Teacher's pet.

***

Согласие, данное в кабинете химии, стало дверью в параллельную вселенную. Вселенная Джейн Хоппер раскололась надвое. Первая — обычная, для всех: учеба, домашние задания, посиделки с Нейт, семейные ужины с Джимом, Джойс и братьями, где она отмахивалась от вопросов о том, не слишком ли она погружена в себя. Вторая вселенная была тайной, темной, пьянящей и существовала в щелях расписания: украденные минуты до и после уроков в кабинете 214, где они целовались, стоя у запертой двери, прислушиваясь к шагам в коридоре; редкие, тщательно спланированные «случайные» встречи в пустом читальном зале городской библиотеки в субботу утром, где они сидели за одним столом, их ноги переплетались под ним, а взгляды, полные молчаливого понимания, говорили больше слов; страстные, поспешные объятия в учительской женского туалета на втором этаже, куда Макс имела ключ, — там пахло хлоркой и ее духами, а Оди прижималась лбом к прохладной кафельной плитке, пока за ее спиной гудели знакомые ладони и губы, доводя ее до тихого, судорожного крика. Им удавалось это несколько месяцев. Осень сменилась ранней, холодной зимой Хоукинса. Их связь крепла, обрастая ритуалами и маленькими тайными знаками. Заколка определенного цвета в волосах Оди в день, когда у Макс было окно между уроками. Заметка, подсунутая в учебник по химии с якобы вопросом по теме, но с нарисованным в углу крошечным сердечком. Взгляд, длящийся на секунду дольше положенного, когда Макс вызывала ее к доске решать уравнение, — взгляд, от которого у Оди перехватывало дыхание и ноги становились ватными, но который заряжал ее на весь день. Одним хмурым январьским днем Оди и Нейт гуляли по промерзшему парку, попивая обжигающий какао из термосов. Нейт, как всегда, была болтлива и наблюдательна. — Ты знаешь, а Мэйфилд в последнее время… не знаю, как-то посветлела что ли. Все так же строгая, конечно, но иногда, кажется, вот-вот улыбнется. И на тебя, кстати, меньше косится. Ты перестала ее бесить, или сама химию полюбила? Оди улыбнулась про себя, глядя на пар своих дыханий в холодном воздухе. Тайна переполняла ее, ей отчаянно хотелось поделиться ею с кем-то, хотя бы с краю. С Нейт, самой близкой подругой здесь. — Нейт, — начала она осторожно, остановившись у обледеневшей скамейки. — Скажи, а если бы я… встречалась с кем-то. С кем-то… совсем неожиданным. Совсем не из нашего круга. И это было бы большой-большой тайной. Ты бы осудила? Нейт прищурилась, изучая подругу. — Оди, ты что, влюбилась в какого-нибудь замужнего байкера из соседнего городка? Или в агента ФБР? — она засмеялась, но, увидев серьезное лицо Оди, стихла. — Ладно, без шуток. Если он тебя не обижает, и ты счастлива… то какая разница? Тайна, конечно, добавляет перчинки. Кто он? — Не он, — тихо сказала Оди, смотря куда-то вдаль, на голые ветви деревьев. — Она. Нейт замерла на секунду. Потом медленно кивнула, без тени удивления или осуждения. Просто приняла. — Понятно. Ну, окей. Она. И кто эта загадочная «она», которая заставила тебя месяц ходить с лицом, как у сомнамбулы, то улыбающейся, то перепуганной? — Я… не могу сказать имя. Это слишком опасно. Для нее. Для меня. — Оди посмотрела на подругу, в ее глазах читалась мольба о понимании. — Но она… она старше. Умнее. Сильнее. И когда я с ней, я чувствую… все. И страх, и восторг, и такую безопасность, которой никогда не было. Это очень сложно. Нейт обняла ее за плечи. — Похоже на какую-то эпическую драму. Ладно, храни свой секрет, сумасшедшая. Но если что — я тут. И если эта «она» тебя хоть пальцем тронет не так… я лично с ней разберусь, даже если это будет сама директриса. Оди рассмеялась, и часть тяжести спала с ее плеч. Она не рассказала деталей, но Нейт знала главное. Это было облегчением.

