Равно нулю

Йокогама в этом месте не просто заканчивалась — она здесь гнила, превращаясь в нагромождение бетона, ржавчины и забытых молитв. Дазай шёл по, так нарекаемому, кварталу Тишины — району, который землетрясение и экономический спад оставили гнить заживо. Это был не просто заброс; это было место, где время совершило самоубийство. Фонарные столбы гнулись, как повесившиеся, из оконных проёмов без стёкол свисали клочья обоев — внутренности разорванных домов. Воздух пах ржавчиной, мокрым гипсокартоном и сладковатой вонью разлагающейся надежды. Прошли ровно две недели как он пропал со всех радаров мафии. Ровно неделя как Мори мысленно четвертуя его, отправлял на поиски своих шестерок, а на седьмой день привлек Коё с Хироцу. Но Дазай не был бы самим собой, если допускал хоть возможность быть пойманным. Ведь тот, кто умеет искать — умеет и прятаться. И если нормальные люди уже давно пришли бы к выводу, что он где-то отбросил коньки — возможно даже на задании — то дотошные и хорошо знакомые с его живучестью босс Портовой мафии и Исполнители были уверены, что Дазай Осаму если и воссоединится со смертью, то только по своей воле и произойдет это эффектно, драматично, так, что не заметить будет не возможно. Наивные. Дазай шел по гребню разлома, где когда-то была улица. Теперь это была вена, вскрытая дрожащей рукой: из земли торчали перекрученные пучки арматуры, похожие на обглоданные ребра доисторических чудовищ. Острова запчастей машин, уже вросшие в асфальт, казались окаменелыми в агонии насекомыми. Воздух здесь был густым от пыли и запаха застоявшейся морской соли. Дазай остановился, глядя в ночное, затянутое тучами небо. Три таблетки плавно перекочевали ему в рот, когда он устало прикрыл глаза. Сломанные плиты перекрытий нависали друг над другом, создавая причудливые, пугающие формы. Разбитое стекло под ногами хрустело монотонно, как счетчик времени, которому нечего считать. Дазай размышлял о том, что мир очень похож на просто плохо сконструированную декорацию. Бог явно был ленивым художником: он нарисовал небо серым, а людей — хрупкими, и бросил их в этот бетонный колодец, чтобы посмотреть, как долго они будут биться о стенки, прежде чем затихнуть. С горечью он осознал, что будь у него, Дазая, такая возможность, то он непременно сделал бы что-нибудь похожее. Но он не Бог, а тот, кто бьется о стенку и такое чувство, что скоро затихнет. Он не выбирал путь. Он позволял ногам нести себя туда, где асфальт трескался причудливыми узорами, похожими на карты несуществующих континентов. Его чрезмерно большой плащ, волочился по пыли, впитывая в себя вековую грязь, но Дазай не обращал на это внимания. Ему нравилось ощущать, как эта вещь и он сам медленно загрязняется, превращаясь в часть этого всеобщего распада. Мысли текли лениво и ядовито, как тёмная вода в заросшем канале. Вот оно, идеальное отражение. Район внутри района. Здесь тоже были планы, архитекторы, жильцы. А теперь — только ветер, гуляющий по комнатам, где когда-то люди спорили о любви и деньгах. Всё закончилось трещиной в фундаменте, как и всё всегда заканчивается. Просто где-то трещины заметнее. Он поднял с земли обрывок старой газеты. Бумага была настолько ветхой, что рассыпалась в пыль прямо в его ладонях. Скрип качающегося на ветру листа кровельного железа где-то вдалеке звучал как плач. Или как смех. В этом районе это было одно и то же. Дазай заприметил интересную заброшку с отсутствующими окнами и дверьми на балконы. Здание вообще словно только начали строить, но не закончили и теперь остались только голые стены. Чем-то оно его зацепило. Через колючки, которыми зарос вход в подъезд, Дазай попал на первый этаж. Переступая разбитые бутылки от саке, он завернул за угол и в конце коридора заметил лестницу ведущую на верхние этажи. Так он оказался на крыше, что обдувалась резким ветром холодившего покрасневшие щеки и вызывающий толпы мурашек. Стоя на парапете и охватывая взглядом такую часть Йокогамы, мысли об Оде сами пришли в его голову. Они не