты держал её за горло и смотрел, как гаснет свет в её глазах. Она умерла у меня на руках. Защищая меня. От тебя. Он молчал. Его лицо — бледное, заострённое, с пустыми глазами — не выражало ничего. Но руки дрожали. — Ты пытался убить моих друзей. Ты держал в плену создателей. Ты мучил их, превратил в игрушки на своей полке. Ты хотел открыть порталы в реальный мир, зная, что это уничтожит всё. Зная, что погибнут люди. Моя мама. Люди, которые даже не знают о существовании Энвела. Ника замолчала, чтобы перевести дыхание. Грудь болела, кристалл пульсировал в такт её словам, но она не могла остановиться. — Я помню, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я помню ту девочку в больнице. Я помню пустоту. Я помню, как хотела, чтобы всё закончилось. И я помню, как кто-то протянул мне руку. Я думала, это был сон. Думала, что мне показалось. Но теперь я знаю. Это был ты. Моргарт смотрел на неё, и в его пустых глазах что-то менялось. Медленно. Неуловимо. Что-то, чему Ника не могла подобрать названия. — Но знаешь, что я поняла? — продолжила она. — Даже если бы я помнила. Даже если бы знала с самого начала. Это ничего бы не изменило. Потому что тот, кто протянул мне руку тогда — он не стал бы делать то, что делаешь ты. Он не стал бы убивать. Не стал бы мучить. Не стал бы превращать людей в игрушки. Потому что он знал, что такое боль. И не захотел бы причинять её другим. Она замолчала, чувствуя, как силы покидают её. Каждое слово давалось с боем. Каждый вдох отдавался болью в груди. Но она смотрела на него. Не отводила взгляда. — Ты стал монстром, Моргарт. Не потому, что тебя таким создали. А потому что ты сам выбрал этот путь. Ты мог стать другим. Ты мог... — она запнулась, собираясь с мыслями, — ...ты мог попытаться найти другой способ. Поговорить. Объяснить. Попросить помощи. Но ты выбрал ненависть. Ты выбрал месть. Ты выбрал боль. Слёзы снова потекли по её щекам, но она не вытирала их. Не могла. — Я не оправдываю тебя, — повторила она. — Я понимаю твою боль. Я знаю, каково это — чувствовать себя ошибкой, которую хотят стереть. Я знаю, каково это — хотеть, чтобы всё закончилось. Но это не даёт тебе права делать больно другим. Это не даёт тебе права убивать. Потому что боль не лечится болью. Она лечится только... только любовью. Она замолчала. Силы кончились. Сознание снова начало угасать, и Ника почувствовала, как проваливается в темноту. Но прежде чем тьма сомкнулась окончательно, она успела прошептать последние слова. — Ты выбрал не ту руку, Моргарт. Я протянула тебе свою. А ты выбрал нож. Её голова безвольно упала на его плечо, и она провалилась в беспамятство, унося с собой только тишину, которая была громче любых слов. Моргарт сидел, прижимая её к себе, и смотрел в пустоту. Его руки — четыре руки, которые могли убивать, которые убивали — дрожали. Не от холода. Не от слабости. От чего-то другого. От того, чему у него не было названия. Она сказала: «Ты выбрал нож». А он... он просто хотел, чтобы кто-то посмотрел на него и увидел не чудовище. Может быть, она была права. Может быть, он действительно выбрал не ту руку. Но что теперь с этим делать? Он не знал.

***

Энвел умирал. Не так, как умирают люди — быстро, в один миг, с последним вздохом. Он умирал медленно, мучительно, с каждым мгновением теряя частицу себя. Небо, которое ещё час назад было привычно-голубым с редкими облаками, теперь напоминало старое, выцветшее полотно — местами оно истончалось до прозрачности, и сквозь него проступала пустота. Та самая, о которой говорил отец Ники. Ничто. Бесконечная, давящая чернота, которая не отражала света, не давала надежды, не обещала ничего, кроме конца. Границы локаций, ещё недавно такие чёткие, такие незыблемые, теперь текли, как воск на солнце. Лес, в котором они сражались с марионетками, уже наполовину растворился — деревья стояли призрачные, полупрозрачные, и сквозь их стволы было видно то, чего там быть не могло: обломки других миров, фрагменты забытых локаций, куски кода, которые когда-то были чем-то важным, а теперь просто дрейфовали в пустоте, ожидая, когда исчезнут навсегда. Земля под ногами стала зыбкой, ненадёжной. Каждый шаг отдавался эхом, которое уходило в бесконечность и не возвращалось. Воздух — тот самый, привычный воздух Энвела, который пах лесом, дождём и приключениями, — теперь отдавал озоном и горечью. Дышать становилось труднее. С каждым часом. С каждой минутой. — Держи. Кира протянула Артёму очередной обломок металла — ржавый, искорёженный, но всё ещё пульсирующий слабым, едва заметным светом. Осколок того, что когда-то было частью марионетки. Или частью руин. Или частью самого Энвела. Сейчас это уже не имело значения. Вик попросил собирать всё, что светится. Всё, что ещё хранит частицу энергии. Он говорил что-то про импровизированный источник питания, про то, что если они хотят вернуться в реальный мир, им нужно чем-то питать портал. Кира не вникала. Она просто делала. Потому что если остановиться — если начать думать, если позволить себе чувствовать — она развалится на куски. Как этот мир. Она выпрямилась, расправляя спину, и посмотрела вдаль. Там, на горизонте, где раньше возвышались горы — те самые, за которыми пряталась деревня целителей, — теперь была только пустота. Границы исчезали. Мир сворачивался, как пергамент на огне, и края его чернели, осыпались, уходили в никуда. Она смотрела на этот медленный, неумолимый конец и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёмное, беспросветное. Не паника. Не страх. Что-то хуже. Смирение. Оно подкрадывалось тихо, незаметно, обещая покой. Обещая, что можно просто остановиться. Просто сесть. Просто закрыть глаза и позволить всему идти своим чередом. — Кира. Голос Артёма вырвал её из этого состояния. Она вздрогнула, моргнула и увидела, что он стоит рядом, сжимая в одной руке свой меч, а в другой — охапку металлолома. — Ты смотришь, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Слишком долго. Не надо. Кира хотела огрызнуться, сказать что-то колкое, как всегда, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула и отвернулась, делая вид, что рассматривает обломки у своих ног. — Мы успеем? — спросила она тихо. Голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. Артём молчал. Секунду. Другую. А потом она услышала, как он опускает металлолом на землю, делает шаг, другой, и вот он уже стоит рядом, почти вплотную. — Успеем, — сказал он, и в голосе его была такая уверенность, что Кира почти поверила. — Мы всегда успеваем. — Это неправда, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько боли, сколько она копила в себе последние дни. — Мы не успели спасти Нику. Мы... — Мы ещё не закончили, — перебил он. Жёстко. Почти грубо. — История ещё не дописана. И мы — не те, кто ставит в ней точку. Кира подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Только смотрела — в его лицо, в его глаза, такие серьёзные, такие сосредоточенные, такие... родные. — Ты всегда веришь в лучшее, — сказала она, и в голосе её прозвучала горечь. — Даже когда вокруг всё рушится. — А ты? — спросил он, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она раньше не замечала. — Во что веришь ты? Кира отвернулась. Не выдержала его взгляда. — Я верю, что мы должны собрать эти чёртовы железки и убраться отсюда, пока нас не накрыло вместе с этим миром. — Не уходи от ответа. — Я не... — Кира. Она замерла. И в этом простом слове было столько, что она почувствовала, как защитная стена, которую она выстроила вокруг себя, даёт трещину. — Мы найдём её, — сказал Артём, и теперь его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы найдём Нику. И вернём. И этот мир... — он обвёл рукой умирающий Энвел, — ...мы его тоже спасём. Или создадим новый. Неважно. Важно только одно. — Что? — еле слышно спросила Кира. — Что мы не одни. Что мы вместе. И что мы не сдадимся. Никогда. Она стояла, глядя на него, и чувствовала, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, загорается что-то маленькое, хрупкое, но такое живое. — Ты слишком много говоришь, Рыцарь, — сказала она, и в голосе её впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на прежнюю, дерзкую Киру. — А ты слишком мало собираешь, — парировал он, кивнув на разбросанные обломки. — Вик сказал, нужно ещё минимум двадцать таких штук. А у нас — пять. Кира фыркнула, но в этом фырканье не было злости. Она нагнулась, подняла ближайший обломок, повертела в руках. — Ладно. Но потом ты расскажешь мне, откуда в тебе эта дурацкая уверенность. — Договорились. Они разошлись в разные стороны, собирая металлолом, но теперь между ними было что-то новое. Что-то, что не требовало слов. Что-то, что помогало двигаться дальше.