***

Между тем, их тайные встречи с Макс обрастали не только страстью, но и чем-то глубоко личным. Однажды, задержавшись допоздна в школе под предлогом подготовки к олимпиаде, Оди застала Макс в учительской. Та сидела, уткнувшись лицом в ладони, и выглядела невероятно уставшей и подавленной. Увидев Оди, она не стала надевать привычную маску. Она просто протянула к ней руку, и Оди, забыв об осторожности, подошла и обняла ее, стоя за ее стулом, прижимаясь щекой к рыжим волосам. Макс молчала, просто держала ее руки на своей груди. Потом тихо сказала: «Родительское собрание. Им кажется, что я слишком молода и несправедлива. Иногда я ненавижу эту работу». Оди не знала, что ответить, она просто целовала ее в макушку, шепча: «Ты лучший учитель, которого я знаю». Это была правда — химию она теперь понимала, как никогда, просто потому что ждала каждого урока, ловила каждое слово. Другой раз, это было уже в феврале, Макс рискнула пригласить ее к себе домой. В пустующую квартиру на окраине города, минималистичную, почти аскетичную, с книжными полками до потолка и гитарой в углу. Они не занимались сексом. Они валялись на широком диване под мягким пледом, смотрели старый черно-белый фильм, который никто не следил, и просто разговаривали. Макс рассказывала о своем переезде в Хоукинс, о сложных отношениях с семьей, о том, как выбрала преподавание почти от отчаяния. Оди рассказывала о своем «одиннадцать:одиннадцать», о страхе не оправдать ожиданий Джима, о том, как чувствовала себя чужой до этого. Они лежали, переплетенные, как две половинки разбитого сердца, которые наконец нашли друг друга, и казалось, разница в возрасте, положении, характерах — все это растаяло в тепле их тел и тихом шепоте в полумраке комнаты. Но даже в самом прочном кристалле может появиться трещина от неверного движения.

***

Это случилось в один из обычных школьных дней, за неделю до зимних каникул. У Оди был свободный пятый урок. Обычно в такое время она шла в библиотеку или сидела с Нейт в столовой. Но сегодня ей захотелось увидеть Макс. Просто так. На минуту. У нее в рюкзаке лежала украдкой купленная шоколадка — та самая, горькая, которую Макс любила. Учительская химии была рядом с кабинетом физики. Оди, затаив дыхание, подошла к полуоткрытой двери. Она собиралась просто мельком заглянуть, бросить шоколадку на стол и убежать. Но то, что она увидела, заставило ее кровь остановиться, а потом ударить в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Макс стояла у своего стола, слегка облокотившись на него. Перед ней, совсем близко, почти так же близко, как стояла она сама во время их первых стычек, была другая ученица. Светловолосая, из параллельного класса. Они разговаривали. Девушка что-то оживленно говорила, улыбаясь, и Макс… Макс улыбалась в ответ. Не той своей ледяной или страстной улыбкой, а простой, человеческой, внимательной. Она что-то отвечала, кивала. И затем… затем она слегка коснулась рукой учебника, который держала ученица. Невинный, учительский жест — указать на что-то в книге. Но для воспаленного, ревнивого, наполненного тайной любовью сознания Оди этот жест стал ударом ножом. В ее голове все смешалось. Вот она, правда. Она не особенная. Она просто одна из многих. Мэйфилд так же улыбается другим. Так же стоит близко. А этот прикосновение… Оди не видела контекста. Она видела только картину, которая кричала: «Ты ей не единственная!» Не дожидаясь, пока ее заметят, не думая ни о чем, кроме жгучей боли в груди и комка, подступившего к горлу, Оди рванула прочь. Она бежала по коридору, не разбирая пути, пока не влетела в ближайший туалет на первом этаже — тот самый, где отсиживалась после их первого настоящего поцелуя. Забравшись в дальнюю кабинку, она щелкнула защелкой, прислонилась к холодной двери и дала волю слезам. Они хлынули тихо, но истерично, сотрясая все ее тело. Все ее страхи — что она просто забава, что она слишком молода и глупа, что это не может длиться вечно — вырвались наружу в этом потоке отчаяния. Она вытирала лицо рукавами свитера, но слезы не прекращались, смешиваясь с чувством полного предательства. Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Десять минут? Вдруг она услышала, как внешняя дверь туалета открылась, а затем закрылась. Послышался щелчок замка — тот самый, знакомый, окончательный. Шаги. Неспешные, уверенные. Они приближались к ее кабинке. — Джейн, — раздался тихий, хриплый голос с другой стороны двери. — Выходи. Я знаю, что ты здесь. Оди затаила дыхание, прижав ладонь ко рту. Нет. Не сейчас. Она не может видеть ее сейчас, в таком виде. — Уйди, — выдавила она сквозь слезы, но голос сорвался на визгливую ноту. — Открой дверь, или я найду ключ от хозяйственной комнаты, — сказала Макс, и в ее тоне не было угрозы, только усталая решимость. — Мы должны поговорить. Что-то в этой усталости задело Оди. Или просто кончились силы сопротивляться. Дрожащей рукой она отодвинула защелку. Дверь приоткрылась. Макс стояла перед ней. Ее лицо было бледным, на лбу легкая морщина беспокойства. Увидев заплаканное, опухшее лицо Оди, ее собственное выражение смягчилось, стало бесконечно печальным. Она шагнула вперед, в тесное пространство кабинки, и попыталась обнять ее. Но Оди отшатнулась, как от огня. Боль и ревность, копившиеся все эти месяцы тайны и неопределенности, выплеснулись наружу. — Не трогай меня! — выкрикнула она, и голос ее сорвался на высокую, истеричную ноту. — Иди к своей… к своей новой лучшей ученице! У нее, наверное, тоже все «шикарно» получается! Тебе просто нравится власть, да? Молоденькие, глупые, которые на тебя смотрят, как на богиню! А я… я так и знала! Я была просто экспериментом! Очередной химической реакцией, которую нужно было провести! Она сыпала обвинениями, смешанными с матом — грубым, отчаянным, таким несвойственным ей. Она кричала о том, что видела, о той улыбке, о том прикосновении, о том, что она не наивная дурочка, чтобы верить в сказки. Слезы текли по ее лицу ручьями, делая его красным и беспомощным. Макс не перебивала. Она стояла, прислонившись к стене кабинки, скрестив руки на груди, и слушала. Внимательно, не отводя глаз. Ее лицо было каменным, только в глазах, таких синих и глубоких, плескалась буря — вины, боли и чего-то еще. Когда Оди, наконец, выдохлась, перейдя на тихие, судорожные всхлипы, в туалете повисла гнетущая тишина, нарушаемая только шумом воды в бачке и ее неровным дыханием. Тогда Макс оттолкнулась от стены. Медленно, очень медленно, она снова подошла к Оди. На этот раз Оди не отпрянула. В ней не осталось сил. Макс положила руки ей на плечи. Ее прикосновение было твердым, но не жестким. — Закончила? — спросила она тихо. — Выпустила пар? Оди кивнула, не поднимая глаз, снова чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. — Эта девушка, Эмили, пришла ко мне с просьбой о дополнительных занятиях, — начала Макс ровным, поясняющим голосом. — У нее проблемы с теорией растворов. Мы говорили о концентрации, о молярности. Я показывала ей в учебнике сложную формулу. Все. Ничего больше. Никаких «лучших учениц». Никаких экспериментов. Только химия, Джейн. Обычная, скучная школьная химия. Она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в сознание. — Ты думаешь, после тебя я могу смотреть на кого-то еще? — в ее голосе впервые прорвалось что-то похожее на боль. — Ты думаешь, эти месяцы для меня были просто… развлечением? Я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, представляя, что кто-то может узнать. Что тебя могут отчислить, а меня — посадить. Я рискую всем, что у меня есть, ради этих украденных минут с тобой. И ты думаешь, я сделала бы это ради «эксперимента»? Оди подняла на нее глаза. В словах Макс звучала такая голая, неприкрытая правда, что ревность начала отступать, оставляя после себя лишь пустоту и стыд. — Но ты улыбалась ей… — прошептала она по-детски. — Я улыбаюсь кассирше в магазине, когда она дает мне сдачу! — почти крикнула Макс, но тут же взяла себя в руки, сжав ее плечи. — Боже, Джейн… Я улыбаюсь, потому что я живой человек на работе! Но эта улыбка… она ничего не значит. Совсем ничего. В отличие от той, что появляется, когда я вижу тебя. Она… она другая. Ты не видишь разницы? Оди хотела что-то сказать, извиниться, но Макс не дала. Видимо, ее собственное терпение лопнуло. Вина, страх потерять ее, отчаяние от этой сцены — все это переполнило ее. Она резко притянула Оди к себе, обхватив ее так сильно, что тому перехватило дыхание. — Я не могу… я не могу, когда ты так выглядишь, — прошептала она, зарывшись лицом в ее волосы. Ее голос дрожал. — Прости. Прости, что заставила тебя так чувствовать. Прости за все эти тайны и страх. Я была идиоткой. Я так боялась испугать тебя, что чуть не потеряла. Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Ее глаза были влажными. Макс Мэйфилд, ледышка, строгий учитель химии, была на грани слез. — Я люблю тебя, — выдохнула она, и слова, произнесенные впервые, повисли в воздухе, как самое важное открытие. — Безумно. Глупо. Безрассудно. Люблю. Только тебя, Джейн Хоппер. Только тебя. И прежде чем Оди успела осмыслить это, Макс наклонилась и поцеловала ее. Но это был не поцелуй страсти или утешения. Это был поцелуй — клятва. Нежный, глубокий, бесконечно печальный и невероятно любящий. Ее губы мягко двигались, словно заново узнавая, запоминая, прося прощения. Оди ответила ей, ее руки вцепились в бока Макс, притягивая ее еще ближе, растворяясь в этом прикосновении, в этих словах, которые смывали всю боль, как волна. Во время этого долгого, неспешного поцелуя, руки Макс начали двигаться. Медленно, почти благоговейно. Она развязала пояс на брюках Оди, расстегнула пуговицу. Движения были нежными, успокаивающими, каждое прикосновение словно говорило: «Вот, смотри, это все еще я. Та, что любит тебя. Только тебя». Она спустила брюки и трусики чуть ниже бедер, и ее ладонь легла на живот Оди, теплая и тяжелая. — Я здесь, — прошептала она, отрываясь от ее губ и целуя уголок рта, щеку, веко. — Я с тобой. Я никуда не денусь. Ее пальцы скользнули ниже, в тот самый теплый, влажный от слез и возбуждения центр. Прикосновение было таким же, как в ее словах — безумно нежным, успокаивающим, полным покаяния. Она не торопилась, не требовала. Она просто водила подушечками пальцев по ее клитору, легкими, едва ощутимыми кругами, изучая каждую реакцию на ее лице, каждое изменение в дыхании. Это была не игра на пределе, а исцеление. Примирение. — Видишь? — шептала Макс, целуя ее шею, мочку уха. — Это только для тебя. Все это. Только для тебя. Оди не могла говорить. Она лишь стонала тихо, в такт этим бесконечно бережным движениям, ее тело, еще недавно сжатое от боли, теперь раскрывалось, как цветок под солнцем. Она обвила руками шею Макс, прижимаясь к ней, чувствуя, как слезы сменяются совсем другими ощущениями. — Можно? — спросила Макс, как когда-то в первый раз, но теперь в этом вопросе была не дерзость, а мольба о доверии, о прощении. Оди кивнула, прижавшись лбом к ее плечу. -Да… пожалуйста… И Макс вошла в нее. Двумя пальцами. Но не грубо и быстро, а медленно, нежно, давая ей время принять каждую миллиметровую долю проникновения. Она входила, как входят в святилище — с благоговением и трепетом. Оди ахнула, ее ногти впились в спину Макс. Это было не так, как раньше. Это было глубже, значительнее. Каждый медленный, плавный толчок был не просто физическим действием, а клятвой, подтверждением сказанных слов. Макс двигалась внутри нее с такой бережной страстью, что Оди казалось, будто она растворяется, превращается в свет, в звук, в чистую, необузданную эмоцию. Она стонала, уже не пытаясь заглушить звуки, прижимаясь лицом к шее Макс, чувствуя, как ее собственное дыхание становится горячим и прерывистым. Макс шептала ей на ухо бесконечные извинения, признания, слова любви, перемежая их нежными укусами и поцелуями в шею, которые сводили с ума. — Ты моя… вся моя… я так испугалась, что потеряю тебя… я люблю, люблю, люблю… Ритм пальцев Макс оставался неспешным, но неумолимым. Она знала ее тело, как свои пять пальцев, и сейчас она вела ее к краю не резким рывком, а долгим, пологим подъемом. Оди цеплялась за нее, как за спасительный якорь в море нахлынувшего наслаждения, которое уже не было просто физическим. Оно было духовным. Оно было слиянием. Она кричала ее имя, когда кончала — не сдавленно, а громко, отчаянно, в рыдании облегчения и абсолютного, всепоглощающего счастья. Судороги, прокатившиеся по ее телу, были долгими и глубокими, вымывая из нее последние капли сомнений и боли. Когда она обмякла, полностью обессиленная, все еще держась за Макс, та осторожно вынула пальцы и крепко-крепко обняла ее. Обняла так, будто хотела впитать в себя, защитить от всего мира. Она прижимала ее к себе с силой, в которой была и нежность, и отчаяние, и бесконечная преданность. — Прости… прости, моя девочка, моя дурочка, моя любовь, — она бормотала, целуя ее в волосы, в лоб, в мокрые от слез ресницы. — Мне нужна только ты. Никогда, слышишь, никогда не сомневайся в этом. Ты — самое безумное, самое прекрасное и самое важное, что случилось со мной за всю мою жизнь. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. Ничто не разлучит нас. Ни возраст, ни дурацкие правила, ни весь этот чертов мир. Оди, приходя в себя, нашла в себе силы обнять ее в ответ, вложив в это объятие всю свою ответную, юную, безрассудную любовь. — Я тоже тебя люблю, Макс, — прошептала она, и слова эти звучали так же истинно, как законы химии, которые та преподавала. — Так сильно, что больно. Я верю тебе. Они стояли так, обнявшись, в тесной туалетной кабинке, пока мир за дверью продолжал свой бег. Но в их мире в тот момент установилась вечность.