были громкими — они были как тонкий слой пыли на всём, к чему Дазай прикасался. Ему невероятно сильно хотелось увидеть друга, что наверняка искренне переживал о нем, но несмотря на всю эгоистичность натуры Дазая, это было бы уже слишком. Из-за него единственный небезразличный ему человек страдать не должен. И так уже пять коротких жизней, которые должны были стать главами в чьей-то книге, превратились в короткую вспышку и запах гари. Одасаку хотел написать о том, как жизнь имеет значение, но вместо этого без его на то воли был написан сразу финал истории их кровью. Одасаку всегда говорил, что не хочет убивать, что любая жизнь имеет ценность. Но вот Дазай здесь, смотрит на этот хаос и видит только подтверждение своей правоты. Жизнь — это ошибка, которую люди искупают каждым вдохом. В общем-то, и Одасаку тоже не станет и, казалось бы, в чем смысл так цепляться за него? Не лицемерно ли это со стороны Дазая? Но ведь у него никогда не было того, жизнь которого бы он ценил. Каждый человек оценивался им с точки зрения полезности. Ода же был другим, он единственный напоминал Дазаю о его человечности. И… наверное, самому Дазаю было просто интересно, какого это — беречь. Дазай сел и свесил ноги в пустоту. Под ним была бездна из мусора и теней. Сам Одасаку теперь неразрывно связан со смертью, убирая ее последствия. Но главное, что он жив и таковым и останется, если Дазай не наделает глупостей. Смерть не должна быть такой сложной как жизнь. Она должна быть естественной, как падение листа. Но почему-то этот мир вцепляется в него своими костлявыми пальцами, заставляя возвращаться в кабинет Мори, слушать приказы, выполнять их и делать вид, что Дазай всё еще часть этого спектакля. Ветер шевельнул полы его длинного плаща. На мгновение Дазаю показалось, что если он сейчас закроет глаза и просто подастся вперед, то не упадет, а просто растворится, станет частью этой вечной тишины. Но он не шелохнулся. Дазай просто сидел и смотрел, как тени удлиняются, заглатывая остатки заброшенного района, пока весь мир не превратился в одну сплошную, неразличимую тьму. Слегка прикрыв глаза от колючего ветра, что развевал волны его непослушных, торчащих волос, Дазай достал лезвие, что всегда было с ним. Осмотрел его на остроту и отложил рядом с собой на парапет. Изящные пальцы плавно потянулась к запястью другой руки и нервно, почти грубо, принялись снимать уже потемневшие бинты. Толстый слой марли со стороны походил на белую ленту, что резвилась в такой ветер, едва не запутываясь. Когда изрезанное запястье показалось его взору, Дазая тут же пробил озноб: кожа, не привыкшая к контакту с окружающей средой тут же передала холод всему телу. Вздохнув, Дазай приложил лезвие к запястью и прислушался к своим чувствам. Как ни странно, пустота заменила их. Дазай не чувствовал ничего и, казалось, это должно пугать, но он лишь до крови прикусил губу. Не уводя взгляда, он полоснул по запястью и тут же из раны засочилась густая кровь. Она скапливалась алыми шариками и, выждав момент, стекала тонкими реками по запястью. Дазай удовлетворенно заметил, что боли не ощущает благодаря проглоченным лекарствам. Внимательный взгляд, который Дазай почувствовал на своей спине, заставил его медленно поднять голову не оборачиваясь и едва заметно нахмуриться. — Самоубийцы… обожаю, — вдруг раздался заглушенный чем-то мужской голос, в котором, однако, было ясно слышно приятную хрипотцу. — С вами всегда меньше мороки. Дазай сжал окровавленную руку в кулак, поднялся на ноги и расслабив лицо обернулся. Тень скрывала фигуру человека, чей взгляд пробирал Дазая насквозь, давая понять, что ему не причудилось. —А ты не любишь идти по легкому пути, — лукаво промурлыкал Дазай, пытаясь высмотреть человека и спрыгивая с парапета на крышу. — Жаль только, что я не пытался умереть. Он словно почувствовал как тень скептически обвела взглядом его руку. — Ох, — выдохнул он понимающе приложив руку к груди, словно действительно забыл или не знал, как выглядит его рана со стороны и