***

А в другом конце умирающего мира, в самом сердце Королевства Шахтёров, Фил сидел на корточках перед светящимся экраном, в который вцепился мёртвой хваткой. Код бежал перед глазами — бесконечные строки, которые он пытался понять, пытался прочитать, пытался найти ту самую, заветную, которая могла бы вернуть Нику. Пальцы дрожали, глаза слезились от напряжения, но он не отрывался. — Не там ищешь, — раздался голос Сергея откуда-то сверху. Фил поднял голову. Отец Ники стоял над ним, опираясь на посох — не игровой, настоящий, созданный из кода и воли. Он выглядел усталым — более усталым, чем любой человек, которого Фил когда-либо видел. Но в его глазах горел огонь. Тот самый, который когда-то зажёг Энвел. — А где? — спросил Фил, и в голосе его слышалось отчаяние. — Я уже всё перерыл. Все модули, все базы, все... — Ты ищешь там, где логично, — перебил Сергей, опускаясь рядом. — А Моргарт — нелогичен. Он — ошибка. А ошибки всегда прячутся там, где их никто не ищет. Он ткнул пальцем в экран, и строка кода, на которую указал, замерцала. — Вот. Смотри. Это — его след. Тонкий, почти невидимый. Но он есть. Фил вгляделся. Сначала ничего не увидел — просто строчки, просто символы, просто цифры. А потом... потом он заметил. Едва заметное мерцание, пульсация, которая не совпадала с ритмом остального кода. Как чужеродное тело. Как паразит. — Он подключился к ядру, — прошептал Фил, и в этом шёпоте был ужас. — Он питается её силой. — Не только, — покачал голоаой Сергей. — Он использует её как проводник. Через неё он высасывает энергию из Энвела. И чем больше он забирает, тем быстрее умирает мир. — И Ника. Сергей молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Мы должны её вытащить, — сказал Фил, и в голосе его зазвенела сталь. — Немедленно. — Мы должны быть умнее, — поправил Сергей. — Если мы просто ворвёмся к нему, он убьёт её. Или убьёт нас. Или и то, и другое. Нам нужен план. Нам нужно... — У нас нет времени на планы! — Фил вскочил, и в его глазах горел безумный, дикий огонь. — Она там, одна, с ним! Она... — Она жива, — твёрдо сказал Сергей, поднимаясь следом. — Я чувствую это. Ядро — оно моё. Я создал его. Пока оно бьётся — она жива. А оно бьётся. Слабо, но бьётся. Фил смотрел на него, и постепенно его дыхание выравнивалось. Безумный огонь в глазах угасал, уступая место другому — холодному, расчётливому, опасному. — Что ты предлагаешь? — спросил он. Сергей вздохнул. Тяжело. Устало. — Я предлагаю сделать то, что умеем лучше всего. Мы — создатели. Мы пишем код. А он — всего лишь ошибка. А ошибки можно исправлять. — Ты хочешь переписать его? — Фил нахмурился. — Стереть? — Я хочу дать ему выбор, — ответил Сергей, и в его голосе прозвучало что-то, чему Фил не мог подобрать названия. — Какой — не знаю пока. Но выбор. Тот, которого у него никогда не было. Фил молчал. Смотрел на отца Ники — на этого усталого, сломленного, но несгибаемого человека — и чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно была только паника, рождается что-то новое. — Ладно, — сказал он наконец. — Показывай, что делать. Они опустились рядом с экраном, и над умирающим Энвелом снова заструился код.

***

Кира выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Металлолом громоздился у её ног неровной, искрящейся кучей — обломки марионеток, фрагменты разрушенных конструкций, осколки того, что когда-то было частью Энвела. Всё это слабо пульсировало, истекая остаточной энергией, которую Вик обещал превратить в топливо. — Двадцать семь, — сказала она, оглядывая груду. — Кажется, достаточно. Артём подошёл с другой стороны, неся в охапке ещё несколько обломков. Его лицо было сосредоточенным, но Кира заметила, как он бросил взгляд на горизонт — туда, где небо истончалось, открывая черноту. — Восемь, — крякнул он, сгружая свою ношу. — Итого тридцать пять. Вик должен быть доволен. — Вик всегда недоволен, — фыркнула Кира. — Это его суперспособность. Она отошла на шаг, оценивая масштаб. Всё это нужно было как-то транспортировать к порталу, который Сергей обещал открыть на окраине Королевства Шахтёров. Но в руках не унести — слишком много, слишком тяжело. Даже в Энвеле, где вес был условностью, тащить такую груду было невозможно. — Не помещается, — констатировал Артём, будто читая её мысли. — Придётся делать несколько ходок. — А времени у нас нет, — отозвалась Кира, кивнув в сторону умирающего горизонта. — Он не ждёт. Они замолчали. Тишина была тяжёлой, давящей. Где-то вдалеке очередной кусок локации оторвался от земли и, медленно вращаясь, поплыл в пустоту. Зрелище было завораживающим и пугающим одновременно. — Тогда... — начал Артём, но Кира вдруг вскинула руку, жестом останавливая его. — Тихо. Она прислушалась. Артём замер, сжимая меч, готовый к любой опасности. Но Кира не ждала угрозы. Она ждала чего-то другого. Чего-то, что она узнала бы из тысячи. И тогда она свистнула. Протяжно, звонко, на той самой ноте, которой всегда звала своих летунов. Тех, кого они с Филом спасли из лап чупокабра ещё несколько дней назад. Тех, кто прошёл через странное, почти невозможное превращение в логове вора, чтобы вернуться к ним совсем другими. Артём удивлённо посмотрел на неё, но ничего не сказал. Кира стояла, всматриваясь в горизонт — туда, где истончённое небо встречалось с умирающей землёй. Секунда. Другая. Третья. — Ты думаешь, они нас услышат? — спросил Артём. — На таком расстоянии? — Они всегда слышат, — ответила Кира, не оборачиваясь. — Это их работа. Вдалеке, на самом краю видимого, там, где реальность уже почти рассыпалась, появились две точки. Они двигались быстро, слишком быстро для чего-то, что могло бы быть обычным обломком или иллюзией. Они приближались, и с каждым мгновением Кира чувствовала, как внутри, там, где она прятала надежду, загорается маленький огонёк. Точки росли. Превращались в силуэты. В два силуэта, которые Кира узнала бы из тысячи. Из миллиона. Крип и Криппер. Они летели к ней — большие, сильные, невероятные. После того как чупокабр забрал их хитростью, а после Фил с Кирой отобрали их, летуны вернулись к ним изменившимися. Чупокабр, этот загадочный вор-енот с острова хлама, не просто так хотел их с самого начала — он их прокачал. Теперь Криппер был размером с небольшого дракона. Его крылья, раскинутые в стороны, заслоняли полнеба, а глаза — те самые, бездонные, чёрные — горели тем же синим светом, что и метки на руках Ники. Он уже не помещался на плече — теперь на его спине можно было летать, и они летали, несколько раз, когда нужно было быстро перемещаться между умирающими локациями. Рядом с ним, чуть позади, летел Крип — чуть меньше, но не менее величественный, с фиолетовым отливом на крыльях, переливающимся в умирающем свете Энвела. Он был спокойнее брата, мудрее, что ли. Чупокабр явно вложил в них не только силу, но и что-то ещё — знание? Понимание? Кира не спрашивала. Ей было достаточно того, что они вернулись. Кира выдохнула. Она даже не заметила, что задержала дыхание. Артём рядом с ней сделал шаг вперёд, вставая плечом к плечу, но не как защитник — как свидетель. Как тот, кто тоже помнил, как они были маленькими, как спали на подушках, как пищали по утрам, требуя еды. Летуны снизились, зависнув в метре от земли. Их крылья подняли ветер, который разметал волосы Киры, но она не отворачивалась. Смотрела. Смотрела, как Криппер наклоняет голову, будто рассматривая её, узнавая, вспоминая. — Привет, малыши, — сказала Кира, и голос её дрогнул. — Вы вовремя. Криппер издал низкий, горловой звук — не писк, а почти рёв, который разнёсся над руинами. Кира знала этот звук. Он означал: «Я здесь. Что нужно делать?» Крип, зависший рядом, мотнул головой в сторону груды металлолома, будто уже всё понял без слов. — Умный, — усмехнулся Артём. — Быстрее, чем некоторые. — Некоторые просто медленно соображают, — парировала Кира, но в голосе её не было злости. Она подошла к Крипперу, положила ладонь на его огромную голову. Шерсть была тёплой, пульсирующей, и Кира чувствовала, как сквозь неё проходят разряды энергии — той самой, что питала летунов после прокачки. — Нам нужно перевезти это, — сказала она, кивнув на груду. — К порталу. Чем быстрее, тем лучше. Поможете? Криппер издал утвердительный звук и опустился на землю, сгибая колени, предлагая спину. Крип сделал то же самое рядом. — Мы не поместимся, — заметил Артём. — Втроём, плюс груз... — А никто и не говорит, что мы поедем все вместе, — ответила Кира, уже закидывая первый обломок на спину Крипперу. — Они перевезут железки, а мы пойдём пешком. Или побежим. — Ты предлагаешь отпустить их одних? — Я предлагаю довериться им. — Кира обернулась и посмотрела на Артёма. В её глазах горел тот самый огонь, который всегда появлялся, когда она принимала решение. — Они справятся. Они сильные. И они знают, куда лететь. Артём молчал секунду, потом кивнул. — Хорошо. Но я пойду с тобой. — Я и не предлагала иначе. Они загрузили металлолом на спин летунов — быстро, слаженно, будто делали это всю жизнь. Крип и Криппер стояли смирно, терпеливо, и только их глаза — огромные, сияющие — следили за каждым движением. Когда последний обломок был погружён, Кира подошла к Крипперу и прижалась лбом к его лбу. — Летите, — сказала она тихо. — Мы догоним. И спасибо. За всё. Криппер тихо пискнул — тепло, нежно, и в этом писке было: «Мы всегда с вами. Всегда». Летуны взмыли в воздух, и Кира с Артёмом остались на земле, провожая их взглядами. — Они изменились, — сказал Артём, глядя вслед удаляющимся силуэтам. — Все мы изменились, — ответила Кира. — Мир умирает, Ника в плену, мы собираем железки посреди апокалипсиса. Если бы мы не изменились, это было бы странно. — Я не о том. — Артём повернулся к ней. — Они стали... мудрее, что ли. — Теперь в них есть выбор, — закончила Кира. — Чупокабр дал им силу. Мы дали им свободу. — И они выбрали вернуться к нам. Кира кивнула, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно была только пустота, разгорается свет. — Пошли, — сказала она, делая шаг вперёд. — Нас ждут. Они двинулись к порталу — двое, по умирающей земле, под небом, которое таяло на глазах. Но в их сердцах, вопреки всему, теплилась надежда. Летуны летели впереди, и их тени скользили по земле, большие и надёжные. Кира смотрела на эти тени и думала: «Мы справимся. Мы обязательно справимся. Потому что теперь нас больше. И потому что нас ждут».