принялся заверять. — От такого я точно не умру, к всеобщему счастью. От такой наигранности в каждом движение и слове тень цокнула и наконец оттолкнулась от стены, прошелестев на свет. Взору Дазая предстала фигура облаченная в черную ткань с головы до ног. Ни одного открытого участка кожи, на руках перчатки, на лице маска, на голове капюшон. Даже глаз не видно. Дазай на это лишь лукаво хмыкнул. А потом тьма ожила. Ассасин не просто напал — он обрушился на него сверху, словно сгусток черного дыма. Плащ развеялся и показался силуэт, что был полностью скрыт облегающим темным одеянием. Ни одного лишнего ремешка, ни одной детали, которая могла бы издать звук. Дазай едва успел отшатнуться, когда лезвие, зажатое в руке нападавшего, прочертило тонкую полосу в воздухе там, где секунду назад была его шея. — Впечатляет... — с насмешкой выдохнул Дазай, отступая на шаг. Ассасин не ответил, а продолжал двигаться с пугающей точностью. Каждый прыжок, каждый поворот корпуса был выверен до миллиметра. Он буквально скользил по воздуху, игнорируя инерцию. В какой-то момент убийца пробежал по вертикальной стене, оттолкнулся и, совершив идеальное сальто, нанес серию молниеносных ударов ногами. Дазай блокировал их, чувствуя, как от каждого столкновения по рукам проходит вибрация колоссальной силы. Исполнитель уже тяжело дышал, но не мог не задаться вопросом, а не одаренный перед ним человек. Ассасин каким-то образом один сумел найти Дазая, когда целая мафия не в состоянии; Дазай за все это время даже не допустил мысль, что за ним без устали следили; Исполнитель не видел как тот подошел к этому зданию, хотя вид открывался прямо на подъезд и главное — он его не услышал. Дазай, который с юности был слитен с криминальным миром Йокогамы, не заметил за своей спиной наемного убийцу. На секунду, он даже в себе разочаровался. Если бы Дазай был настолько беспечен, давно был бы убит где-то в подворотне. Число его врагов могло соревноваться только с числом врагов Мори, если не больше. Ведь глупцов, что не понимали мотивов его убийств заключающихся в приказах босса, было не счесть. Вероятно, по этой причине его смерть заказывали в два раза больше. Демонический вундеркинд, а теперь уже Демон — так его называли. А этот мальчишка, как заключил Дазай, ссылаясь на рост, нашел его как давно забытый под кроватью носок… Это не дело. Уязвленное эго вопило разобраться с наемником как и с другими пришедшими по его душу, да вот не задача: тот явно превосходил их в тысячу раз. Невероятно — мысль пронеслась в голове Дазая, когда он увернулся от удара ногой в голову, почувствовав, как воздух разрезало прямо над ухом. — Каждая мышца, каждый изгиб тела — оружие. Это не просто мастерство, это искусство, доведенное до абсолюта. Это был вихрь смертоносной грации. Он двигался не просто быстро, а невозможно быстро, словно пространство вокруг него сжималось и расширялось по его воле. Каждый удар, выпад был выверен на столько, что Дазай едва успевал уклоняться. Лезвие кинжала, казалось, само находило его жизненно важные точки, рисуя смертельный узор в воздухе. Дазай отступал, уклонялся, парировал, чувствуя, как его собственные движения становятся почти танцем под давлением этой идеальной, безжалостной машины убийства. Он знал, что этот противник превосходит его в физической силе и скорости во много раз, но почему-то не хотел все это прекращать. Можешь, вновь взыграла сущность суицидника. Внезапно, убийца совершил рывок, который Дазай не успел просчитать. Наемник оказался за спиной, захватил руку Дазая в болевой прием, развернул и прижал его к бетонной стене, приставив кинжал к горлу. Холодная сталь коснулась бинтов на шее. Дазай замер, задержав воздух, что и так уже распирал легкие и смотрел сверху вниз прямо в глаза напротив. Через узкую прорезь маски, на расстоянии всего пары сантиметров, на него смотрели сами небеса. Пронзительный лазурный цвет, настолько яркий и чистый, что он казался искусственным, невозможным в этой грязной реальности. Они сверкали из-под