***

Тишина. Сначала была только она — густая, вязкая, давящая на уши. Ника лежала в темноте, не понимая, где находится, не чувствуя ни своего тела, ни времени, ни пространства. Было только это — пустота, в которой она парила, как пылинка в бесконечности. А потом пришёл шёпот. Тихий. Вкрадчивый. Он не имел источника — просто возникал отовсюду сразу, просачивался сквозь кожу, сквозь кости, сквозь ту границу, где заканчивалось тело и начиналась душа. — Зачем бороться? Ника вздрогнула. Попыталась открыть глаза — и не смогла. Или глаза были открыты, и вокруг была просто тьма? Она не понимала. Всё смешалось. — Зачем бороться за этот мир? Голос был знакомым. И нет. Он менялся — то становился низким, мужским, то высоким, почти детским. Иногда в нём слышались нотки Моргарта. Иногда — её собственные. — Посмотри на него. Он умирает. Он всегда умирал. Просто ты не замечала. Ника попыталась пошевелиться. Ничего. Тело не слушалось — или его не было. Только сознание, парящее в пустоте, и этот голос, который заполнял всё пространство вокруг. — Твой мир — реальный — он такой же. Люди в нём ненавидят друг друга. Предают. Убивают. Врут. Ты сама это знаешь. Ты сама это чувствуешь. — Неправда, — прошептала Ника, но её голос прозвучал слабо, неуверенно, и голос тут же заглушил его. — Неправда? Тогда почему твоя мать врала тебе все эти годы? Почему твой отец превратил тебя в эксперимент, не спросив? Почему Артём предал твоё доверие? Почему Фил... почему он до сих пор не пришёл? Последние слова ударили больнее всего. — Он придёт, — выдохнула Ника, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. — Он обещал. — Обещал. — Голос усмехнулся. — Люди всегда обещают. А потом находят причины не выполнять обещания. Ты же знаешь. Ты сама так делала. — Нет... — Да. Ты обещала им рассказать правду. И не рассказала. Ты обещала Филу, что больше не будешь рисковать одна. И пошла к Моргарту. Ты обещала себе, что защитишь всех. И что в итоге? Ника зажмурилась — или попыталась. В темноте это не имело значения. — В итоге ты здесь. Одна. В пустоте. А они там. Без тебя. — Я не одна, — прошептала она, но голос её дрожал. — Одна. Всегда была одна. Просто не хотела этого замечать. Друзья? Они уйдут. Рано или поздно. Фил? Он найдёт кого-то получше. Кого-то настоящего. Кого-то, кто не врёт ему с первого дня знакомства. — Он не такой... — Все такие. Люди — эгоисты. Они думают только о себе. О своём комфорте. О своём счастье. А ты — ты для них обуза. Ты — проблема, которую нужно решить. Ты — ошибка, которую нужно исправить. — НЕТ! Ника дёрнулась, попыталась вырваться из темноты, но та только сжалась вокруг неё плотнее, липче, беспросветнее. — Зачем тебе этот мир? — Голос стал мягче, почти ласковым. — Зачем тебе люди, которые причиняют тебе боль? Зачем тебе любовь, которая всегда заканчивается предательством? Зачем тебе надежда, если она всё равно умирает? — Потому что... потому что... — Потому что ничего другого ты не знаешь. Ты боишься неизвестности. Боишься того, что будет, если ты отпустишь. Но посмотри правде в глаза, Ника. Ты устала. Ты устала бороться. Ты устала ждать. Ты устала надеяться. Слова впивались в неё, как иглы, находили самые уязвимые места, самые глубокие раны, которые она прятала даже от себя. — Ты устала притворяться, что ты сильная. Что ты справишься. Что ты можешь всё. Ты — не можешь. Ты — обычная девочка. Сломленная. Разбитая. Никчёмная. — Замолчи, — прошептала Ника, и в этом шёпоте были слёзы. — Ошибка системы, которую пытаются починить. Эксперимент, который вышел из-под контроля. Монстр, которого нужно уничтожить. Вот кто ты. Вот что ты. — Я НЕ МОНСТР! Она закричала — или ей показалось. В пустоте не было эха. Только голос, который становился всё громче, всё настойчивее, всё всепроникающее. — Ты монстр. Ты всегда была монстром. Просто притворялась человеком. Но маска спала. И теперь все видят, кто ты на самом деле. Фил видит. Кира видит. Артём видит. Вик видит. Даже твоя мать... она всегда знала. И боялась тебя. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! Ника заметалась в темноте, пытаясь найти выход, пытаясь найти хоть какую-то опору, хоть что-то, за что можно уцепиться. Но вокруг была только пустота. И голос. Голос, который заполнял всё пространство, не оставляя места для сомнений, для надежды, для веры. — Ты одна. Ты всегда была одна. И всегда будешь одна. Потому что никто не может полюбить такое чудовище. Никто не может принять такую ошибку. Никто не может... — Я СКАЗАЛА ЗАМОЛЧИ! Она зажала уши руками — или ей показалось, что зажала. В пустоте не было рук. Не было ушей. Был только голос, который проникал сквозь всё, сквозь кожу, сквозь кости, сквозь сознание, добираясь до самого сердца. И он не замолкал. Он говорил. Говорил. Говорил. О её страхах. О её боли. О её ошибках. О её слабости. О её никчёмности. О её одиночестве. О её безнадёжности. Ника сжалась в комок — или попыталась. Она не знала, есть ли у неё тело, чтобы сжиматься. Она не знала, есть ли у неё уши, чтобы затыкать. Она не знала, есть ли у неё сознание, чтобы терять. Она знала только одно — голос не замолкал. Он заполнял всё. Каждую частицу пустоты. Каждую молекулу темноты. Каждую секунду времени, которого не было. — Сдайся, — шептал он. — Сдайся, и боль уйдёт. Сдайся, и страх исчезнет. Сдайся, и ты наконец-то успокоишься. — Нет... — прошептала Ника, но это «нет» было уже не её. Голос забирал его себе, перекраивал, переделывал, превращал в «да». — Сдайся. Тебе некуда идти. Не к кому возвращаться. Не за что бороться. Просто... отпусти. Закрой глаза. И всё закончится. Ника чувствовала, как внутри неё что-то сдаётся. Не она — что-то глубже. Та самая искра, которая заставляла её бороться. Тот самый свет, который в ней зажёг отец. Та самая надежда, которую дарили друзья. Они гасли. Один за другим. И Ника ничего не могла с этим сделать. — Вот так, — прошептал голос, и в нём впервые за всё это время прозвучало удовлетворение. — Вот так, хорошая девочка. Просто расслабься. Просто позволь всему идти своим чередом. Ты заслужила отдых. Ты заслужила покой. Ты заслужила... — НЕТ. Это «нет» вырвалось откуда-то из самой глубины. Из того места, где ещё теплился огонёк. Маленький, слабый, почти угасший. Но он был. — Я НЕ СДАМСЯ. Ника не знала, откуда взялись силы. Не знала, как ей удалось выпрямиться в этой пустоте, как удалось найти опору там, где её не было. Она просто вдруг поняла — если она сдастся сейчас, то предаст всех. Тех, кто верил в неё. Тех, кто ждал её. Тех, кто любил её. Фила. С его дурацкими шутками и бесконечной верой в неё. Киру. С её холодной внешностью и горячим сердцем. Артёма. С его чувством вины и желанием искупить её. Вика. С его аналитическим умом и тихой, надёжной поддержкой. Маму. Которая врала, но любила. Которая боялась, но надеялась. Отца. Который создал её, чтобы спасти. Который ждал её все эти годы. — Я НЕ СДАМСЯ! — закричала она, и этот крик разнёсся по пустоте, разгоняя темноту, заставляя голос замолчать хотя бы на секунду. Но только на секунду. Потом голос вернулся — громче, настойчивее, злее. — Ты думаешь, это поможет? Ты думаешь, твой крик что-то изменит? Ты одна в пустоте, Ника. Никто тебя не слышит. Никто не придёт. Никто не спасёт. Ты — одна. Всегда. Навсегда. Ника зажала уши — теперь по-настоящему, всем телом, которое вдруг снова стало её. Она свернулась в комок, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этой тьмы, от этого отчаяния. Но голос проникал сквозь всё. Он был внутри. — Сдайся. Сдайся. Сдайся. Он повторял это снова и снова, как мантру, как заклинание, как приговор. Ника чувствовала, как силы покидают её. Как огонёк внутри гаснет. Как надежда умирает. Она больше не могла бороться. Она просто лежала в пустоте, сжавшись в комок, и слушала. И голос говорил. Говорил. Говорил. А она слушала. И ничего не могла с этим сделать.

***

Поселение целителей встретило их тишиной. Не той, мёртвой и пугающей, которая царит на заброшенных кладбищах, а другой — живой, дышащей, полной невысказанных слов. Это была тишина тех, кто пережил катастрофу и теперь учился жить заново. Тех, кто потерял всё, но не потерял себя. Артём и Кира шли по узкой тропе, петляющей между невысокими, приземистыми домами. Стены их были увиты светящимися лианами — теми самыми, что когда-то делали деревню невидимой для врагов. Сейчас лианы потускнели, их свет стал слабее, будто они тоже оплакивали тех, кого не удалось спасти. — Здесь было красиво, — тихо сказала Кира, оглядываясь. — Я помню... в прошлый раз, когда мы приходили сюда за помощью. Тогда всё цвело. Светилось. Пахло... не знаю, надеждой, что ли. — А теперь пахнет пеплом, — добавил Артём, и в голосе его прозвучала горечь. Они шли молча, каждый думал о своём. Кира вспоминала Велл — молчаливую проводницу-лучницу, которая когда-то вела их через лес. Ту, что спасла Вика, когда тот провалился в ловушку. Ту, которой Вик подарил медальон с розовым листком — знак вечной благодарности и любви. Артём думал о другом. О том, как мало они успели. Как много потеряли. И о том, что, возможно, сейчас — это их последний шанс что-то исправить. В центре поселения, на небольшой площади, где раньше, наверное, собирались старейшины, чтобы обсуждать важные дела, теперь царил творческий хаос. Вик сидел на корточках перед громоздкой конструкцией, которая больше всего напоминала помесь генератора, коммуникационной вышки и безумного изобретения профессора, которому давно пора на пенсию. Провода, платы, экраны, какие-то пульсирующие кристаллы — всё это было соединено в единую систему, которую, судя по выражению лица Вика, он сам до конца не понимал, но упорно пытался заставить работать. Рядом с ним, на низкой скамье, сидела Велл. Она почти не изменилась с той самой первой встречи — всё та же фиолетовая кожа, те же светящиеся татуировки, что пульсировали в такт её дыханию. Только глаза стали глубже, серьёзнее. В них больше не было той лёгкой, почти детской наивности — теперь они отражали всё то, что пришлось пережить её народу. Она молча протягивала Вику детали — то какой-то винтик, то кусок провода, то странный кристалл, назначение которого Артём даже не пытался угадать. Иногда она легонько касалась его плеча и указывала пальцем на какую-то часть конструкции, будто говоря: «Здесь неправильно. Посмотри внимательнее». Вик, обычно такой нетерпеливый в общении, сейчас был спокоен. Он брал детали, кивал, иногда хмурился, иногда поправлял то, на что указывала Велл. В их молчаливом взаимодействии было что-то удивительно гармоничное — будто они говорили на языке, который не нуждался в словах. — Вик! — окликнула Кира, подходя ближе. Брат поднял голову. Очки съехали на кончик носа, на щеке красовалась полоса от какой-то смазки, а волосы торчали в разные стороны. Он выглядел уставшим, но глаза его горели — тем самым огнём одержимости, который появлялся, когда он решал сложную задачу. — Вы пришли, — сказал он, вставая и отряхивая руки. — Хорошо. Я почти закончил. — Что это? — спросил Артём, кивая на конструкцию. — Усилитель сигнала. — Вик подошёл к агрегату и любовно погладил одну из плат. — Сергей дал мне схему. Если всё правильно настроить, мы сможем открыть портал прямо в реальный мир. Не через ноутбук, а через... ну, через это. — И это работает? — с сомнением спросила Кира. — Пока нет, — честно признался Вик. — Но будет. Велл помогает. Он обернулся к целительнице, и та чуть заметно кивнула. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Как она? — тихо спросил Артём, когда Кира отошла к агрегату, рассматривая его поближе. Вик посмотрел на Велл. Та, почувствовав его взгляд, подняла голову и встретилась с ним глазами. — Держится, — сказал Вик. — После того как Моргарт ушёл... ну, вы знаете. Народу целителей больше не нужно прятаться. Но они потеряли стольких. — А ты спас их, — сказала Кира, возвращаясь. — Ты пробился сквозь марионеток, когда мы все были заняты. Вытащил их из самой гущи. Вик покраснел — редкость для него. — Я просто делал то, что должен был, — пробормотал он, поправляя очки. — Я.. я просто не мог смотреть, как они умирают. — Ты герой, — твёрдо сказал Артём. — И не спорь. Велл поднялась со скамьи и подошла к Вику. Её фиолетовая рука легла на его плечо, и в этом жесте было столько благодарности, что слова стали не нужны. — Ладно, — Кира хлопнула в ладоши, разрушая тишину. — Мы принесли материалы. У нас тридцать пять. — Летуны их принесут, — поправил Артём. — Они уже в пути. Вик кивнул, удовлетворённый. — Хорошо. Тогда осталось только... — Подождите, — перебил Артём. — У меня есть идея. Все повернулись к нему. Велл наклонила голову, заинтересованная. — Мы всё время думаем, как нам попасть к Моргарту. Как вытащить Нику. Но мы забываем об одном. — О чём? — спросила Кира. — О Елене Викторовне. Тишина. Густая, почти осязаемая. Даже Велл, которая не всегда понимала человеческую речь, замерла, чувствуя напряжение. — Ты хочешь позвать её на помощь? — медленно переспросил Вик. — Ту, которая предала нас? — Да, — твёрдо сказал Артём. — Потому что сейчас она — не просто Саламандра. Она — та, кто заняла место Моргарта. — Что ты имеешь в виду? — Кира нахмурилась. — Моргарт ушёл. Он в реальном мире, с Никой. Но его трон не остался пустым. Марионетки — они слушаются того, у кого артефакт управления. А артефакт Моргарт отдал Саламандре. — Значит, она теперь — новый босс, — закончил Вик, и в голосе его прозвучало понимание. — Не босс, — покачал головой Артём. — Хранительница. Она держит марионеток под контролем, чтобы они не разбрелись по умирающему Энвелу и не начали уничтожать то, что ещё осталось. Она... она защищает этот мир. По-своему. — Ты хочешь сказать, что она на нашей стороне? — недоверчиво спросила Кира. — Я хочу сказать, что у неё теперь есть то, чего не было раньше. — Артём сделал паузу, подбирая слова. — Ответственность. Власть. Выбор. Она может продолжать быть Саламандрой — убивать, предавать, сеять хаос. А может... может стать кем-то другим. Той, кем она притворялась, когда была Еленой Викторовной. — Ты предлагаешь рискнуть, — тихо сказал Вик. — Я предлагаю дать ей шанс, — поправил Артём. — Такой же, какой когда-то дали нам. Кто знает, может быть, она его заслуживает. Велл смотрела на Артёма, и в её глазах светилось что-то, похожее на одобрение. Она повернулась к Вику и легонько коснулась его руки — там, где под рукавом прятался медальон с розовым листком. Вик вздохнул. — Ты знаешь, где она сейчас? — спросил он. — В тронном зале, — ответил Артём. — Там, где когда-то был Моргарт. — И ты хочешь, чтобы мы пошли туда? — Кира скрестила руки на груди. — В самое логово? К той, кто едва не убила нас? — Я хочу, чтобы ты пошла со мной, — поправил Артём, глядя ей прямо в глаза. Кира молчала. Долго. Так долго, что Вик уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она опередила его. — Ты сумасшедший, — сказала она, и в голосе её, сквозь усталость и сомнение, пробилась та самая дерзость, которую все в ней так любили. — ладно, идём. — Я тоже, — добавил Вик. — Велл останется здесь, доглядит за агрегатом. А мы втроём... — Вдвоём, — перебила Кира. — Ты нужен здесь. Сергей скоро вернётся с Филом, и вы должны быть готовы открыть портал. А мы с Артёмом... мы просто поговорим с Еленой Викторовной. — С Саламандрой, — поправил Вик. — С кем придётся, — отрезала Кира. Она повернулась к Артёму. — Идём. Пока я не передумала. Артём кивнул, и они направились к выходу из поселения. Велл смотрела им вслед, и в её глазах, сквозь фиолетовую глубину, светилась надежда. Та самая, которую она, наверное, уже потеряла, но которая вдруг ожила снова. Вик остался у агрегата, провожая их взглядом. — Будьте осторожны, — сказал он тихо, но они уже скрылись за поворотом. Велл подошла к нему и положила руку на плечо. В её прикосновении было: «Они справятся. Они сильные». Вик посмотрел на неё, и в его глазах, сквозь усталость и тревогу, мелькнула благодарность. — Знаю, — сказал он. — Просто... мы уже столько потеряли. Не хочется терять ещё. Велл кивнула. Она понимала. Она теряла больше, чем кто-либо из них. А вдалеке, на краю умирающего неба, уже виднелись две точки. Летуны возвращались. С грузом. С надеждой. С обещанием, что всё не закончится здесь. Не сегодня. Не так.