маски, как два драгоценных камня, брошенных в угольную шахту. — Может быть, — вдруг начал Дазай, прерывая эту искрящую тишину, — совершим парное самоубийство? Я тебя подожду. Глаза напротив недобро блеснули. — А? — непонимающе протянул юноша из-за маски и плотнее прижал нож. Дазай хрипло выдохнул, стараясь не делать лишних движений и при этом умудрился пояснить: — Ну, полагаю ты еще слишком маленький для меня. Прокуренным голосом меня не проведешь. Дазаю показалось, что температура вокруг них резко возросла, хотя куда уже больше. По его виску медленно скатилась капля пота. В глазах ассасина же вдруг разгорелся самый настоящий пожар. Замечая эмоции, которые горят в нем, ощущая их своей кожей словно они были осязаемые, Дазай пил их подобно жаждущему в пустыне. — Мне двадцать один, придурок, — неожиданно ровно произнес наемник, поудобнее прихватив оружие. — И теперь я точно убью тебя. Но Дазай вдруг… всхлипнул. Он жалобно сложил бровки домиком и задыхаясь от нахлынувших чувств проскулил: — Нет, умоляю! У меня семья! Я не знаю кто Вас отправил, но уверяю! Мне приказывали совершать все те ужасные вещи. Дазай Осаму угрожал убить моих дочек. Прошу Вас, они же совсем крохи, я не мог иначе! Наемник ошалело моргнул: — Кто?.. — Шутка! — громко воскликнул Дазай и дернул человека напротив на себя поменяв их местами. — Надеюсь, Ваше Величество не в обиде? Теперь Исполнитель прижимал ассасина к стене всем телом, плавно выхватывая кинжал из замершей ладони обернутой в перчатку и задирая рукав кофты. Он коснулся кожи запястья проверяя на наличие способности и хищно улыбнулся, когда понял, что ничего не чувствует, а значит наемник теперь точно проиграл в его ловушке, еще и без способности. А вот в голубых глазах напротив не тлело поражение, что точно бы расстроило Дазая, но не сейчас, не в этот миг. Убийца застыл каменным изваянием и, казалось, задержал дыхание. Длинные медные ресницы трепетали, а глаза по-оленьи расширились. Дазай не произнес ни слова засмотревшись на пару секунд. В следующую секунду его живот прошило острой болью и он резко втянул воздух, согнувшись. Ассасис оттолкнул его ногой и Дазай повалился на холодный бетон, зажмурив глаза. Чужое оружие выпало из его рук, но его владелец не поднял его, а не теряя времени развернулся к парапету. — Счастливо подохнуть, суицидник. Чао. — И спрыгнул с девяти-этажного здания. Дазай словно утопающий забрыкался, кое-как поднялся на ноги и шатаясь, едва не падая побрел к парапету. Упал на колени и выглянул вниз. Никого. Как испарился. Тяжело дыша он прикрыл глаза и прислонился спиной к бетону, откидывая голову. Ветер перестал ощущаться таким холодным. В нескольких метров от него лежал кинжал и он торопливо поднял его, вглядываясь в старую, немного покоцанную временем гравировку. Что-то необычное, он бы даже сказал, экзотическое. Таких узоров, что перетекали от стальной рукояти позолотой на лезвие он еще не видел. Вспоминая цвет глаз, Дазай пришел к выводу, что наемник не японец и, вероятно, оружие не местное. Его называют Королём, но никто не знает почему. Одни говорят — из-за непоколебимой, аристократичной жестокости. Другие — потому что он будто бы правит незримым королевством теней. Третьи шепчут, что это насмешка, дань какому-то старому, забытому всеми прозвищу из его прошлого. Настоящего имени не знает никто. Оно стёрто, как надпись на надгробии, засыпанном временем. Никто не знал о том одаренный ли он, каким оружием предпочитает лишать жизни, как именно он это делает. Медленно, жестоко и распробывая или же быстро, отточенно и равнодушно. Является ли он насилием или милосердием. Какое время предпочитает для убийства и где наибольший риск быть пойманным его сулящим смерть взглядом. Мало кто знал, как с ним связаться. И никто не знал, как он выглядит, потому что все с кем свела его судьба были мертвы без исключения. Но Дазай уверен — это был он. Дазай спрятал оружие в складках плаща и похромал к лестнице. Острая, режущая улыбка не сходила с некогда уставшего лица.