***

Код течёт сквозь пальцы Фила, как вода. Тысячи, миллионы строк — бесконечный поток символов, цифр, команд. Он перебирает их механически, даже не думая, даже не вникая. Руки работают сами, повинуясь какому-то внутреннему ритму, который он не может объяснить. Где-то рядом голос Сергея пытается пробиться сквозь пелену. — ...если мы подключим этот модуль к основному ядру, то сможем увеличить выходную мощность процентов на двадцать... Фил не отвечает. Пальцы скользят по клавишам, перебирая строчки кода, которые он уже видел сто раз. Нет. Тысячу. — ...но тогда возрастёт нагрузка на стабилизаторы, а они у нас и так еле держатся. Нужно найти другой способ... Слова проходят сквозь Фила, не задерживаясь, не находя отклика. Он где-то далеко. Там, где темно. Там, где Ника. — ...а вот этот фрагмент — смотри, это же прямой доступ к периферийным протоколам. Если мы сможем его активировать... Ника. Где ты? Что он с тобой делает? — ...но для этого нужен ключ, а ключ у неё. У Ники. Без него мы не... Мысли о ней заполняют всё. Каждую свободную клетку сознания. Каждый вдох. Каждый удар сердца. Он видит её лицо — бледное, залитое слезами. Видит, как она падает. Как Моргарт подхватывает её. Как дверь захлопывается. — ...Фил? Ты меня слышишь? Фил! Голос Сергея становится настойчивее, но Фил не реагирует. Пальцы продолжают перебирать код, но глаза — пустые, невидящие — смотрят в никуда. Я не успел. Я опоздал. Опять. Пальцы летают по клавиатуре — или по голограмме, или по воздуху, Фил уже не замечает. Код меняется, подчиняясь его воле, но он не контролирует этот процесс. Тело работает на автомате, пока разум блуждает где-то далеко, в темноте, где осталась Ника. — ...осторожно! Вот здесь, не трогай эту строку, она ведёт к... Поздно. — ...Фил. Фил! ОСТОРОЖНО! Голос Сергея прорывается сквозь пелену слишком поздно. Строка кода, которую Фил даже не заметил, вдруг вспыхивает алым. Она пульсирует, раздувается, будто живая, и прежде чем Фил успевает отдёрнуть руки — разряд. Боль. Ослепительная, жгучая, она пронзает всё тело, от кончиков пальцев до макушки. Мир переворачивается, и Фил летит назад, не в силах остановиться, не в силах закричать. Удар. Головой. Обо что-то твёрдое, холодное. Темнота взрывается звёздами, и на секунду сознание гаснет, оставляя после себя только гул в ушах и тошноту, подступающую к горлу. А потом приходят мысли. Ты ничего не можешь. Они вползают тихо, незаметно, как змеи в траву. Сначала просто шёпот, но с каждым ударом пульса — громче. Легкомысленный дурак. Фил лежит на холодном полу — или земле, или коде, он не понимает. Пытается открыть глаза, но перед ними всё плывёт. Себе помочь не можешь. Что уже говорить о других? Он чувствует, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. То самое, что он всегда прятал за дурацкими шутками и вечной улыбкой. Страх. Не за себя — за неё. За Нику. Она там, одна. А ты здесь. Беспомощный. Ничтожный. — Нет... — шепчет Фил, но голос не слушается. Ты обещал защитить её. И что? Где твои обещания? Где твоя сила? Где твоя любовь, которая, как ты думал, всё преодолеет? Фил хватается за волосы. Пальцы впиваются в кожу, оттягивают, будто боль может заглушить эти мысли. Но они не уходят. Они только громче. Только настойчивее. — Я не... я не... Ты никто. Ты — шут. Клоун. Пустое место. Она заслуживает кого-то лучше. Кого-то, кто не облажается в самый ответственный момент. — ЗАТКНИТЕСЬ! Он кричит — или ему кажется. В ушах звенит, и он не слышит собственного голоса. Только эти мысли, которые разрывают его изнутри. — Фил! Фил, слышишь меня? Чьи-то руки касаются его плеч. Тёплые. Настойчивые. Они пытаются его удержать, но Фил вырывается, отползает, прижимается спиной к чему-то холодному. — Не трогайте меня! Я... я... Он не может закончить. Слова застревают в горле, потому что следом приходит новая мысль — самая страшная. А что, если они правы? Что, если ты действительно ничего не можешь? Что, если Ника... что, если её уже не спасти? — НЕТ! Фил бьёт кулаком по полу — или по земле, или по коду. Боль вспыхивает в костяшках, но он не чувствует её. Только эту тьму внутри, которая грозится поглотить его целиком.

***

Потом наступает полная тишина. Фил открывает глаза. Он не помнит, как оказался здесь. Не помнит, что было секунду назад — разряд, боль, падение. В голове пустота, но не та, успокаивающая, а другая — звенящая, тревожная, будто перед бурей. Вокруг темнота. Не та, к которой привыкают глаза, а абсолютная, беспросветная, давящая. Она не рассеивается, не отступает — она живёт, дышит, обволакивает его своими липкими, холодными щупальцами. И тишина. Густая, вязкая, почти осязаемая. В ней нет ни звука — ни ветра, ни шагов, ни дыхания. Только пустота, которая заполняет всё пространство, не оставляя места ни для чего другого. А потом он слышит всхлипы. Тихие, сдавленные, будто тот, кто плачет, боится, что его услышат. Они приходят откуда-то издалека — или, наоборот, из самой глубины, из центра этой чёрной бесконечности. Фил не может определить направление. Звук идёт отовсюду сразу, отражается от невидимых стен, возвращается эхом, множится, превращается в какофонию боли. Он оглядывается. В темноте ничего не видно, только сгустки тьмы, которые то сжимаются, то разбегаются, как живые. Но где-то далеко, на самом краю восприятия, он замечает силуэт. Маленький. Сжатый в комок. Он лежит на чём-то, чего не видно — может быть, на земле, может быть, на коде, может быть, на пустоте. И вздрагивает. Каждый всхлип отдаётся в его теле судорогой, будто плач разрывает его изнутри. Фил замирает. Вслушивается. И сквозь шум в ушах, сквозь гул пустоты, сквозь эту давящую тишину он слышит имя. Своё имя. — Фил... Тихий, почти беззвучный шёпот, который разрывает сердце на части. — Фил... Фил... Это Ника. Он узнаёт её голос — слабый, надломленный, но такой родной, такой любимый. Она зовёт его. Она там, в этой темноте, одна, сжавшись в комок, и зовёт его. — НИКА! Фил бежит. Голова раскалывается, каждый шаг отдаётся болью в висках, но он не останавливается. Ноги подкашиваются, пол — или пустота — уходит из-под ног, он падает, раздирая ладони, вскакивает и снова бежит. — НИКА! Я ЗДЕСЬ! Я ИДУ! Он не чувствует боли. Не чувствует усталости. Только этот голос, который ведёт его сквозь тьму, как маяк, как путеводная звезда, как последняя надежда. Силуэт приближается. Он уже видит её — светлые волосы разметались по чёрному полу, руки обхватывают колени, плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Она такая маленькая, такая беззащитная, такая потерянная. — НИКА! Он почти рядом. Ещё несколько шагов — и он сможет дотянуться до неё, обнять, прижать к себе, сказать, что всё будет хорошо, что он здесь, что он никогда её не бросит. Но она не реагирует. Не поднимает головы. Не открывает глаз. Только шепчет — снова и снова, как мантру, как молитву, как крик о помощи. — Фил... Фил... Фил... И тогда он слышит это. Другой шёпот. Чужой, чужеродный, он кружится вокруг Ники, как стая голодных воронов. Он обволакивает её, проникает сквозь кожу, сквозь кости, сквозь сознание. Он не говорит слов — он состоит из них, бесконечного потока яда, который впивается в неё, отравляет, уничтожает. — Зачем бороться? Ты одна. Никто не придёт. Никто не спасёт. Ты — ошибка. Ты — монстр. Ты — ничто. Фил чувствует, как этот шёпот касается и его — ледяной, липкий, пробирающий до костей. Он пытается отмахнуться, но голос проникает сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь всё. — Ты не сможешь её спасти. Ты слаб. Ты ничтожен. Ты — пустое место. — НЕТ! — кричит Фил, отгоняя голос. — НИКА! Я ЗДЕСЬ! СЛЫШИШЬ? Я ПРИШЁЛ! Он делает последний рывок — и вдруг ноги перестают слушаться. Что-то обвивает его щиколотки, сжимает, не даёт сделать шаг. Он смотрит вниз и видит корни. Чёрные, пульсирующие, они тянутся из темноты, обхватывают его ноги, поднимаются выше, сковывают движения. Фил дёргается, пытается вырваться, но корни только сжимаются крепче, впиваются в кожу, пускают тонкие отростки, которые тянутся к его сознанию. — НЕТ! ОТПУСТИТЕ! Он рвётся вперёд, изо всех сил, не чувствуя боли, не чувствуя, как корни раздирают кожу, как кровь течёт по ногам, как темнота сгущается вокруг. Но они держат крепко. Слишком крепко. — НИКА! Он протягивает руки. Пальцы почти касаются её плеча. Ещё немного — и он сможет дотянуться, обнять, удержать. Но корни не пускают. Они тянут его назад, в темноту, в пустоту, в отчаяние. — НИКА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА! ПОСМОТРИ! Она не слышит. Не видит. Не чувствует. Только шепчет — всё тише, всё слабее, всё безнадёжнее. — Фил... Фил... где же ты... — Я ЗДЕСЬ! — кричит он, и голос его срывается, превращается в хрип. — Я ЗДЕСЬ, НИКА! ПРОСТО ПОСМОТРИ! ПОЖАЛУЙСТА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Она не поднимает головы. А корни поднимаются выше — до колен, до бёдер, до пояса. Они сковывают его, лишают движения, лишают надежды, лишают всего. — НИКА! — последний крик, полный боли, отчаяния и любви, разносится по пустоте, отражается от невидимых стен, возвращается эхом. И гаснет. Фил стоит, опутанный чёрными корнями, и смотрит на Нику, которая не видит его, не слышит, не знает, что он здесь. А она шепчет. Всё тише. Всё слабее. — Фил... Фил... И этот шёпот — единственное, что осталось у него.