***

В штабе Дазай тут же наткнулся на разъяренную Коё, которая едва ли не за ухо потащила его к Мори, не обращая внимания на побледневшее лицо и окровавленную одежду. После выдуманной легенды о том, что его исчезновение было стратегическим ходом в поисках необычного одаренного – о котором Дазай, на самом деле, и не задумывался до этой минуты – и гарантий того, что босс получит свою игрушку, Мори провел ему еще часовую лекцию. С опухшей головой и обильной потерей крови Дазай, пошатываясь, побрел в лазарет, успевая заметить торопливых шестерок, что спешили почистить после него пол от крови в том месте кабинета босса, где он стоял. Видимо, Мори предусмотрительно вызвал их сразу. Дазай успел усмехнутся предсказуемости босса, когда сознание решило покинуть его окончательно и он тряпичной куклой позорно рухнул прямо в коридоре злосчастного этажа. Очнулся Дазай уже в больничной рубашке, таких же штанах, и в более удобной позе. Едва приоткрыв глаза, он тут же зажмурился от такого знакомого света больничных ламп. Исполнителей лечили в особом отделении лазарета, находившегося в штабе мафии, потому здесь всегда царила тишина. Все это место в целом на деле не для исцеления. Это ремонтная мастерская для человеческого мяса, состоящего на службе у мафии. Здесь не лечат душу и не спасают жизнь из милосердия. Здесь чинят оружия, чтобы оно могло снова работать. Или, если починка нецелесообразна, утилизируют — тихо и без следов, спустив «брак» через тот же сток в полу, что отводит кровь и антисептик. Лазарет — это самое честное место в империи Мори. Здесь сняты все маски, вся мишура власти и денег. Остаётся только голая, физиологическая правда: плоть рвётся, кости ломаются, и за всё надо плачать болью и страхом. И тот, кто выходит отсюда живым, уже никогда не будет прежним. Он будет носить в себе частичку этого места — его запах, его холод, его безжалостную ясность. И это, пожалуй, самая страшная рана из всех. Совершив вторую попытку осмотреться, Дазай из щелочек разглядывал обстановку вокруг и вдруг дернулся, садясь на медицинской кровати. Голова тут же отозвалась болью и он едва слышно застонал. Болело в целом все тело, особенно живот и рука, которую уже полностью перевязали бинтами. Как-то раз он угрожал медикам жестокой смертью, если на его запястьях и шее не будет бинтов на время нахождения среди этих белых стен и те с того момента всегда следуют его приказу, несмотря на то, что убивать Дазай никого не собирался. Его угрозам верил каждый и иногда, как сейчас, это шло ему на руку. На тумбе, что находилась совсем близко лежали его постиранные вещи и Дазай расслабленно выдохнул. Кинжал он — по неосознанным им самим причинам — спрятал в одном из кустов по дороге в штаб. Ему не хотелось, чтобы его кто-то видел. Не хотелось, чтобы хоть одна душа знала, что его смерть заказали «Королю», но он выжил. Внезапно к нему забежал медперсонал и он в который раз пожалел, что не находится в своем транспортном контейнере и самостоятельно не обрабатывает раны, как обычно и делал. Врач задавала вопросы на которые Дазай лениво отвечал, а после над ним щебетали очаровательные медсестра, но после одного пустого взгляда кинутого на них и те удалились с пожеланиями скорейшего выздоровления. Дазай хрипло усмехнулся. На стуле для посетителей, который Дазай сразу заметил, и который, к несчастью, стоял слишком близко к кровати, лежала книга. Дазай с обреченным вздохом взял ее в руки, стараясь делать минимальные движения, особенно торсом. Разумеется, Мори решил поиздеваться и оставил ему почитать одну из своих книг по «инфекционным болезням». При мысли о том, что Огай сидел так близко и изучал своими винными глазами Дазая в таком уязвленном состоянии становилось тошно. Дазай отшвырнул уже давно прочитанный учебник и непокидающее мерзкое чувство сподвигло его все же подняться, предварительно выдернув иглы с трубками из тела. Он медленно, прикусив губу от боли, поднялся под звуки пищащих приборов и подхватив одежду. Но не успел он сделать и пару шагов, как в палату ворвались, словно настоящие герои, люди в белых халатах и насильно уложили его в кровать. — Дазай-сан, просим прошения, но это приказ Мори-сана… Оставшись снова один Дазай закрыл глаза и тихо вдохнул. Задержал воздух и выпустил его сквозь стиснутые зубы. Ему находится здесь еще неделю, до того, как рана полностью не заживет. Но от работы его никто не освобождал, потому придется выполнять ее отсюда, что очень неудобно. К счастью у Дазая был человек, что будет его глазами снаружи. Зажав кнопку вызова медперсонала, Дазай дождался медбрата и коротко без приветствий приказал: — Позови ко мне Акутагаву-куна.