***

Голос не замолкал ни на секунду. Он лился отовсюду — из темноты, из пустоты, из неё самой. Он заполнял каждую клетку, каждую мысль, каждую частицу её измученного сознания. — Ты устала. Ты так устала, Ника. Просто признай это. Просто позволь себе отдохнуть. Она сидела на коленях в этой бесконечной черноте, обхватив голову руками, и пыталась не слушать. Пыталась вспомнить что-нибудь светлое. Глаза Фила на закате. Смех Киры. Объятия отца. Но голос заглушал всё. — Зачем ты цепляешься за них? Они не придут. Никто не придёт. Ты одна. Всегда была одна. — Замолчи... — прошептала Ника, но голос был громче. — Твоя мать врала тебе. Твой отец превратил тебя в эксперимент. Твои друзья... они просто боятся тебя. Боятся того, что ты такое. Боятся правды. — Неправда... — Правда. Ты и сама это знаешь. Глубоко внутри, там, где ты прячешь свои самые страшные страхи, ты знаешь. Ты — монстр. Ошибка. И никогда не сможешь быть с ними на равных. Ника зажмурилась, сжала голову руками так сильно, что пальцы заболели. Но голос не уходил. Он становился только громче. Только настойчивее. — Сдайся. Просто сдайся. И боль уйдёт. И вдруг — тишина. Не та, спасительная, которую она ждала. Другая. Тревожная. Напряжённая. Будто сама тьма затаила дыхание. Ника подняла голову. Перед ней, в нескольких метрах, из пустоты начинала формироваться фигура. Сначала — просто сгусток тьмы, более плотный, чем окружающий мрак. Он пульсировал, то расплываясь бесформенным облаком, то собираясь в очертания, которые нельзя было назвать человеческими. От него веяло холодом — не тем, от которого мёрзнут руки, а тем, который проникает в душу, сковывает волю, заставляет забыть, что такое тепло. Потом появились очертания. Высокий силуэт, слишком высокий для человека. Руки — слишком длинные, неестественно вытянутые. Лица не было — только гладкая, чёрная поверхность, на которой иногда, на секунду, проступали очертания глаз, чтобы тут же исчезнуть. Ника не могла отвести взгляда. Что-то в этом силуэте притягивало, гипнотизировало, заставляло забыть обо всём — о страхе, о боли, о сопротивлении. — Я ждал тебя, — сказал силуэт, и голос его был глубоким, мягким, убаюкивающим. Он не походил на тот, что терзал её всё это время. Этот был другим — спокойным, уверенным, почти ласковым. — Я знал, что ты придёшь. Что ты устанешь бороться. Что ты захочешь покоя. — Кто... кто ты? — прошептала Ника, и голос её дрожал. — Я — тот, кто может дать тебе то, что ты ищешь. — Силуэт сделал шаг вперёд, и тьма вокруг него сгустилась, замерцала, будто живая. — Спасение. Покой. Конец боли. Он говорил, и каждое его слово проникало сквозь защиту, которую Ника так долго выстраивала. Она чувствовала, как внутри неё что-то сдаётся. Не она — что-то глубже. Та самая искра, которая заставляла её бороться. Тот самый свет, который зажёг в ней отец. — Ты знаешь, что этот мир не стоит твоих усилий. — Силуэт приблизился ещё на шаг. — Люди, за которых ты сражаешься... они не изменятся. Они всегда будут бояться того, чего не понимают. Всегда будут предавать. Всегда будут причинять боль. — Нет... — выдохнула Ника, но это «нет» было уже не её. Голос забирал его себе, перекраивал, превращал в «да». — Ты не обязана страдать за них, — продолжал силуэт, и в его голосе появились нотки, от которых у Ники защипало в глазах. Сочувствие? Понимание? — Ты не обязана жертвовать собой. Ты заслуживаешь отдыха. Ты заслуживаешь покоя. Он протянул руку. Кисть была неестественно длинной, пальцы — тонкими, почти прозрачными на кончиках. От неё исходило свечение — слабое, серебристое, такое манящее. Ника смотрела на эту руку, и чувствовала, как внутри неё, там, где ещё теплился огонёк, разгорается что-то новое. Надежда. — Прими мою помощь, — сказал силуэт, и голос его стал тише, интимнее, почти шёпотом. — Встань на мою сторону. И я дарую тебе спасение. Твоим друзьям — тоже. Твоей матери. Твоему отцу. Всем, кого ты любишь. Ника подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от усталости. От желания, чтобы всё наконец закончилось. — Как... как я могу тебе верить? — прошептала она. — А у тебя есть выбор? — Силуэт чуть склонил голову, и в этом движении было столько понимания, столько сочувствия, что Ника почувствовала, как последняя стена внутри неё рушится. — Ты можешь продолжать бороться. Можешь ждать, что кто-то придёт и спасёт тебя. А можешь... можешь просто протянуть руку. И всё закончится. Он замолчал. Тьма вокруг замерла. Даже голос, который терзал её всё это время, стих, будто тоже ждал. Ника смотрела на протянутую руку. На серебристое свечение, которое обещало покой. На силуэт, который внушал доверие, хотя она знала — не должна верить. Но она так устала. Так бесконечно, беспросветно устала. Она протянула свою руку навстречу. И в этот момент — сквозь тишину, сквозь тьму, сквозь пустоту — пробился голос. — ...ЗДЕСЬ! Я...СЬ! СЛЫШИШЬ? Оборванный. Помехами. Словно сигнал, который пробивается сквозь глушилки. — ...КА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Фил. Ника замерла. Рука застыла в воздухе, не дотянувшись до силуэта. — ...ЗДЕСЬ, НИКА! Я... ЕСЬ! ПРОСТО ПОСМ...ТРИ! Голос прерывался, исчезал, появлялся снова. Сквозь треск, сквозь шум, сквозь саму ткань реальности он пробивался к ней. — ПО...АЛУЙСТА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Ника дёрнулась, будто от пощёчины. Повернула голову туда, откуда доносился голос. Там, вдалеке, на самом краю видимого, она увидела его. Маленькую фигуру, опутанную чёрными корнями, которая тянула к ней руки. Кричала. Звала. — Фил? — прошептала она, и в этом шёпоте была надежда. Силуэт дёрнулся. Его рука, ещё секунду назад такая манящая, дёрнулась, будто от боли. — Не слушай его, — голос его стал жёстче, настойчивее. — Это обман. Иллюзия. Он не может тебя спасти. — ...БОЛ...НО! НИКА! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШ...ШЬ? Я Л...БЛЮ! Голос Фила прорвался сквозь помехи чисто, ясно, на одну секунду. И в этой секунде было столько любви, столько отчаяния, столько надежды, что Ника почувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. — Он не придёт, — прошипел силуэт, и его форма начала терять чёткость, расплываться, будто он терял контроль над собой. — Он не сможет. Ты должна выбрать меня. Только я могу тебя спасти. Ника смотрела на него. На его руку, которая всё ещё была протянута. На серебристое свечение, которое теперь казалось не таким манящим. И на него — на Фила, который боролся с корнями, который кричал, который верил. Ника замерла. Рука зависла в воздухе — между протянутой ладонью силуэта и собственным сердцем, которое вдруг забилось так сильно, что, казалось, готово вырваться из груди. Внутри неё боролись две правды. Одна, та, что шептала тихо, вкрадчиво, убаюкивающе: "Ты устала. Ты заслужила покой. Просто возьми — и всё закончится. Боль уйдёт. Страх исчезнет. Ты наконец-то отдохнёшь". Другая — та, что кричала откуда-то издалека, сквозь шум, сквозь тьму, сквозь отчаяние: "НИКА! НИКА, НЕ СМЕЙ! Я ЗДЕСЬ! Я ИДУ! НЕ СДАВАЙСЯ!" Голос Фила. Она слышала его сквозь помехи, сквозь треск, сквозь голоса, которые пытались заглушить всё. Он был слабым, рваным, иногда пропадал совсем, но он был. Он пробивался. Он звал. — Не слушай его, — прошептал силуэт, и его рука дрогнула, пальцы чуть сжались, будто умоляя. — Это обман. Иллюзия. Он не может тебя спасти. Никто не может. Только я. Ника смотрела на протянутую руку. Серебристое свечение манило, обещало, завораживало. Она чувствовала, как внутри неё, там, где ещё теплился огонёк, разгорается странное, тягучее желание — просто взять. Просто согласиться. Просто позволить всему закончиться. А что, если это правильно? Что, если это — единственный выход? Что, если борьба действительно бессмысленна? — Ника! — голос Фила прорвался снова, чище, громче. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ? Я... Он оборвался. Помехи. Темнота. Тишина. Силуэт сделал шаг ближе. От него веяло теплом — не обжигающим, а мягким, уютным, таким, от которого хочется закрыть глаза и провалиться в сон. — Я дам тебе то, чего он никогда не сможет дать, — прошептал он. — Покой. Безопасность. Конец страданиям. Ты заслужила это, Ника. Ты так долго боролась. Теперь можно остановиться. Ника чувствовала, как её рука тянется вперёд. Сама. Без её воли. Пальцы почти касались его ладони. Стоп. Мысль пришла откуда-то из глубины — слабая, почти угасшая, но такая важная. А что, если это ловушка? Что, если за этим покоем — пустота? Что, если, взяв его руку, я потеряю себя? — Ты колеблешься, — голос силуэта стал тише, в нём послышалась грусть. — Ты всё ещё не веришь мне. После всего, что я тебе сказал. После всего, что я тебе обещал. — Я... я не знаю, — прошептала Ника, и в её голосе было столько растерянности, сколько она не чувствовала никогда в жизни. — Я не знаю, кому верить. Я не знаю, что правильно. Я не знаю... кто я. — Ты — та, кого я могу спасти, — мягко сказал силуэт. — Только и всего. Ты не должна быть героем. Не должна быть стражем. Не должна быть ничем, кроме себя. Уставшей. Сломленной. Живой. Живой. Это слово ударило больнее всего. Она жива. Несмотря на всё. Несмотря на боль, на страх, на предательство. Она жива. И пока она жива — есть надежда. — Ника! — снова прорвался голос Фила, но теперь он был дальше, слабее. — ПОЖАЛУЙСТА! НЕ... Тишина. Ника стояла на распутье. Одна рука — к покою. К тишине. К концу. Другая — к борьбе. К боли. К жизни. Она не знала, что выбрать. Её пальцы дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Слёзы текли по щекам — не от боли, от бессилия. — Что же мне делать? — прошептала она в пустоту. Силуэт молчал. Тьма молчала. Даже голоса внутри затихли, будто ждали. Ждали её решения. Ника закрыла глаза. И сделала выбор. P.S. Хочу пригласить вас в свой тгк, где вы сможете найти спойлеры к последующим главам и задать интересующие вас вопросы) Спойлер к следующей главе уже там... https://t.me/qugen_min или по названию "Было дело..."